Текст книги "Баланс столетия"

Автор книги: Нина Молева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 37 страниц)

NB

1940 год. 2 февраля были расстреляны Всеволод Мейерхольд и журналист Михаил Кольцов. Их тела сожгли в крематории. Прах сбросили в общую яму пятиметровой глубины на Донском кладбище. Позднее там была установлена плита с надписью: «Общая могила № 1. Захоронение невостребованных прахов с 1930–1942 включ.».

29 марта. Из доклада В. М. Молотова о внешней политике правительства на VI сессии Верховного Совета СССР первого созыва: «Крутой поворот к лучшему в отношениях между Советским Союзом и Германией нашел свое выражение в договоре о ненападении, подписанном в августе прошлого года. Эти новые, хорошие советско-германские отношения были проверены на опыте в связи с событиями в бывшей Польше и достаточно доказали свою прочность. Предусмотренное еще тогда, осенью прошлого года, развитие экономических отношений получило свое конкретное выражение еще на августовском (1939 г.), а затем и февральском (1940 г.) торговых соглашениях. Товарооборот между Германией и СССР начал усиливаться на основе взаимной хозяйственной выгоды, и имеются основания для его дальнейшего развития».

12 мая газета «Правда» опубликовала сообщение ТАСС: «Германское информационное бюро передает, что первый день операций германских войск на Западе, как видно из сообщений верховного главнокомандующего германской армии, прошел под знаком успешных нападений германской авиации на неприятельские объекты военные и аэродромы. Агентства „Гавас“ и „Рейтер“ передают, что германская авиация разрушила жилые дома, фабрики и вызвала жертвы среди мирного населения. Эти агентства утверждают, что Германия перешла к тотальной войне. Все эти сообщения, как заявляют в германских кругах, преследуют исключительно пропагандистские цели. В действительности Гитлер издал германской авиации приказ бомбардировать только военные объекты. О тотальной воздушной войне в том смысле, в каком о ней говорят враги Германии, не может быть и речи. Но германская авиация ответит на попытки противника превратить войну в тотальную во много раз превосходящим ударом».

12 мая газета «Пионерская правда» наряду с рассказом о походе Александра Македонского в Индию – для любителей истории, статьей о редком атмосферном явлении – огнях святого Эльма, советами знаменитой балерины Екатерины Гельцер молодым танцорам, отчетом о смотре детского художественного творчества в Киеве с хоровым исполнением песни «Про батька народного, про Сталина ридного» опубликовала краткое сообщение: «На северо-западе Европы, на берегу Северного моря, расположены две страны: Бельгия и Голландия. Между границами Германии, Франции и Бельгии лежит маленькая страна Люксембург. В особом сообщении, так называемом меморандуме, германское правительство объявило правительствам этих стран, что оно отдало войскам приказ перейти границы этих государств. В меморандуме говорится, что такие действия германского правительства вызваны тем, что Англия и Франция готовили наступление на Германию через Бельгию и Голландию».

* * *

Ходить в школу становится все труднее. Военная истерия вспыхивает на каждом уроке. «Нам с Германией придется защищаться!», «Сегодня удар на себя приняла Германия, завтра может наступить наша очередь», «Спасибо Гитлеру – сумел опередить врагов, а не то…», «Готовиться, готовиться каждый день! Враг рядом, враг не дремлет!» Какой? Само собой разумеется, англичане, французы и еще всякие разные.

Поэтому тренироваться в тире – каждый должен иметь значок ворошиловского стрелка. Прыгать, бегать, метать гранату – это для значка «Будь готов к труду и обороне». А если удастся – получить значки всех степеней. Значок «Готов к санитарной обороне» – это для девочек. И еще строевая подготовка. И – «песню – запевай!»:

 
Гремя огнем, сверкая блеском стали,
Пойдут машины в яростный поход,
Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин
И первый маршал в бой нас поведет!
 

Решение пришло неожиданно. После прочитанного в газете необычного объявления: «Прием в экстернат. Занятия как в институте. Система зачетов. Свободное посещение». Свободное? После школьной казармы? Только бы нашлись деньги!

Дома в гостях худощавая старая женщина. Кипенно-белая прическа. Открытый лоб. Тонкие черты лица. Руки в манжетах из стареньких, но настоящих валансьенских кружев. «Московская Венера» на парижском конкурсе красоты. Тетка Лидии Ивановны, так неохотно оставляющая свой закуток в бывшем собственном доходном доме напротив церкви Успения на Вражке.

Беспокойно перебирающие платок пальцы. Пятна румянца на пергаментных щеках. «Вчера была панихида. По Мейерхольду – в день его ангела…» – «Как панихида? Но ведь он…» – «Его больше нет. Так сказали. Актеры…»

У тетушки Анны Петровны особенная жизнь. «Лишенка» – лишенная всех прав, бывшая владелица домов и заводов, она не может работать нигде: запрещено! Тем более получать пенсию. Если бы не церковь – она стоит у свечного ящика. И если бы не… бега. Давняя страсть к лошадям и – что греха таить! – к тотализатору неожиданно обернулась источником существования. По старой памяти конюхи нет-нет да и подсказывают нужные номера. Так удается сводить концы с концами. На этот раз известие приходит из церкви, и сомневаться в нем не приходится.

«Боже мой, ведь за тебя хлопотал Мейерхольд!» На лице Лидии Ивановны безысходная усталость: опять хлопотать, опять метаться. «По-моему, я нашел выход. Смотри – экстернат. Вот только деньги…» Лидия Ивановна облегченно смеется: только-то и всего! Кто знает откуда, но деньги непременно должны найтись. И вообще хватит этой проклятой школы. Хватит!

NB

1940 год. 28 мая. Состоялся суд над авиаконструктором А. Туполевым и его сотрудниками. После суда Туполев отправил письмо Л. П. Берии:

«Народному комиссару внутренних дел Л. П. Берия от Туполева А. Н.

8 июня с.г. мне объявлено решение Военной коллегии, которым я признан виновным и осужден к 15 годам лишения свободы, к 5 годам поражения в правах с конфискацией имущества. Никогда не занимаясь никакой антисоветской деятельностью, я не совершил ни одного поступка против Советской власти и никакого акта вредительства или диверсии, я никогда и никому не давал никаких шпионских сведений. Все вынужденно мною подписанное под угрозами, как по отношению ко мне лично, так и по отношению к моей семье, является ложным и в действительности ничему не соответствует. Всю свою жизнь я честно работал на пользу Советской власти, и мне удалось создать конструкции целого ряда самолетов, торпедных катеров и других аппаратов, которые были приняты на вооружение Красной Армии. Ряд пассажирских самолетов моей конструкции состоял и состоит на гражданских воздушных линиях…»

1 октября. Из дневника М. М. Пришвина.

«Надо помнить на каждый день, независимо от того, хорошо тебе или плохо, что люди нашей страны живут тяжело и выносят невыносимое».

2 октября. Там же.

«…Как, например, трудно убить человека по своей личной воле: личное сознание огромнейшего большинства людей не допускает убийства. Но стоит сюда внести между мною и личностью убиваемого ЗАКОН, стоит законом снять вину, значит, обезличить акт, значит, механизировать отношения людей, – и только редчайший человек откажется нажать пуговку от провода к электрическому стулу».

13 октября. Там же.

«Последний нажим НАДО будущего на ХОЧЕТСЯ, т. е. на личность, на настоящее выразился в закрепощении служащих, в обуздании молодежи, всех художников, всех, у кого еще остается надежда через личное ХОЧЕТСЯ выйти из необходимости государственного НАДО. И замечательно, что сами профессора, художники, вся высшая интеллигенция, страдая лично от принуждения, не могут отказаться от справедливости всех принудительных мер в отношении студентов, рабочих и пр. „Ничего не поделаешь“ в отношении государственного НАДО и „хоть денечек, да мой“ в отношении себя. Так все и совершается в мире наивных существ, определяющих свое бытие на иллюзии своего личного „я“, своего земного короткого ХОЧЕТСЯ. Но существует личность человека, независимая от человека, и жизнь, не определяемая физической конечностью. Многие подозревают существование такой личности, и в беде своей косятся в ту сторону».

6 августа был арестован биолог, генетик, автор учения о биологических основах селекции растений, директор генетической лаборатории в Москве, академик Николай Иванович Вавилов. 12 августа состоялся его первый допрос во внутренней тюрьме НКВД (Лубянке) следователем Хватом. 20 августа Вавилов подписал свою вину. До июля 1941-го находился в Бутырской тюрьме, в камере № 27, где содержалось 200 человек.

* * *

…Детские праздники. Весной 1941-го их было много. Пышных. В лучших залах Москвы. С почетными гостями со всех концов света. С отчетами на целые газетные развороты. Общий восторг от «счастливого детства», нового поколения, которому «идти», «достигать», «преодолевать», заставлял забыть о тенях войны, мелькавших в печати, о гуле артиллерийских канонад и бомбежек в Европе. За ним незамеченным остался и промелькнувший в печати указ Президиума Верховного Совета от 30 января 1941-го за подписью «всесоюзного старосты», как называли Калинина, «о присвоении наркому внутренних дел товарищу Лаврентию Берия звания генерального комиссара Государственной безопасности».

Теперь на праздниках вводился двойной конферанс: русский – немецкий. Немецкий танец. Немецкие песни. Даже стихи (кроме Гейне!). В школах немецкий был единственным иностранным. Редчайшее исключение представлял французский.

30 апреля – городской первомайский пионерский костер. Полный зал. Главный гость – находящийся в эмиграции руководитель венгерской компартии Матиас Ракоши. Чтение хором:

 
Так тверже кремня, закаленнее стали
Мы сменой должны вырастать боевой,
Чтоб с кличем победным: «Да здравствует Сталин!»
Пойти в наш решительный бой!
 

Против кого – оставалось по-прежнему непонятным. Во всяком случае, не против фюрера. До начала войны оставалось пятьдесят три дня.

Сорок два дня до войны – начало Всесоюзного лермонтовского конкурса. Нина Станиславовна Сухоцкая: «Боже, неужели опять, как с Пушкиным: начнут брать? Но кого же теперь?» Кржижановские: «Тех, кто успел подрасти. Или не успел умереть».

За потаенным пасхальным столом Софья Стефановна сообщает, что всем учителям поручено срочно составить списки учеников – по национальному признаку. Кроме представителей союзных и автономных республик. Списки должны быть сданы до окончания учебного года.

Шестнадцать дней до войны – пышнейший общегородской бал по случаю окончания учебного года пятыми-седьмыми классами. Обязательные белые шелковые платья для девочек, костюмы для мальчиков. Конферанс концерта на русском и немецком языках. И стихи Сергея Михалкова:

 
Спит Москва. В ночной столице
В этот поздний темный час
Только Сталину не спится,
Сталин думает о нас…
 

Девять дней до войны – бал-карнавал, посвященный общему окончанию учебного года. Снова строки Михалкова. Теперь уже в немецком переводе. Выступление заведующего городским отделом народного образования. Война скоро кончится. Справедливость восторжествует. Английские и французские агрессоры получат должный урок. Если понадобится, мы поможем! Так сказал товарищ Сталин.

…Стол под молодыми елками. Поздний воскресный завтрак. Солнечное тепло. Стук дятла на соседней березе. Смех за забором. Кржижановский с охапкой кувшинок – только что с озера. Дымок самовара. Ветер в стираной бахроме привычной скатерти.

«Слава богу, конец занятиям. Пора оторваться от города». – «О чем это вы вчера толковали со студийцами?» – «О школе. Пора с ней кончать. В Каретном Ряду открылся хороший экстернат». – «А дальше?» – «Там будет видно».

Софья Стефановна готова возражать. Дядя Сигизмунд смеется: «А что, если надоело? Просто надоело. Нельзя же тратить всю жизнь по принуждению». – «Это у нас-то?» – «Ну и что. Альтернатива проста: или обстоятельства подчиняют нас себе, или мы им противимся. Ради собственного достоинства».

У калитки Тезавровские с Васей. Сын Белого мавра: с яркими серо-голубыми глазами, копной вьющихся льняных волос, худощавым, всегда смеющимся лицом. Начал учиться в консерватории – хороший баритон. Бросил ради летной школы. Теперь летчик-истребитель. В первом отпуске.

«О чем толк?» – «Нине, видите ли, надоела школа». – «Так надо уйти». Софья Стефановна вспыхивает: «Ты бы, Вася…» – «Тетечка, неужели вы хотели бы вернуть меня в консерваторию?»

Звон посуды. Новый самовар. Патефон у соседей. Скрип калитки. Четыре смущающихся паренька с велосипедами – одноклассники Нины. Без приглашения и предупреждения. «Отправляйся встречать гостей. С велосипедом. Побродите где-нибудь…»

И уже на машинах: «На железнодорожной платформе радио говорило: в двенадцать будет важное сообщение…» – «Сейчас без четверти. Надо подъехать послушать. Оттуда и до озера близко». – «Ну, если так…»

…Пыль. Серая пыль. На вагонах проносящихся электричек. На платформе железной дороги. На листьях акаций у переезда. На ступенях превращенного в магазин барака. На рекламе кинотеатра. На земле тесного базарчика. Нет, не то – на лицах. На лицах собирающихся людей. Толпа густеет. Подтягивается к столбу с путаницей проводов и черным раструбом репродуктора.

Молчание наливается угрозой. Может быть, потому, что нет песен. Немой репродуктор подрагивает от проносящихся поездов. Кто-то смотрит на часы. Наконец…

«Граждане Советского Союза…» – без сигнала точного времени. Без привычного перезвона кремлевских курантов. «Дорогие братья и сестры…» Чей-то голос на выдохе: «Братья… Плохо. Ой, плохо…»

Сегодня. В четыре часа утра. Подлое нападение. Авиация. Танки. Наши погранзаставы пытаются сопротивляться. Продвижение по территории…

Опоздавший: «Кто? Кто это?» – «Известно кто, немцы». – «Но как же – ведь…» – «Вот тебе и ведь. Свою голову иметь надо. Кто еще кроме них, проклятых». – «Господи, что-то будет, что будет…»

И еще про боеготовность. Про заранее продуманное отступление. Про то, что все равно враг будет разбит.

Четверо мальчишек-одноклассников. И как прозрение – со старыми лицами. Какими станут. Или – не станут. Никогда. Татарин, занимавшийся по классу скрипки. Еврей, мечтавший о профессиональном боксе и уже заработавший свернутый на сторону нос. Голубоглазый русский хулиган из привокзального московского района. Высокий немец из известной с петровских времен династии зоологов и ботаников. Ему одному будет суждено выжить. Потому что из специальной воинской части его отправят в Сибирь. Как неблагонадежного. Почти врага. Что из того, что всем по шестнадцать. Смерть и тюрьма не знают возраста. В тот день они уехали в Москву с первым же поездом.

На даче уже нет Васи: вернулся в часть. «Что же будет?!» Софья Стефановна с окаменевшим лицом: «Швабы. Несколько лет». – «Лет?!» – «С ними всегда так. Пока все не будет в руинах. Не обманывай себя – ваша юность не состоялась».

NB

1941 год. 22 июня Москва объявлена «находящейся в угрожающем положении». Везде затмение. Жителям предложено обезопасить дома: проклеить тряпочными лентами крест-накрест оконные стекла, закрыть витрины нижних этажей мешками с песком. Всю учащуюся молодежь, школьников и неработающих женщин направляют на строительство земляных укреплений, рытье окопов вокруг Москвы и на дальних ее рубежах.

* * *

Приказ о направлении на земляные работы касался школьников старших классов. В экстернате дело ограничилось маленькой запиской с адресом призывного пункта – для желающих. Кузнецкий Мост. Рядом с Центральным Домом моделей. Третий этаж. Никто никого не обязывал. Элигиуш пошел сам.

Поезд уходил с Киевского вокзала вечером. Мальчишки в светлых рубашках. Сандалиях и тапочках. Без формы. Без оружия. Без продовольствия. Никто не знал, куда едут. Как оказалось, не знал и зачем. Просто еще один эшелон в сторону стремительно катившегося к Москве фронта… даже не фронта – немецкого вала. О сопротивлении молчало даже радио. Дикторы не успевали (не должны были успевать?) перечислять оставленные города.

В Белоруссии московских школьников никто не ждал. Об окопах не было и речи. Немецкие части спокойно двигались по всем основным дорогам. Вдоль дорог, лесами и полями, вслед за немцами пробирались советские солдаты из уже разбитых частей.

Кому-то пришло в голову выставить и тем и другим заслон из московских мальчишек. И уголовников – только что выпущенных из тюрем заключенных. Это они учили школьников спать на земле, подложив под себя еловые ветки, и выменивать у крестьян еду на пиджаки и рубашки – на все, что можно было с себя снять. Белорусы ненавидели ополченцев за Москву, которая столько лет держала их впроголодь, за расцвет советского быта, о котором кричали газеты и радио. И которого им не довелось увидеть. О кружке воды не приходилось и мечтать.

В первый бой они вступили почти без оружия. Потом надо было его снимать с убитых, подбирать брошенное вдоль дорог. Скрываясь от немцев и самолетов. Штурмовики на бреющем полете гонялись за мечущимися по полю одинокими фигурками. Они стреляли без промахов. Почти всегда. Ночью в сторону Москвы летели бомбардировщики. Через час-другой возвращались с облегченным гулом. Было ясно: их груз остался в Москве.

Через полтора месяца Элигиуша погрузили в грузовик с ранеными: контузия, газовая гангрена, ранение. На дне грузовика не было ничего, даже соломы. Если выживешь в многочасовом пути до Москвы и первых эвакогоспиталей – без воды, перевязок, медиков, если не появится в небе очередной штурмовик. Белый флаг с красным крестом не вывешивался. За ним немецкие летчики охотились в первую очередь. Седой водитель посоветовал в случае чего накрывать головы, чтобы сверху не разобрать было лиц: «Авось подумают, какой мусор».

NB

1941 год. 21 июля в 22 часа 08 минут в Москве была объявлена первая воздушная тревога, которая продолжалась шесть часов. Налет вызвал 11 666 пожаров. Было убито 130 человек, тяжело ранено – 241, легко ранено – 421. Без жилья осталось 7845 человек.

…Гул. Утробный, неумолимо нарастающий гул. Обессиливающий. Лишающий воли и сознания. И удар в рельсу. Звонкий. И растерянный. Один. Другой. Третий. За ним мелкая отчаянная дробь. Все чаще. Все быстрее. Тревога! Воздушная тревога! Вот… сейчас…

Прямо над головой, над верхушками сосен бортовые огни самолетов. Они даже не считали нужным их гасить! Первая волна. Через считаные минуты (или так только показалось?) – вторая. И с тем же промежутком еще, и еще, и еще…

В стороне от Москвы ослепительные ленты прожекторных лучей. Мечущихся. Скрещивающихся. Снова разбегающихся. Далекая строчка зениток. И уверенное уханье – бомб, конечно же бомб! Как скоро начнешь их различать: 250, 500 и почти невероятно – 1000 килограммов. Ухо различает и типы самолетов. Разве спутаешь «фокке-вульф» с «мессершмитом»! И у смерти есть свои портретные черты, которые входят в сознание помимо твоей воли.

Зарево над городом поднимается все выше. Ярче. Всю ночь. Только когда рассвет переходит в солнечное утро, последние тени над соснами отправляются в обратный путь. Четыре часа десять минут. Все!

С первой же электричкой – если они будут ходить! – в Москву.

NB

1941 год. 23 июля. В 16 часов в районе станции метро «Арбатская» была сброшена однотонная фугасная бомба. Попытки людей укрыться в метро привели к панике, во время которой были насмерть задавлены 46 человек.

9 июля состоялся суд над Николаем Ивановичем Вавиловым, длившийся несколько минут. Приговор – высшая мера наказания. Экспертизу «вражеской» деятельности обвиняемого проводили профессор И. Якушин, заместитель директора Всесоюзного института растениеводства М. Хаджинов, аспиранты Г. Шлыков и С. Шунденко. Расстрел был отложен на полтора года.

16 августа приказом Верховного Главнокомандующего, подписанным и начальником Генштаба Г. К. Жуковым, все советские военнопленные были объявлены предателями и изменниками родины. Семьи попавших в плен командиров и политработников подлежали немедленному репрессированию, родные солдат лишались установленных для фронтовиков льгот.

Грузовик добрался до госпиталя на Старой Басманной. Въехал во двор. Пока медики разбирались с потерявшими в дороге сознание и умершими, Элигиуш сумел из последних сил выбраться сам. Ошеломленный. До краев налитый болью. И это было самым невероятным за всю прожитую жизнь: мать, Лидия Ивановна, шла на дежурство в тот же госпиталь. Она успела закончить какие-то курсы медсестер.

Со временем это будет отзываться в памяти почти обидой: ни слез, ни криков радости. Лидия Ивановна отыскала врача. Обработка. Перевязка. Уколы. Лекарства. И решение – домой, только домой! Выхаживать сына она станет дома. Врач не слишком сопротивлялся. С одной стороны – звание лейтенанта. С другой – шестнадцать лет, когда можно раненого направить долечиваться… в детскую больницу. Там, по крайней мере, не будет такой мясорубки. И впечатлений. Приходилось думать и о психике раненых.

К тому же – военврач знал это лучше других – немцы шли на Москву, и вряд ли их удастся остановить. «Забирайте! Теперь все будет зависеть только от вас. И подумайте о питании».

Прозрачная бледность говорила едва ли не о дистрофии. Хотя и в Москве начинался голод, Лидия Ивановна промолчала. Главное – Элигиуш был дома. На старенькой тахте. Под листьями разросшегося на всю комнату фикуса. Лишних слов не нашлось и у Марии Никитичны – просто Бог вернул ей смысл жизни. Она скажет об этом через много лет. Между прочим. Словно проговорится о слишком большой тайне.

NB

1941 год. В ночь с 23 на 24 июля во время бомбардировки были разрушены Театр имени Вахтангова на Арбате, соседний жилой дом и занимавший целый квартал дом напротив. Во время отдельных налетов на Москву немецкие бомбардировщики сбрасывали до 14 тысяч бомб, в том числе зажигательных.

* * *

Электрички ходили. В переполненных вагонах стояла тишина. Люди неотрывно смотрели в окна: где, что… От Каланчевки Нина выбрала путь на трамвае. На здания вокзалов натягивались камуфляжные сетки. На тротуарах то тут, то там поблескивало битое стекло. Громоздились мешки с песком. На Театральной площади толпа теснилась у сбитого и привезенного на показ немецкого самолета. «Вот сбили же! Смогли!» Одиноким восторгам отвечало общее молчание. И серый налет отрешенности на лицах – он останется до конца войны. Люди без возраста – это люди на войне. Не страх – нескончаемое усилие преодоления.

Первая настоящая фугаска напротив дома на Пятницкой. Превращенное в руины могучее здание Лепешкинского училища, когда-то сооруженного для обучения девиц из московских купеческих семей, последнее время – медицинское училище. О погибших не говорили. Даже не слишком копались в обломках. Конец – значит, конец. Во дворе обрывок разговора: «Да что здесь – здесь худо ли бедно помогут. А вот те, кого оттуда привозят…»

«Откуда?» Это не приходило в голову. В пятнадцать лет трудно думать обо всем сразу. «Оттуда»… Газеты продолжали перечислять оставленные города. О людях – «потерях» говорить было не принято. Общая копилка жертв «ради советской родины» не различала имен. Но ведь по-настоящему только они одни и имели смысл.

Городской дом пионеров превратился в школу всевобуча, второпях готовившего пушечное мясо для еще не определившегося фронта. Почему-то надо было разбирать и собирать пулемет, винтовку, ползать по-пластунски и непременно красиво маршировать. Может быть, для того, чтобы не думать: «Раз-два, левой! левой! кругом! бегом!» Как все. Несмотря на отчаянно бьющееся сердце и одышку. Речь шла о старших, не попавших под метлу первой мобилизации. Среди преподавателей – лейтенант Белютин с рукой на перевязи.

Администрации Дома не было и в помине. С наспех собранной группой воспитанников она успела имитировать эвакуацию, из которой через несколько месяцев ребята будут сами добираться до родного города. Животные маленького зоопарка – все дрессированные – забиты на продовольствие. Мебель и обстановка исчезли. Как неожиданно рухнувшая декорация.

Присевшая на ступеньках парадного крыльца пожилая билетерша Ольга Ивановна вспоминала свои потери. Все же вот тут было: Второй Художественный театр, Рабочий Художественный, Детский. Последний достался больнее всех. «Дети ведь… А теперь вон в Большом Козловском в эвакогоспитале валяются. Рук на всех не хватает. Сама бы пошла – крови боюсь. Как увижу, валюсь без памяти. Лежат, голубчики, как ни попадя. В три яруса. Пить просят. Да что там пить! Помрешь, никто не подойдет. Врачи, сестры с ног валятся. А их везут, все везут, все везут…»

Жалость? Нет, иное – несправедливость. После всех разыгранных спектаклей. После всех декораций. После обманных слов. Так не может быть. Вмешаться! Немедленно вмешаться! Что-то делать. Не смотреть со стороны! Боль – это боль. Несчастье – только несчастье.

Интендант эвакогоспиталя не спросил никаких бумаг: «Хочешь работать? Аня, дай халат, возьми девушку. Пусть сразу захватит мешок с ватой – не бегать же порожняком. Обо всем договоритесь на месте. Доктор скажет».

NB

БУНКЕР СТАЛИНА

Город Куйбышев (Самара), улица Фрунзе, 25. В августе 1941 года под зданием обкома партии началось строительство бункера для Сталина. Грунт был тайно вывезен за город 7500 рейсами пожарных машин. Чугунные тюбинги, по образцу Московского метрополитена, доставлялись с Урала, цемент марки 400 – с местных Сенгилевского и Волынского заводов, щебень – с Жигулевских гор. 14-метровая шахта упирается в этаж – коридор с агрегатами жизнеобеспечения и вспомогательными механизмами бункера. В случае необходимости этот верхний этаж может быть перекрыт стальными термодверями, способными выдержать нагрузку до десяти тонн на квадратный метр. Посередине коридора вертикальный ствол, уходящий вглубь еще на 23 метра (192 ступени). На нижнем этаже размещена комната отдыха Сталина, воспроизводящая его кремлевский кабинет: четыре метра высоты, дубовые панели на стенах, паркет, стол с лампой под белым колпаком, настенные бра, диван в белом чехле, портреты Суворова и Кутузова. Рядом зал заседаний с т-образным столом для членов правительства и длинный стол для стенографисток.

Из 600 строителей бункера известны только имена главного инженера проекта Ю. П. Островского, главного архитектора М. А. Зеленина и начальника маркшейдерских работ И. И. Дробинина.

В настоящее время бункер под названием «Спец-объект № 1» представляет полулегальный музей, который с 1991-го до лета 1997 года посетило 120 тысяч экскурсантов из 143 стран мира.

Дежурства сначала по двенадцать часов, потом суточные. Иначе не добраться домой – выспаться, прийти в себя. На даче тот же стол под елками. Скатерть. Бабушка и мать. Непременный вопрос с оттенком неловкости (все-таки пятнадцатилетняя девчонка!) и страха: «Ну как там?» Софья Стефановна бывала в госпиталях Первой империалистической войны в числе дам-попечительниц Комитета помощи жертвам войны. Сестры в шуршащих крахмалом белоснежных передниках. Врачи в сопровождении ареопага ассистентов. Сидящие на кроватях в одинаковых чистеньких халатах раненые. Подарки. Слова. Пожелания…

«Ну как там?» С первым ударом в рельсу – «Боже, до чего пунктуальны эти немцы!» – все отправляются в щель. За домом успела появиться неглубокая яма с досками на чурбаках у стен вместо лавок. «Не садись около входа! Проходи глубже. Не высовывайся!»

От каждой фугаски вздрагивает земля. Противно шуршит осыпающийся по стенкам песок. Ухает совсем близко. «Не иначе опять попал в дачу. Прошлой ночью у переезда от двух и следа не осталось. Такая яма…»

Ехать в Москву Софья Стефановна не хочет. Может, здесь все же безопаснее? Да и как перевезти в город вещи – машин нет. «Зачем ты придумала с этим госпиталем? Не по возрасту. Вообще…» У Татьяны Ивановны с работой тоже непонятно. Горный ее институт эвакуируется. «Мы, конечно, не поедем. Может быть, останутся должности в законсервированном здании?»

«Ты слышала, всех немцев выслали…» – «По тем школьным спискам?» – «Кто знает!» – «Значит, и в твоем классе?» – «Я записала всех русскими. На всякий случай. Дети ведь могли и не понять вопроса. Напутать». – «А были другие?» – «Не знаю. Зачем мне знать?»

…Немцы все ближе к Москве. И дело не в сводках Совинформбюро, да и где их услышишь, кроме уличных репродукторов? Газет нет. В первые же дни войны приказано было сдать все радиоприемники в почтовые отделения. Очереди стояли часами.

Самый верный признак: грузовики с ранеными оборачивались все быстрее и быстрее. Мелькали знакомые лица водителей. Они не рассказывали – торопили: «Сколько там еще ждут!»

Из кузова тела стаскивали пожилые солдаты. Расхлябанные ботинки допотопных времен. Аккуратно накрученные обмотки. Замурзанные халаты, подпоясанные широкими ремнями. Заскорузлые руки в буграх черных вен. Иногда вскакивали в кузов, приподнимали кого-то за плечи. Чаще тянули за полу шинели или пиджака. Раскладывали на дворе. Врач обходил быстро. Порой наклонялся. Приподнимал веко. Сестра рядом делала пометки. Таких относили за штабель мешков в углу двора. Остальных – на обработку.

Носилки – две палки с полотнищем брезента. Четыре руки санитаров. Все чаще – санитарок. Равномерное покачивание. Закрепленные обломками кирпича распахнутые двери. Холод, тепло, ветер – их не было. Никто и ничем не укрывался от них. Скорее! Скорее! Не потому что стоны, отчаянная боль. Просто капли уходящей жизни – можно не успеть. Доктор Роман Венгловский, хирург дореволюционных времен, со злостью кидал на поднос инструменты. «Долго еще будете возиться? Следующего! Следующего же!»

Рядом интендант, собирающий форму. Если была. Для санитарной обработки и вторичного использования. Это называлось «б/у-2»: бывшая в употреблении. Случались и «б/у-3». Лишь бы с залатанными дырами от пуль.

В первичной обработке лучше всего. Живые. Не слишком тяжелые. Те сразу поступают в операционную. Рядом выход на двор, поэтому госпитальный запах пота, мочи, гноя не настаивается.

Доктор Роман заходит между операциями. Старый профессор хирургии Московского университета. Кто-то из сестер сказал: «Жил когда-то в особняке в Трубниковском переулке. На домашний прием к нему записывались за несколько недель. Что скажет – как в воду глянет. Диагност милостью Божьей». – «Сестры! Опять болтовня? По местам! Не отвлекаться! Вы и раненый – больше никого!»

Здесь нет тревог, и от гула над головой не меняется ничто. Наоборот – ночью больше машин. О том, чтобы где-нибудь укрыться во время налетов, не говорят. И не думают. Подвал, который мог бы стать бомбоубежищем, в несколько ярусов набит тяжелоранеными.

И непременно не пропустить ни одного документа, ни одной бумажки. Чтоб не сочли человека попавшим в плен, пропавшим без вести. Иначе – что делать родным?! Врачи твердят: «Девочки, ищите. Через не могу. Чтоб не было поздно. Теперь все зависит от вас. Спрашивайте, добивайтесь ответа. Людей жалеть надо». Надо…