Текст книги "Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев России"

Автор книги: Николай Долгополов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Ни в Соединенных Штатах, ни в Великобритании не знали, где находились Коэны с 1950 до середины 1954 года. Догадки строились разные, и все от истины далекие.

Потом – никаких писем. Родители беспокоились за судьбу сына, жена переживала тяжелее мужа, часто болела. И какими же дорогими были лекарства. Крошечной пенсии Генриху и Саре на жизнь не хватало. Прозябали в бедности. А помощи от любимого сына – никакой.

Однако, как выяснилось гораздо позднее, Генрих Коэн лукавил. Вероятно, он действительно не знал, где живет сын. Но понимал, что тот жив и здоров. Через многие годы всплыли показания неназванного свидетеля, зафиксированные в толстенном двухтомном досье. Неназванное лицо утверждало, что на протяжении почти пяти лет «неизвестный человек появлялся в дверях нечасто и нерегулярно и передавал Генриху Коэну деньги от Морриса». В 1956 году этот человек приходил несколько раз и передавал Коэну-старшему значительные суммы от Морриса и сообщал, что с сыном все в порядке. Свидетель так и не смог опознать неизвестного на нескольких показанных ему фото.

А еще до того как все это всплыло, агенты ФБР действовали методично. После родителей Морриса вышли на его брата – Абнера. Нашли его в Нью-Джерси. Тот тоже ничего не знал. Тревожился, что сломленная горем мать может безвременно уйти. И тогда установили выборочное наблюдение за жилищем Генриха и Сары Коэнов в Бронксе. Мать – при смерти, отец тоже болеет. Если любимый Моррис все-таки на связи и в курсе плачевных семейных дел, он, возможно, приедет попрощаться. Мать умерла в 1955 году, а сын так и не приехал. Коэн-старший признался вновь наведавшимся агентам, что исчезновение Морриса ускорило уход Сары. А в декабре 1956 года скончался и он, может – кто знает? – и унеся с собой немало секретов.

И тогда аналитики ФБР снова обратились к дате исчезновения. Моррис Коэн закрыл свой счет в банке 14 июня 1950 года, его жена – через два дня. Что могло произойти и так их насторожить? Не арест ли нескольких американцев, вероятно им хорошо знакомых, вскоре обвиненных в шпионаже в пользу СССР?

Единственная имевшаяся в то время фотография супругов Коэнов была показана уже осужденным за шпионаж американцам. Те их не узнали. Зато выяснилось, что в 1939 и 1940 годах Моррис работал на Всемирной выставке в Нью-Йорке в советском павильоне.

В октябре 1956 года расследование совсем забуксовало: никаких новых сведений. Дело сочли временно закрытым до поступления новой информации.

Она пришла, откуда не ждали. На рассвете 21 июня 1957 года агенты ФБР, действуя под видом сотрудников иммиграционной службы США, задержали по наводке предателя советского разведчика. Ворвались в отель «Латам» на Восточной 28-й улице, 4, где остановился художник Эмиль Гольдфус. Так ФБР арестовало человека, назвавшегося полковником Рудольфом Абелем, впоследствии осужденного за шпионаж в пользу СССР на 30 лет тюремного заключения.

При нем в числе прочих вещей, сочтенных уликами, нашли две фотографии мужчины и женщины с подписями на обороте: «Ширли» и «Моррис». Но полковник Абель держался твердо. Объяснил, что был короткое время знаком с Ширли и Моррисом, а на вопрос, использовал ли их в своей шпионской работе, ответил коротким и оказавшимся окончательным в разговоре на эту тему «нет».

Абель уже два года томился в тюрьме, когда в 1959 году ФБР решило обратиться за помощью к британским друзьям. Сообщили, что разыскивают неких Коэнов, которые, возможно, каким-то образом замешаны в громком деле арестованного полковника Абеля. Даже указали, что те могут быть связаны с известным американским книготорговцем – антикваром Джейкобсом. Этот человек был членом компартии США или сочувствующим, а еще подозревается в знакомстве с Абелем. Из МИ-5 ответили, что Моррис и Лона Коэны границу Великобритании никогда не пересекали.

А Коэны вот уже почти пять лет работали в Лондоне как Питер и Хелен Крогеры.

Прошло целых три года после американского запроса. И только во второй половине января 1961 года в ФБР поступило сообщение из Скотленд-Ярда. Отпечатки пальцев только что арестованных по подозрению в шпионаже советских разведчиков-нелегалов Крогеров совпадают с отпечатками пальцев Морриса и Лоны Коэнов.

Американцы потребовали от англичан новых подробностей. И МИ-5 отправила в ФБР показания некой жительницы Лондона Вини Майерс, знакомой с Крогерами и с ними переписывавшейся: «В рождественские каникулы они смотрели телевизор. На ужин отведали пудинг». Американцы проглотили и это.

КОНОН, ЛОНСДЕЙЛ, «БЕН»… КЕМ БЫЛ НЕЛЕГАЛ МОЛОДЫЙ?

Со своими радистами Моррисом и Лоной Коэнами советский нелегал Конон Молодый проработал в Лондоне пять долгих лет.

Кем же был Конон Трофимович Молодый, 1922 года рождения, в биографии которого столько белых пятен? Наверное, ни об одном разведчике-нелегале не создано столько мифов, сколько о нем.

Признаюсь, невольным соавтором некоторых из них стал и я. Развеять слухи о советском разведчике, действовавшем в Великобритании под именем Гордона Лонсдейла, оперативный псевдоним «Бен», или подтвердить правоту кажущихся невероятными фактов я попросил сына Коно-на – подполковника КГБ в отставке Трофима Кононовича Молодого.

– Трофим, сразу вопрос: правда ли, что в годы войны ваш отец работал со знаменитым теперь нелегалом Абелем – Фишером? Сам читал, да и писал, основываясь на изданных за рубежом книгах, будто где-то в 1943-м юный Молодый, засланный в тыл фашистам, был пойман и доставлен на допрос. А офицер абвера, это был Абель, партизана узнавший, надавал вашему папе пинков и буквально вышвырнул за порог. И потом Молодый, встречаясь во второй половине 1960-х с Вильямом Генриховичем, упрекал старшего товарища в том, что по вечерам у него ноет копчик.

– Сплошная трепотня, выдумка, кроме одного. Отец действительно был во фронтовой разведке артиллеристского дивизиона, с НКВД, понятно, никак не связанного. Я был знаком с дядей Вовой Чеклиным, старшим его группы, в составе которой отец ходил за линию фронта брать «языков». Служили, как они говорили, «весело», но какое же жестокое было время. И Чеклин, умерший еще раньше отца, мне рассказывал, что после одной такой удачной зимней вылазки доложил он в штабе о взятом «языке» и возвращался знакомой всем разведчикам тропинкой в их землянку. А его ребята понатыкали в сугробах замерзших мертвых немцев с оружием в руках. Идет дядя Вова такой спокойный, поворачивает к землянке – а тут фашисты. У него рефлекс – падает, стреляет чуть не в упор, а они стоят. И из-за бугорка – дикий хохот. Это его ребята. Что вы хотите. Молодые парни двадцати лет от роду. Вот так они его разыграли. А отца призвали в сороковом. Награжден двумя орденами Отечественной войны первой и второй степени, медалями «За боевые заслуги», «За отвагу»… Орден Красной Звезды получил весной сорок пятого. Никак наши не могли взять Кенигсберг. Нужен был хороший «язык», не солдат, а у разведчиков – ну никак. И наткнулись они на какое-то странное место: ворота, въезжают автомобили – и словно под землю проваливаются. Причем днем машины все больше обшарпанные, вечерами – «мерседесы», «опели». Подобрались разведчики поближе, разузнали. Оказалось, что в подземном бункере разместили немцы публичный дом. Утром туда – солдаты, вечерами – уже офицеры. Наши их накрыли, захватили кучу офицеров. Командиру группы – «Красное Знамя», отцу, тогда лейтенанту, – «Красную Звезду».

– Это уже чем-то отдаленно похоже на то, что приходилось делать во внешней разведке после войны.

– До нее надо было еще «доехать». Расписался отец на рейхстаге и в 1946-м он, уже демобилизованный старший лейтенант, погнал домой на трофейной легковушке. И под Москвой его остановили, машину отобрали.

– Но ведь надо было проехать через всю Европу. Тут тоже проглядывается будущий разведчик.

И, прервав нашу беседу, замечу: в судьбе Конона Молодого осталось столько непонятного, что часть этого непонятного, то ли специально, то ли по ошибке накрученного, коснулась и биографии сына. В одной из книг написано, будто родился он в 1959 году в Варшаве. Трудно поверить. Ведь как раз в то время нелегал «Бен» трудился в Великобритании.

Трофим Кононович усмехается. Нет, родился он 19 апреля 1958 года и ни в какой не в Варшаве, а в Москве. Жил здесь, в Пролетарском районе. Обитали с мамой, бабушкой и маминой сестрой в густонаселенной коммунальной квартире на Ново-Остаповской. Отец в то время был действительно далеко, но раз в год или даже чаще вырывался домой. Наша разведка придумывала «Бену» такую легенду, которая полностью оправдывала его отсутствие в Лондоне. Практика тогда отработанная: на материк в Европу выезжал мистер Лонсдейл, где-нибудь в Париже или Цюрихе ему меняли документы и в Венгрию, ГДР или Польшу приезжал человек совсем под другой фамилией. А оттуда и до Москвы этому «иностранцу» оставалось совсем недалеко. Однажды прилетел домой из Копенгагена.

В отпуске, если так можно было назвать короткое пребывание в Москве, Молодый писал подробные отчеты, получал новые задания, и вскоре в Лондоне вновь появлялся мистер Лонсдейл. Раньше же все не было так компьютеризировано, как сейчас, границы пересекались легче.

А во второй половине 1980-х годов, когда в преддверии перестройки люди вздохнули чуть посвободнее, популярнейший актер поведал в одной из газет, что воплотить образ советского нелегала, осевшего в глубоком немецком тылу, ему помогло личное знакомство с другим разведчиком, вполне реальным, работавшим в Лондоне. Тот подсказал ему, как общался в кафе одними лишь глазами с женой, вывезенной к нему на мимолетную встречу. Но, увы, такого не было. С женой Галиной Петровной, Конон звал ее Галю-шей, встречался за границей лишь однажды. За несколько месяцев до рождения Трофима она, уже беременная, отправилась отдыхать вместе с Кононом к нашим в ту пору большим друзьям чехам в Карловы Вары. А так виделась с мужем только во время его коротких наездов в Москву.

И манеру курить, по словам того же актера, он перенял у Конона. Но Молодый, как вспоминает его сын, вообще не курил. В семь лет мама поймала его с папироской, и он дал ей честное слово: «Больше – никогда не буду». И с тех пор – ни разу. Курево, исправно получаемое на фронте, он менял на маргарин. В английской тюрьме заключенный Лонсдейл обменивал табак на бутерброды.

А демобилизовавшись, фронтовик Молодый сам и без всякой помощи поступил в престижный московский инстатут. Был человеком талантливым, учился хорошо. Особенно здорово давались ему языки. Английский – как родной, с американским произношением.

Ну, это понятно: детство с 1932 по 1938 год Конон провел у тети Анастасии Константиновны, старшей сестры своей мамы Евдокии Константиновны, в США, в Сан-Франциско. Отец, Трофим Кононович, скончался в Москве от инсульта, был он далеко не стар, семье ничего не оставил, и жена с детьми бедствовали. Денег никаких, в стране чуть ли не голод, введена карточная система. Всяческими правдами и неправдами Конона удалось вывезти в Калифорнию. Учился хорошо, радуя тетю и преподавателей, однако страшно скучал по дому. Тетя Анастасия Константиновна не хотела отпускать любимого племянника в Москву, но он показал характер и с помощью сотрудников советской дипломатической миссии был отправлен на родину. Добрался до Эстонии и оттуда на поезде в Москву. Так что школу оканчивал уже дома.

А после войны в московском Институте внешней торговли всерьез взялся за китайский язык и выучил его. У сына Трофима до сих пор сохранился изданный маленьким тиражом учебник китайского, который его отец написал в Москве еще студентом, взяв в соавторы еще двоих лингвистов. Может, помимо способностей сказались и гены? Ведь родители Конона были профессорами, знали языки. Да, наверное, и жизнь в Калифорнии, когда судьба забросила паренька в совсем новую среду, пробудила лингвистические способности. Как бы то ни было, Молодый знал немецкий, позже освоил французский и, возможно, основы еще одного сложного языка.

Трофим уверен, что именно в институте люди из советской внешней разведки заинтересовались талантливым студентом-полиглотом: прошел всю войну разведчиком, член партии с 1942 года, с американскими реалиями за восемь лет жизни в Штатах знаком прекрасно. Из кого же еще, как не из таких верных и способных, готовить нелегалов?

С 1951 года, как полагает Трофим Кононович, уже проходил подготовку как нелегал. Из него, учившегося на специальных курсах уже под другой фамилией, тщательно лепили разведчика. Конечно, не лишними оказались и кое-какие военные навыки артиллерийского разведчика, хотя такая разведка и нелегальная – это небо и земля.

А где-то в конце 1953 – начале 1954 года Конон Молодый исчез. Родственникам, друзьям сообщил, что по распределению отправляется в Китай, в провинцию отдаленную и недоступную. Для молодого специалиста командировка по тем временам даже завидная. Можно было неплохо заработать, помочь домашним. Мама Конона, его сестра Наташа, родственники, даже жена Галя ни о чем не догадывались.

Когда выбирался в Москву из далекой своей китайской тмутаракани, все были счастливы. И подарки привозил соответствующие. Трофиму, к примеру, расписные тарелочки с фанзами, китайские картинки. Да, товарищи из Центра легенду прикрытия соблюдали со стопроцентной достоверностью.

Возникала нужда отправить письмо сыну и мужу, и домой к Молодым приезжали любезные люди «из МИДа». Китайская провинция такая далекая, что посылать туда или оттуда письма – бесполезно, не дойдут. Так что, пожалуйста, пишите, мы обязательно передадим с оказией.

А Конон Молодый в это время уже работал в Северной Америке. Легенда была такая. Его «папа», канадец Лонсдейл, действительно погиб на войне, «мама» – умерла. Их документы, как и метрика сынишки Гордона, имевшиеся у советской разведки, были подлинными. Над паспортом колдовал признанный умелец по изготовлению документов Павел Георгиевич Громушкин. Это он еще в годы войны снабдил легендарного разведчика Николая Кузнецова целым набором удостоверений, справок, бумаг, которые выдержали сотню проверок. Полковник Громушкин изготовил документы и своему близкому другу Вильяму Фишеру (Абелю), отправившемуся в США.

Когда Лонсдейла в 1961 году разоблачили, лучшие специалисты МИ-5 пытались разобраться, каким же образом тот путешествовал по миру с липовым паспортом. В итоге паспорт фальшивым не признали. Он был, как написали эксперты, настоящим, но никогда ни в одной стране мира никому не выдававшимся. Искусство полковника Гро-мушкина, художника и заслуженного работника культуры РСФСР, получило, таким образом, мировое признание.

А в Канаде появился начинающий бизнесмен Гордон Лонсдейл, он же советский разведчик под оперативным псевдонимом «Бен». Возможно, кто ж знает, он прибыл в страну из Финляндии, проведя там некоторое время и получив на всякий случай базовые знания труднейшего финского языка.

В Канаде Молодый легализовался, получил некоторые подлинные документы, например водительские права – второе по важности удостоверение личности в Северной Америке. Затем перебрался в США, а вскоре прибыл на пароходе в Англию, объяснив это желанием получить хорошее образование.

Британский диплом, как совершенно точно знали в Москве, ценился в мире выше американского. Да и в Штатах долго оставаться было нельзя: не будешь же годами раздумывать, куда ехать учиться, не стыковалось бы это с легендой. И как бы Гордон объяснил, на что он живет в Нью-Йорке? Потому и торопился с отъездом.

Тут во время всех этих переездов произошла история, которая может случиться с любым, даже самым подготовленным разведчиком-нелегалом. В европейском аэропорту к нему бросился с объятиями однокашник Жора Маслов. И здорово обиделся, когда Конон Молодый, пять лет с ним проучившийся, не признал его.

Сам Конон Молодый уже в Москве любил повторять, и Трофим его слова запомнил, что «успех в разведке всегда приходит по плану». Он знал, что в Англии ему предстоит работа с друзьями – Моррисом и Лоной Коэнами. Там его радисты жили уже как Питер и Хелен Крогеры из Новой Зеландии.

А Питер Крогер в Москве незадолго до своей кончины выделял «Бена» из всех остальных наших разведчиков. Рассказывал, что именно он был одним из наиболее приятных и доброжелательных людей во всей советской разведке. У «Бена» и Крогеров установился личный, чисто человеческий контакт, без которого в «особых условиях» сложно.

Но давайте вернемся в Англию, как предлагает Трофим Кононович. В Лондоне его отец взялся за изучение китайского языка – на сей раз в Школе восточных языков при Лондонском университете. Начинающему коммерсанту и студенту Гордону Лонсдейлу было уже, как и почти всем его однокурсникам, за тридцать. Не поздно ли усаживаться за парту? Но в послевоенную пору возраст этот никого не смущал. Во-первых, война отодвинула для американцев и англичан сроки учебы. Во-вторых, брались штурмовать китайские иероглифы люди зрелые, имевшие уже один, а то два диплома.

Все они объясняли стремление освоить экзотический тогда для Европы язык одним: страстным желанием сделать хороший бизнес в набиравшей силу громаднейшей стране. И еще в Москве, когда решалось, где приложить Коно-ну лингвистические и прочие способности, было решено остановиться именно на китайском. В Центре справедливо рассудили, что и американская, и британская разведки перед отправкой в КНР пошлют своих офицеров в университет, чтобы как следует подучить их языку предполагаемого противника.

Что почти стопроцентно подтвердилось. Вместе с разведчиком из Москвы китайский «грызли» его западные коллеги. Все они были выявлены Кононом, данные переданы в Центр. Один из однокашников даже признался ему на прощание: «Знаешь, Гордон, из всей нашей группы только ты и я – не разведчики».

Конону Трофимовичу тогда вообще пришлось нелегко. Надо было делать вид, что он совсем не знает языка.

А однажды сокурсник чуть не заставил Конона – Гордона рассмеяться и нарушить всю конспирацию: учил пить фронтовика-разведчика русскую водку маленькими рюмками и крошечными глотками.

Случались события печальные: незаметная для разведчика, вроде бы ничего не значащая ошибка могла перевернуть всю его судьбу. Однажды большая группа студентов выехала за город на пикник. Перекусили и отправились на пляж. Один из малознакомых Лонсдейлу парней бросился в воду и поплыл по-нашему – саженками. «Бен» с тревогой наблюдал за заплывом, надеясь, что никто, кроме него, этого типично русского стиля не заметил. Но, видно, заметили. Больше того парня Молодый никогда не видел.

В Англии Бен завербовал нескольких агентов, добыл немало ценнейшей информации по разработке биологического оружия, которой занимались как англичане, так и немецкие ученые, служившие в годы войны еще Гитлеру.

Еще одна важнейшая задача: в 1950—1960-х годах советский военно-морской флот отставал в технической оснащенности от британского. Молодому удалось наладить работу разведывательной сети в Портленде, где строились новые атомные подводные лодки, разрабатывались бесшумные гидролокаторы. Работавшие на военной базе в Портленде агенты Гарри Хоутон и Этель Джи снабжали своего друга – он представился им американским военно-морским атташе, капитаном Алексом Джонсоном – чертежами и документами новейшей военной продукции. Свой интерес к королевским ВМС объяснил просто: американцы и англичане – союзники. И в США хотят знать, в каком состоянии находится могучий британский флот.

Догадывался ли Хоутон, на кого они с любовницей работают? Понимал ли, что «капитан Джонсон» действовал под чужим флагом? Почти наверняка. Идеология здесь была ни при чем. Хоутону платили большие деньги. Больше ничего агента не волновало. Позже на допросах брошенная Хоутоном жена припомнила, как муж хвастался своим провидением: он будет на стороне тех, кто больше платит.

Этель Джи утверждала, что она ни при чем, «не сделала ничего плохого». Тоже верится с трудом, точнее, не верится, будто не понимала. Незадолго до ареста МИ-5, уже поставившая прослушку в доме Хоутона, записала любопытный диалог. Этель Джи со слезами убеждала сожителя, что больше не сможет выполнять его поручения: режим секретности в отделе стал еще более строгим, она боится выносить документы из офиса. Но главным в этом дуэте был, конечно, Хоутон. Он накричал на подружку, и та обещала сделать то, о чем он просит. И сделала.

А «Бен», помимо главного, успешно занимался коммерческой деятельностью. Он сэкономил немало средств для советской разведки. Игровые автоматы приносили Гордону Лонсдейлу определенный доход, превратив его в независимого человека. Так что обычно непростой для разведчиков-нелегалов вопрос – как объяснить окружающим, на что живешь? – отпал сам собой. Удачливый коммерсант Лонсдейл аккуратно отчитывался и перед британской казной, платя налоги, и перед Центром. Уже дома, в Москве, Молодый посмеивался, клялся, то ли в шутку, то ли всерьез, что сделал состояние благодаря политэкономии и учению Карла Маркса.

Из Лондона всю добытую Беном и его источниками информацию в советскую столицу передавали скромные владельцы букинистического магазина Крогеры. Они же идеальные связники и радисты советского резидента «Бена» с оперативным псевдонимом «Дачники».

Как-то в 1959 году Молодый приехал на квартиру своих радистов с высокой температурой. Элементарно порезал руку, а началось заражение крови, английские врачи предлагали даже ампутацию, иначе, мол, гангрена. Помог кудесник-китаец, вылечивший Гордона – Конона какими-то своими экзотическими методами. Однако, несмотря на дикую боль, встречу с радистами пропустить было никак нельзя. «Бен» попал прямо на сеанс радиосвязи с Москвой. Тут «тетя Лона», как называет крестную Трофим, прочитала ему только что полученную из Москвы радиограмму: «Трофим, 53 сантиметра». Конон переспрашивает, не понимает. Тут Лона ему: «Дурак, у тебя сын родился». И Молодый, отметив после выздоровления счастливейшее событие, преддожил друзьям стать крестными его сына. С тех пор Конон Трофимович так и обращался к Коэнам, уже в Москве говорил жене Гале и Трофиму: «Поедем к крестным».

Арестовали Молодого в январе 1961 года вследствие предательства офицера польской разведки. Приговорили к 25 годам заключения. Всю вину Гордон Лонсдейл взял на себя. Однако Питер и Хелен Крогеры, не сказавшие на суде ни слова, а также агенты «Бена», решившие сотрудничать с британской контрразведкой, получили неожиданно суровые сроки заключения.

Интересно, но именно в лондонской тюрьме судьба свела «Бена» и Морриса Коэна с другим пленником и тоже советским разведчиком Джорджем Блейком, приговоренным за шпионаж в пользу Советов к сорока двум (!) годам тюрьмы. «Бен» поражал понятно с чего загрустившего было Блейка невиданным в тюремных стенах оптимизмом. Спорил с англичанином, доказывая ему, что через несколько лет они с ним встретятся на параде 7 ноября на Красной площади. Удивительно, но так и случилось. Отсидевшего несколько лет в тюрьмах Ее Величества Молодого обменяли в 1964 году на англичанина Гревилла Винна – связника предателя Олега Пеньковского.

А дома, в Москве, об аресте сына, мужа и отца даже не знали. Только когда в Лондоне уже шел судебный процесс, к Галине Петровне пришли и сказали: ваш муж – советский разведчик, ему грозит долгое тюремное заключение. «Мама была в шоке, от которого было трудно оправиться», – вздыхает мой собеседник Трофим Кононович. Потом сообщили и о жесточайшем приговоре. Маленький Трофим, было ему три года, никак не мог понять, почему мама все время грустит и плачет.

Отец не любил рассказывать домашним о тюрьмах Ее Величества. Правда, изредка, но проскальзывало в разговорах, что сначала, когда Гордона Лонсдейла еще надеялись перевербовать, держали его в одиночной холодной камере. Отключали свет, а потом ночью включали, не давая спать. Но стойкость Гордона скоро убедила настойчивых англичан: этого – никогда не сломать. И Гордон Лонсдейл зажил обычной тюремной жизнью, стараясь не выделяться среди сокамерников. Сбавил в весе, ходил на прогулки, работал над книгой. И ждал, терпел, веря, что свои не бросят и в беде не оставят.

Уже потом, после возвращения отца из Англии, Трофим Молодый познакомился и с другом своего отца Вильямом Фишером – Рудольфом Абелем, и его дочерью Эвелиной. И там семье сообщили об аресте Абеля – Фишера без излишних подробностей. Вроде бы конец 1950 – начало 1960-х годов, хрущевская оттепель, однако излишней информацией, как и многим прочим, родственников арестованных разведчиков совсем не баловали.

Правда, когда в апреле 1964 года Конон Трофимович вернулся домой, ему довольно быстро дали двухкомнатную квартиру в доме у метро « Фрунзенская», где и сейчас живет немало чекистов. Трофиму только-только исполнилось шесть лет, а накануне отца обменяли. Пришел он из детского сада, мамы – нет. Куда делась – неизвестно, все под секретом. И вдруг – отец. «Мне было так хорошо, что у меня есть отец, что все это не сказки. – Трофим Кононо-вич вздыхает. – Я же не знал, кем он был, где. На все мои вопросы отвечали: папа далеко, в Китае. Я-то сам этого не помню, но мама мне рассказывала, что так я грустил без отца, даже милиционеров за сапоги обнимал, думал, что сапоги – папины. И наступило в моей жизни счастье».

Конон Молодый любил автомобили и здорово умел водить. Сначала крутил баранку на старой «Волге» – пикапе еще первых выпусков с оленем на капоте. Потом «старушку» продали, и хотя новое авто купить было почти немыслимо, Конону Трофимовичу это удалось. Вместе с женой, сыном и приемной дочерью Лизой от первого брака Галины Петровны, четыре года подряд, с 1966-го, ездили отдыхать на море. Встречались с теми, кто знал, что за гость с женой и детьми к ним пожаловал. Принимали хорошо.

Вопреки легендам о том, будто разведчики могут здорово выпить, Конон Трофимович, это его сын знает точно, свою меру знал. Пьяным Трофим отца никогда не видел. Лишь однажды на дегустации в знаменитом Абрау-Дюрсо мать встретила подругу, вместе с которой была в оккупации. Той, дегустатору по профессии, на работе пить было вроде и не положено, и она пригласила друзей к себе домой. Вот тогда режим и был крепко нарушен. После, приехав в гостиницу, отец, хотя и был, по словам Трофима Кононовича, человеком исключительно демократичным, приказал: «Все, хватит. Ездим только на море».

Молодый, несмотря на то что был моложе Фишера – Абеля, поддерживал дружеские с ним связи. Оба с увлечением, которое тщательно скрывали от других, да и от себя тоже, наблюдали за съемками фильма «Мертвый сезон». В основу сюжетной линии картины и легла судьба Молодого – Лонсдейла. Первую часть фильма оба воспринимали относительно благожелательно: там были и опознавательные знаки, и какие-то эпизоды, все же напоминавшие то, чем занимались нелегалы. А над второй серией дружно подсмеивались. Молодого должен был играть не Донатас Банионис, а другой актер, настоящий красавец. Тогда на семейном совете с участием мамы и дочери Лизы решили обратиться к молодому режиссеру Савве Кулишу с просьбой подыскать кого-то на Конона похожего. Похожим оказался Банионис. Молодый с ним познакомился, что-то советовал. Но пришло время озвучивать картину, и не получалось: главный герой по-русски изъяснялся с сильным литовским акцентом. Так что на озвучку пригласили популярнейшего актера Александра Демьяненко.

Наступил ответственный момент. Первый просмотр двухсерийной картины. Собрался художественный совет. И судьба фильма повисла на волоске. Не нравился Банионис. Совсем был «не героическим, не видным». И Молодому пришлось его отстаивать еще во время съемок, объяснять, что героического и видного поймали бы моментально. А уже на худсовете один из редакторов обвинил режиссера в незнании специфики разведки. И тут слово взял разгневанный Молодый. Прямо спросил редактора, а сам-то он специфику разведки знает? И получив ответ, выпалил: «А я – знаю. Оставьте фильм в покое». И «Мертвый сезон», побивая все рекорды посещаемости, появился в 1968 году на широком экране, а затем и на телевизионном, которого не покидает и сегодня.

Ну а как складывалось у бывшего нелегала на работе? Его не наградили Звездой Героя, не присвоили звание генерала. Но он о наградах не думал. Даже разговоров об этом дома никогда не заводилось. Единственное, чего хотел, так это снова работать нелегалом.

Об этом рассказать мне мог только сын. Однажды он невольно услышал тихий ночной разговор родителей: «Галюша, хочу сделать пластическую операцию и снова уехать. Ты к этому готова?» Не успел, не вышло…

Все же полагаю, Конон Трофимович понимал, все это – только мечты. Его дело было столь громким, что обошло все газеты мира. Да и отпечатками пальцев, взятыми у него сразу после ареста, англичане наверняка поделились со всеми разведками стран НАТО.

Радовало, что по-прежнему трудится во внешней разведке. Его, как и Абеля – Фишера, назначили заведовать сектором. А в нем один-единственный сотрудник – он сам. Так бывало почти со всеми вернувшимися домой нелегалами. Конону это не очень понравилось. И чтобы показать не принятое тогда в органах недовольство, на первых порах выбегал в коридор, громко выкрикивая: «Ну, где же мой сектор?» Но все равно работу ценил, нравилось, что среди своих.

Молодый был разочарован многим из того, что происходило в стране после короткой «оттепели» 1960-х. Немало повидавший за рубежом, он понимал, что мы можем жить лучше. Однажды они с Абелем, припоминает Трофим Кононович, отказались от праздничного пайка. Выдавали им такие к 7 ноября, к 20 декабря – Дню чекиста. За три рубля с копейками целый набор продуктов, которых тогда в магазине купить было сложно. Сидят они с Вильямом Генриховичем в своем управлении довольные, готовые осчастливить жен и детей. И заходит тут к ним приятель, до полковника еще не дослужившийся. Смотрит на паек и, вздыхая, говорит, что ему такого «не положено». И Молодый с Абелем тут же пошли и весь этот продуктовый дефицит сдали. По тем временам – поступок.

Сначала полковник занимался с ребятами, которые были готовы повторить его трудную судьбу. Потом Конона Трофимовича, которому не исполнилось и пятидесяти лет, отправили с оперативной работы на преподавательскую. Непонятно почему, ведь мог бы продолжать заниматься с молодыми разведчиками. Пришлось вживаться в новый коллектив, общаться с людьми, ему мало знакомыми. Наверное, это не приносило уж слишком большой радости, требовало определенного напряжения. Однако, по словам Трофима, отец переносил все испытания стойко.

А еще помогал отвлекаться от неприятностей хоккей, который Конон Трофимович очень любил. В лужников-ской ложе «А» тогда все болели за непобедимый ЦСКА, в крайнем случае за «Спартак». Конон же и небольшая группа товарищей в аккуратных пиджаках – галстуках нарушали гармонию. Сидя на лучших во Дворце спорта местах, страстно поддерживали «Динамо».