Текст книги "Баланс столетия"

Автор книги: Нина Молева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 37 страниц)

Голые стены. Несколько книжных шкафов. Вместо стола – чертежная доска на высоких козлах. Доска была особенной – на ней работал архитектор Иван Рерберг, построивший соседнее здание Центрального телеграфа на Тверской и этот самый кооперативный актерский дом, куда Мейерхольд перебрался в конце 1920-х годов. Когда архитектора не стало, Мейерхольд выпросил доску у вдовы – так было удобнее работать над чертежами будущего собственного театра. Еще – старое кресло, обитое тисненым розовым шелком. У стены покрытая золотистым покрывалом деревянная кровать – рабочая комната режиссера служила и семейной спальней. Чем меньше это бросалось в глаза, тем лучше.

Зато в соседней – «желтой» – комнате непонятным образом умещались обеденный стол, стулья карельской березы, диван, тахта, буфет, этажерка, трюмо, рояль и письменный стол. Зинаиды Райх. Другого собственного уголка в квартире актриса не имела – в двух остававшихся маленьких комнатках размещались ее дочь и сын от Есенина. В памяти остались висевший на стене портрет Райх и картина Фернана Леже. Обычных для актеров фотографий с дружескими надписями, афиш, памяток о спектаклях супруги не терпели. Гости же по возрасту, как правило, были моложе их. Мейерхольд часто повторял, что не любит людей, родившихся в прошлом веке. И – что он любит людей не хороших, а талантливых. Складу характера он значения не придавал.

Несмотря на неизменное гостеприимство хозяина, Лидия Ивановна старалась сокращать время визитов. Хозяйка была то во взвинченном, то в подавленном состоянии. Каждая очередная неприятность у Мейерхольда доводила ее до истерики. Режиссер успокаивал, уговаривал, старался отвлекать и развлекать. И таял на глазах.

Огромные, глубоко запавшие глаза. Заострившийся нос. Щелкавшие в суставах исхудавшие кисти рук. Для него не существовало снисхождения, сочувствия – он держал круговую оборону. Ночью и днем. Несколько раз говорил о желании видеть Лидию Ивановну в постановочных цехах театра – она работала художником по дизайну.

В мае 1937-го вернулся к тому же предложению, но прервал сам себя: «Может, для вас лучше, если этого не произошло. Пока. Лучше подождать…»

NB

1937 год. Июнь. Министр пропаганды Третьего рейха Геббельс издает распоряжение: «…уполномочиваю Президента Союза немецких художников Адольфа Зиглера выбрать из произведений дегенеративного искусства, возникшего до 1910 года, являющиеся собственностью государства или коммун экспонаты для показа их на специальной выставке».

Выставка проходила в Мюнхене параллельно с экспозицией официального искусства во вновь построенном Доме немецкого искусства. Комиссия, готовившая выставку «дегенеративного искусства», пересмотрела собрание 101 музея и изъяла 17 тысяч картин, скульптур и графических листов. Описание изъятий заняло шесть объемистых томов.

Сама Мюнхенская выставка смогла вместить только 730 работ, которые должны были показать всю меру «великих преступлений, какие совершили в немецком искусстве преступники на средства международного жидовства». Экспонированные картины перемежались с надписями: «Природа, увиденная больным воображением», «Немецкие крестьяне в жидовской перспективе», «Такие мастера учили до последнего времени немецкую молодежь». Рядом были помещены красные карточки с астрономическими ценами времен острейшей инфляции с пояснениями: «Закуплены в счет налогов с работающих людей».

После выставки 125 ценнейших экспонатов были проданы за бесценок на аукционах в Люцерне. Общая сумма, вырученная от продажи, не превысила полумиллиона швейцарских марок, хотя среди экспонатов были холсты Ван Гога, Гогена, Матисса, Пикассо.

Из письма педагога А. С. Макаренко.

«Среди интеллигенции была испокон веков вера в особую роль душевности, в какое-то особое назначение любимого учителя, в сверхъестественное значение таких нелепостей, как то, что якобы воспитатель должен быть чутким, добрым, любящим детей, энтузиаст, с сердцем, переполненным любви к даже самому испорченному ребенку – какая чушь!.. Кому это надо? Может быть, врагам? А нам, большевикам-педагогам, нужна уверенность в завтрашнем дне, нужна беспощадность к врагам… В воспитательных учреждениях должна торжествовать логика: для коллектива, через коллектив, в коллективе! И непременно мажор! Улыбка, смех. Веселые ребята, веселые педагоги!»

* * *

«Получил премию». Софья Стефановна смотрит на растерянного зятя: и что же? – «Туристическая, если можно так сказать, поездка. Для всех руководителей энергохозяйства Москвы. Отказаться нельзя». – «А надо?» – «Со всей семьей. Выезд через неделю». – «Куда?» Долгая пауза. Через силу: «Архангельск – Мурманск – Беломорско-Балтийский канал…» – «Что?! Может, и Соловки?» – «И Соловки: от Архангельска до Мурманска по морю. Белому и Баренцеву». – «Ты согласился?» – «Сказал, жена и дочь не переносят качки. Не обратили внимания. Паспорта уже зарегистрированы. Сбор на Ярославском вокзале…»

Обыкновенный вагон. Но – закрытый для посторонних. В купе с жесткими полками белоснежные, старательно заправленные постели. Минеральная вода на столике. Свежие газеты. В вагоне-ресторане обеды и ужины – по талонам, точно в указанное время. Проводники в белых крахмальных куртках. Молчаливые. Неохотно отзывающиеся на вопросы.

За окнами лес. Где-то на полпути языки пожара. Острый запах гари через плотно прикрытые окна. На редких станциях пустые платформы. Одинокие старушечьи фигурки с кошелками ягод. И оглушительный рев репродукторов – песни! С утра до вечера. Одни и те же:

 
Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор,
Нам разум дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца пламенный мотор!..
 

Музыка Хайта. В Малаховке он снимает из года в год дачу бывших миллионеров. С рощей вековых берез. Лугом. Чередой акаций вдоль бесконечного забора. Его жена – когда-то варшавская гимназистка – в расшитом ослепительном розовом кимоно и спадающих на каждом шагу шелковых туфельках каждое утро ходит на рынок в сопровождении «прислуги» и кухарки, которые будут обратно нести корзины с зеленью, продуктами и огромными букетами цветов. Вся округа знает: мадам Муся Хайт держит в вазах цветы не дольше одного дня.

Ее сад примыкает к детскому дому Елены Ивановны Шелапутиной, и вдоль забора мечутся на длинных поводках немецкие овчарки, чтобы детям не пришло в голову пробраться в композиторские владения. Те несколько случаев «нарушений», которые имели место, стоили Елене Ивановне долгих объяснений с начальством и строжайших предупреждений: таланты принадлежат народу, и их надо беречь как народное достояние.

…В Архангельске белые ночи. Молочный разлив Северной Двины. Тротуары из длинных, плохо пригнанных досок. Высокие заборы. Запах древесины, ила, иногда соленый привкус моря. Горничная в похожей на барак гостинице качает Головой: «На пароход? С девочкой? Господи!» – «Нас целая группа». – «Ну, разве что, а то – нехорошо».

Моряки улыбаются: какой там пароход – яхта! Прогулочная императорская яхта «Великая княгиня Ксения». Когда-то отделанная внутри красным деревом и пунцовым бархатом. С широкими лестницами, зеркалами, золочеными светильниками.

Нагороженные в салоне фанерные закутки трудно назвать каютами. Позолота давно облезла. Обивка почти вся заменена дерматином и клеенкой. Зеркала перебиты и заделаны досками. Сваренный на кок-плите борщ есть невозможно: огромные валы мертвой зыби швыряют «Ксению», как скорлупку. Легче на палубе, за жаркой трубой, если удастся выдержать ледяной ветер. Баренцево море не знает лета. Никакого.

Среди сваленных морской болезнью людей экскурсовод в полувоенной форме не перестает рассказывать об освоении советской властью Севера, о новой жизни, о трудовых подвигах. Правда, Кольский полуостров больше напоминает пустыню. Гористые берега. Голубые. Рыжие. Зеленоватые. Иногда почти красные от покрывающих их лишайников. Ни куста, ни дерева. Ни следов жилья. Высокие холмы плавно опускаются и поднимаются, чтобы скалами оборваться в Ледовитый океан (как иначе назвать Баренцево море?).

Всего две остановки – одна на рейде. Другая – в глубине неожиданно открывшегося залива. Иоканьга – чаша, окруженная скалами. Ослепительная голубизна не тронутой ни малейшей рябью воды. Подобие спуска от сколоченных из досок домишек. И Мурманск – мозаичная россыпь крошечных деревянных, ярких, разноцветных домиков. В три окошка. С сенцами и высоким крыльцом. Под белесым небом, на котором много месяцев солнце не появляется совсем или кружит, не решаясь спуститься за линию горизонта. Только потому, что на улицах исчезают люди, можно судить, что наступила ночь. Вместе с толпой возвращается день.

По высвеченной полярным днем тундре торжественно проплывают железнодорожные составы «Polar arrau»: Мурманск – Ленинград, С ковровыми дорожками. Крахмальными скатертями и хрусталем вагонов-ресторанов. Щегольски выряженными проводниками. Без пассажиров – московские инженеры не в счет. Как поезда в ослепительно-прекрасное будущее, которого нет и в помине за окнами. Только руки светофоров. Только будни железнодорожников на одиноких разъездах. Только поблескивающая повсюду вода среди обомшелых плоских валунов.

Хибиногорск – единственный город на полуострове кроме Мурманска. Десяток кирпичных многоэтажных домов у открытого карьера. Апатиты – недаром Киров так болел за эти удобрения для колхозов. Тонкая белесая пыль на окнах, машинах, лицах. Люди, как тени, не оборачивающиеся на приезжих, не проявляющие любопытства. Заключенные? Сосланные? Никто не задает вопросов.

Беломорск – город-призрак. Может быть, потому, что без детей. Одинокие срубы среди дощатого барачного разлива. Пустые улицы, упирающиеся в тундру. Плоские валуны в рыжем лишайнике. Ящерки в призрачном тепле негреющего солнца. Искореженные, будто прибитые к земле березки над пролысинами болотной жижи. Желтоватая, с едва ощутимым вкусом ягода морошка…

У деревянного причала (начало стройки века – великого Беломорско-Балтийского канала!) – полуразбитые бочки с гниющей сельдью. Бухты растрепанного, изношенного каната. Лошадь с торчащими ребрами. Возница в треухе и изорванных в клочья чунях («Мы-то? Орловские. Были»). Узкая полоска воды в бетонных закраинах.

Уже известно – вредительство. Канал века оказался недостаточно глубоким, чтобы пропускать из одного моря в другое подводные лодки. «Вождь и учитель» был великим стратегом.

Пришлось ограничиться единственной пассажирской скорлупкой. «Карл Маркс» – без вместимости, скорости и… пассажиров, заполнявший собой без остатка тесные камеры шлюзов. От одного шлюза до другого было проще пройти по лугу. Но по этим лугам не ходили – зона! Одна зона сменяла другую.

За спиной шелестящий шепот: «А вон там поляки. Под кустами. Пленные. Их сюда из лагерей перегнали». – «Да ведь сколько лет после той войны прошло!» – «Живуч народ. Здесь полегли. Не выдюжили». Инженер Сливиньский белеет: «Может быть, отец… Не вернулся. Пропал без вести». Матрос пожимает плечами: кто их считал?

В Медвежьегорске новые, по московскому образцу, дома тонут в песке среди вековых сосен. Управление лагерей – это несколько зданий, выкрашенных в светло-зеленый цвет. Четырехэтажная гостиница с огромным холлом и лестницей в два марша – для командировочных. Московских энергетиков (без семей!) строем отправляют смотреть самый большой в Советском Союзе лесопильный комбинат. Семьи могут располагать временем по своему усмотрению.

Напротив окон гостиницы высокий холм с вековыми соснами. Под стволами, кажется, кресты. Маленькие. Почерневшие. Уборщица предупреждает: «Туда не ходите. Поляки там. Ихнее кладбище». – «Большое?» – «Тут все большое». – «И давно?» – «Сказывали, еще в мирное время началось». – «Повстанцы? И женщины тоже?» – «Откуда тут женщины? В лагере вместе никак нельзя».

Новый пароход. Старательно надраенный. Пахнущий свежей краской. Опять пустой. На пристани билетной кассы нет. Все по пропускам и спецталонам. В справочнике: Медвежьегорск – рабочий(!) поселок, возникший в 1936-м. И ни слова о соседнем, в тридцати километрах, городе Повенце, настоящем месте ссылки польских повстанцев.

Те места известны с XV века: когда-то здесь были соляные амбары торговых людей. При Петре I – чугунолитейный завод с английскими инженерами, голландскими купцами, польскими офицерами. Согласно переписи, проведенной перед революцией, в городе живут православные, католики, лютеране, даже магометане. Здесь всего один каменный дом – городское училище, зато двести деревянных. Земская больница, аптека, богадельня и – лесопильный завод на несколько тысяч рабочих. И еще благотворительное общество, попечительский (для учащихся) комитет, клуб для дворян, пристань…

«Пароходов здесь всегда было много. И барж». – «Вы знаете эти места?» Инженер Иосиф Иосифович Чичельницкий качает головой: «Дед отсюда». – «Уехал?» – «Нет…»

Пароход через Ладожское озеро, реку Волхов, Онежское озеро и прямую, как канал, Неву направляется в Ленинград. Пустые берега. Пустая гладь воды. Что было, то было. Когда-то…

NB

1937 год.15 июля газета «Советская культура» сообщила о торжественном открытии навигации на новом канале Москва – Волга. Строительство продолжалось четыре года восемь месяцев:

«В Яхроме товарищи Сталин, Молотов, Ворошилов и Ежов ознакомились с третьим шлюзом канала. В их присутствии был поднят сегментный затвор в верхней голове шлюза. Камера стала быстро наполняться».

Заметка «Работники искусств – строителям канала Москва – Волга»:

«МХАТ СССР имени Горького организует в Дмитровском клубе большой вечер. Пойдут сцены из „Мертвых душ“ и „В людях“». (На спектакле присутствовали Станиславский, Немирович-Данченко, руководство НКВД и некоторые заключенные из числа наделенных административными обязанностями уголовников.)

* * *

Павел Михайлович Жолтовский. Будущий профессор. Доктор искусствоведения. Директор Музея этнографии Академии наук Украинской ССР. Крупнейший специалист по украинскому искусству XVII–XVIII столетий. Автор первой энциклопедии украинских художников. Один из политзаключенных на стройке, ставший после освобождения своим человеком в доме Белютиных.

Учитель из украинского села, обвиненный во всех смертных грехах – принадлежности к русско-шовинистическому, польскому и украинскому националистическим и сионистскому объединенному союзу. Может быть, из-за университетского образования, из-за того, что легко мог произнести целую речь на латыни, объясняться без малейшего акцента на польском, чешском, немецком, украинском и русском языках. Может, потому, что исходил пешком всю Украину и Россию до Урала в поисках архитектурных шедевров, заполняя записные книжки то ли очерками, то ли путевыми впечатлениями. «Перевоспитываться» ему пришлось на протяжении строительства всех 128 километров очередного канала.

Вязкая болотная жижа по колено. Лопаты с кривыми ручками. Наспех сколоченные бараки на виду у Москвы. Вшивые нары. Скудные пайки клейкого серого хлеба. Баланда. Рвы, куда в белый день, ни от кого не скрываясь, перетаскивали тела невыдержавших.

Окончание строительства канала принесло свободу. Тем, у кого истек срок. Конечно, с «минусами» – ограничениями в правах и месте жительства: столицы республик, тем более Москва, областные центры были для них закрыты.

О работниках искусств Жолтовский говорил, еле сдерживаясь: как могли не замечать, преданно служить, упиваться начальственными похвалами?! Апология насилия и взаимной ненависти – как ее удалось привить в России?

Носил с собой газетные вырезки – «чтобы продумать». Среди них была статья Вадима Кожевникова из журнала «Огонек» о съемках второй серии фильма Алексея Каплера и Михаила Ромма «Ленин в Октябре».

«Ленин спрашивает Коробова (рабочего):

– Как вы смотрите, как нам поступать с врагами, как бить? Словом, убеждением или силой?

– Виноват, какое может быть убеждение, – растерянно говорит Коробов, оглядываясь на Горького и как бы ища у него поддержки, – ты ему слово, а он тебя за горло. Этак всю революцию прохлопаем. Тысячу лет рабочая кровь лилась. А теперь пожалеть какую-нибудь дрянь, чтобы все назад вернулось. Да еще когда нас душат со всех сторон… Да что далеко ходить, – спохватывается Коробов, – вот товарищ Горький, его спросите, он это хорошо понимает…

Горький покашливает, покусывая ус. Ильич, не выдержав, начинает громко смеяться. Минутой раньше он отказал Горькому в заступничестве за классовых врагов…»

Мария Никитична не выдерживает: «А вы теперь как же?» Жолтовский смеется: «Нигде не буду задерживаться. Поживу немного – и в другой город. Чем глуше, тем лучше. Главное – каждый раз причину переезда обосновать. Если с умом затеряться, могут и не найти. Ведь каждый из начальников занимается своими, местными, и по ним сдает отчет. А пришлые – они не для статистики». – «А семья? Не собираетесь ее заводить?» – «В наше-то время?»

NB

1937 год. 18 июля в 10 часов утра мюнхенский гауляйтер Вагнер отрапортовал Гитлеру, что «мир немецкого искусства предстал в полном составе на открытии замечательного сокровища народной культуры, прекрасной галереи, построенной благодаря народному самопожертвованию», – Дома немецкого искусства. Рядом была открыта выставка «Выродившееся искусство» с транспарантом при входе: «Немецкий народ, приди и осуди сам!».

В 11 часов после осмотра Дома немецкого искусства и выставки Гитлер заявил: «Даже здесь я заметил в отдельных работах, что некоторые люди по-прежнему видят окружающий их мир иным, нежели он есть в действительности. Есть еще господа, воспринимающие представителей нашего народа как полных кретинов, господа, для которых луга в принципе голубые, небо зеленое, облака желтые и т. д. Не буду вступать в спор, действительно ли эти люди так видят или только притворяются. Зато я хочу от имени немецкого народа запретить этим достойным сожаления, страдающим пороками зрения типам навязывать народу придуманное видение мира и убеждать народ, что это и есть искусство».

Отныне художникам-«формалистам» было вообще запрещено работать, тем более продавать свои произведения. По свидетельству очевидца, «к ним врывались в дома с проверкой. Даже среди ночи. Отбирали все работы, которые находили. У Карла Лаутербаха в Дюссельдорфе было уничтожено все, и он один из сотен. Кто-то умудрялся обивать холстами чердаки. Живописью к кровле. Кто-то сходил с ума. Когда жгли отобранное. На площадях».

* * *

Правило казалось до смешного простым, но Софья Стефановна в отношении своих домашних на нем настаивала: если сегодня тебе очень плохо, значит, именно такого впереди уже не будет. Просто нужно собраться с силами и пережить. «А дальше? Что случится дальше?» – «Вот об этом задумываться не следует. Главное – пережить сейчас. Пережить!»

Но летом 1937-го выдержка начала изменять ей. Ночи давно стали бессонными. Гул подъезжающей машины – он нарастал после каждой полуночи, заставляя замирать сердце. За кем?.. Кто на этот раз?.. Засыпали под утро, чтобы через несколько часов услышать, кого не стало.

У Анны Гавриловны, тети Нюси, сестры в Одессе одновременно лишились мужей. Забрали Александра Григорьевича Богословского, мужа сестры Софьи Стефановны, и не оставалось ничего иного, как поселить ее вместе с дочерью Вероникой в Малаховке.

В том, что надежды вернуться у бывшего русского офицера нет, никто не сомневался. Тем более – военный топограф высочайшего класса, – он принимал участие в маркировке советско-польской границы и не соглашался с применявшимися советской стороной методами. Даже приехал в Москву, чтобы обсудить вопрос с самим наркомом обороны. Сутью дела никто интересоваться не стал. Уже была отработана практика: по поводу любого, самого обоснованного недовольства собирался компромат на «критикана». Если даже высказанные соображения в дальнейшем и принимались в расчет, с самим «критиканом» поступали как с врагом народа. Богословский не составил исключения. Приговор о высшей мере наказания был вынесен и приведен в исполнение через сорок восемь часов после ареста.

Все более опасным становилось положение Кржижановского. Им восхищались, сравнивали с Александром Грином и Юрием Олешей, но о публикации не могло быть и речи.

Энциклопедическая образованность Сигизмунда Доминиковича поразила заместителя главного редактора Большой советской энциклопедии Масловского-Мстиславского, но контакта не получилось. Бывший эсер теперь усиленно демонстрировал свое участие в практике строительства социализма. Кржижановский почему-то переписал его слова: «Именно здесь – в воле к творчеству жизни – лежит для меня рубеж между старым интеллигентским и пролетарским писательством: художественно слабые произведения ударников зачастую бывают значительнее произведений высококвалифицированных мастеров именно потому, что в них есть этот волей к творчеству-жизни зажженный пафос».

Кржижановского пафос не убеждал. После недолгого пребывания в штате энциклопедии он расстался с ней, написав короткое зачтение: «Считаю опыт по превращению меня из человека в чиновника в общем неудавшимся, прощу от должности контрольного редактора меня уволить. С. Кржижановский». Его любимое выражение: «Мыслить – это расходиться во мнении с самим собой» всем представлялось совершенно абсурдным. Тем более его быстро разошедшееся в Москве определение, что значит «пробивать» свои произведения в редакциях: «Это так похоже на литературу, как сад зоологический на природу».

Впрочем, никакие новые высказывания не могли ухудшить его литературной судьбы.

«Запланированное подполье» – может быть, именно он придумал этот термин. Такое строго контролируемое «подполье» давало интеллигенции, тем более творческой, ощущение минутной свободы, раскрепощения, несмотря ни на что, импульс для новой работы «в стол», который иначе мог обратиться на открытый политический спор.

Понятие «Никитинских субботников» вошло во все советские и постсоветские справочники. В одних, Евдоксия Никитина фигурирует как литературный критик, в иных как историк литературы или даже писатель. По-настоящему ни одно из этих определений к ней не применимо. Печаталась Никитина в нелитературных журналах. Статьи ее ничем не примечательны. Зато она имела «литературный салон», где собирались советские писатели, До 1931-то имела собственное издательство, где, в частности, редактировала и издавала сборники «Классики в марксистском освещении» и «Библиотеку современных писателей», составленную наспех и далеко не профессионально.

У нее бывали писатели Новиков-Прибой, Лидия (Сейфуллина, Александр Неверов, Леонид Леонов, Вера Инбер, Корней Чуковский, Луначарский, профессора Московского университета. Хозяйка приглашала для чтения произведений каждого, о ком начинали говорить, старательно собирала архив рукописей, но ни о какой пропаганде неофициальных писателей, ни об их поддержке не могло быть и речи. Скорее наоборот. Вынесенный на «Никитинских субботниках» вердикт обычно был отрицательным и обжалованию не подлежал.

После первого же вечера на квартире в Газетном переулке Сигизмунд Доминикович сказал: «Боюсь, я произвел впечатление…» Из года в год. Никитина будет доказывать на словах свою дружбу, станет под этим предлогом дознаваться, чем занимается Кржижановский, над чем работает и не может ли дать что-нибудь «новенькое» почитать. Не публиковать.

NB

1937 год.Октябрь. Мартын Иванович Лацис, член партии с 1905 года, по словам Ленина, «один из лучших испытанных коммунистов», закопал в землю книги и рукописи, в том числе том сочинений Г. Зиновьева, сборник статей Л. Каменева, сборник статей Н. Бухарина «Этюды». На возражение приемного сына, Александра Лациса, что это враги народа, ответил: «Ничего, для истории пригодится». И попросил запомнить место тайника.

Газета «Советская культура» опубликовала отчет о собрании московских драматургов:

«Собрание предоставило слово т. Вишневскому, который сделал сообщение о гнусной деятельности вредителя-диверсанта Авербаха и его троцкистской группы. Собрание потребовало по этому поводу объяснений от Киршона, являвшегося в течение 14 лет ближайшим соратником и личным другом Авербаха.

Киршон значительную часть своей продолжительной речи посвятил бездоказательным утверждениям, будто ему и „в голову не приходило“, что его закадычный друг стоит на троцкистских позициях. Рассчитывая на наивность слушателей, Киршон старался уверить, что это неясно ему было даже в самые последние дни. Не моргнув глазом, Киршон уверят, что за 15 лет своей работы он ни разу „не мог даже и мыслить против партии“. Бурное возмущение писательской аудитории было достойным ответом на эту наглую выходку».

Газета «Советская культура» опубликовала статью Бесо Жгенти «Спектакль о герое»:

«Спектакль „Ицка Рижинашвили“ – бесспорный успех грузинской драматургии и театра имени Марджанишвили. Сталина среди действующих лиц спектакля мы не видим, но показанное в пьесе развитие революционной борьбы органически связана с его именем.

…В подвал нагрянула полиция. Ицку и его товарищей больше всего беспокоит то, что в соседней комнате находится Сталин. Это один из самых волнующих моментов спектакля. С помощью дяди Ицки, бедного еврея Симантоба, конспираторы инсценируют еврейскую религиозную молитву „селихот“. Одураченные полицейские уходят ни с чем. „Ицка Рижинашвили“ – большая удача грузинского искусства».

В подвале дома в Леонтьевском переулке гости появлялись почти каждый день. Засиживались далеко за полночь. Разговоры. Только разговоры. Вполголоса. Неделями не открывавшееся пианино. Вместе с музыкой уходило спокойствие, пусть призрачное, но все же ощущение надежности.

В городе закрывали театры. Даже без формального основания. Без придирок к репертуару. Несмотря на переполненные залы. За один 1936-й их закрылось в Москве восемнадцать. Список пополнялся. Оставшиеся без работы актеры судорожно искали средства к существованию. Кому-то предлагали переехать в провинцию, это было равносильно высылке. Спорить было бесполезно. Вокалисты искали спасения во всякого рода профсоюзных ансамблях песен и пляски, изображая любителей с производства. Дух соревнования толкал идеологических работников на подделки. Так, по крайней мере, легче было рапортовать о невиданном расцвете народных талантов в производственных коллективах. Иностранным наблюдателям, если таковые появлялись, оставалось разводить руками.

Разводили. Пели дифирамбы. Писали для зарубежной печати восторженные статьи. Издавали книги впечатлений. Ничего не замечали? Или – не хотели замечать? Ведь из загадочной Страны Советов ждали сообщений о чудесах. Соответственно спрос рождал предложение. Истина значения не имела.

NB

1937 год. 12 октября был арестован Владимир Антонов-Овсеенко, один из участников «штурма» Зимнего дворца и ареста Временного правительства. С октября 1917-го он занимал руководящие посты в советском правительстве. В 1934–1936-м был прокурором Российской Федерации, в 1936–1937-м – генеральным консулом СССР в Барселоне. В момент ареста консультировал съемки фильма «Ленин в Октябре».

21 октября был арестован авиаконструктор Андрей Туполев. После пяти суток допросов «в стойке» (на ногах) он «признался» и назвал мнимых «подельщиков». В течение года содержался в Москве в Бутырской тюрьме, как и его жена.

22 октября арестовали помощника Н. С. Хрущева первого секретаря МГК партии Ивана Алексахина. Еще будучи студентом Индустриально-педагогического института, он выступил в газете «Правда» со статьей «О троцкистских контрабандистах», обратившей на себя внимание Л. М. Кагановича, после чего получил назначение на аппаратную партийную работу.

12 ноября в Колонном зале Дома Союзов была повторена детская часть правительственного праздничного концерта, состоявшегося в Большом театре. Сводный хор школьников Москвы (500 человек), учащиеся Московского балетного училища (50 человек), Объединенный ансамбль скрипачей и виолончелистов (140 человек) с песней о Сталине Анатолия Ревуцкого, Детский ансамбль Центрального Дома культуры железнодорожников под руководством Семена Дунаевского (300 человек). Среди солистов – скрипачи Рая Бесицкая (9 лет), Иосиф Майстер (11 лет), виолончелист Даниил Шафран (14 лет), исполнявший «Колыбельную» Олега Каравайчука (10 лет). Концерт был устроен для делегации иностранных рабочих. Присутствовали Георгий Димитров, Долорес Ибаррури, Вильгельм Пик.

Пригородный паровичок со свистом тормозит у темной платформы. На дороге ряд саней-розвальней. Толстый слой соломы. Накинутые сверху овчины. Потом лес с заиндевевшими лапами елок. Сугробы у глубокой колеи. Раскат саней на поворотах. Фырканье лошадей. Окрики возниц. Дорога к испанцам, размещенным почему-то в подмосковной глухомани, на берегу замерзшего Клязьминского водохранилища. Концерт дружбы входил в протокол, утвержденный «наверху».

Советские газеты захлебывались, описывая события в Испании. В эту страну уезжали негласно (но кто об этом не знал?!). Сражаться – в небе и на земле. Из Испании возвращались с тяжелыми ранениями и контузиями. Получали награды. И снова негласно.

Настоящим взрывом стал приезд испанских ребят. Вернее, не испанцев, а басков, но о таких различиях вряд ли кто-то имел достаточно ясное представление. Просто ребята из воевавшей страны. Оставившие сражающихся родителей. Получившие возможность передохнуть, собраться с силами.

Так думали их матери, глядя на отплывавшие вдаль пароходы. Два-три месяца разлуки можно было пережить. Многие женщины этого не хотели, но их заставляли. В Советском Союзе вошли в моду среди пионеров шапочки-«испанки» и значки в виде парохода. Поэты срочно сочиняли взволнованные стихи:

 
А к нам из Бильбао неделю назад
Приехал двенадцатилетний солдат,
Чтоб в лагере нашем учиться и жить.
Ребята! Мы будем с испанцем дружить!
 

Директор Московского городского дома пионеров Паншин был «брошен» на организацию образцового (а как же иначе?) испанского детского дома. На Клязьминском водохранилище. Еще дальше от Москвы и населенных мест, на станции Обнинское, был другой испанский дом. Дома строили прочно, обстоятельно, за хорошей оградой. Ребята приезжали со своими воспитателями из числа раненых или ставших инвалидами испанских бойцов. Но всех вместе их окружали советские учителя, воспитатели, охрана. Все устраивалось не на месяцы – на годы. Оказалось, на всю жизнь. И пусть не тогда, пусть много позже неизбежно должно было вырваться слово: заложники.

Когда это поняли сами баски? Встреча оказалась далеко не дружелюбной. Два совершенно разных образа жизни. Хмуро сведенные брови председателя совета отряда Петруки Инскарте. Молчаливый Хосе Мануэль Арреги, лишившийся руки боец республиканской армии и превращенный в учителя наскоро организованной испанской школы. Красавица Хесуса Роко, ставшая студенткой техникума связи. Школьники Даниэль Мансо, Касадо… Слова представителя Коммунистического интернационала молодежи Мэндетты: «Всю жизнь под вашим небом… Такого себе даже нельзя представить…»