Текст книги "Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев России"

Автор книги: Николай Долгополов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Весть о счастливых переменах в судьбе добралась до Питера и Хелен мгновенно. Шел девятый год их заключения. И 25 июля 1969 года вместе с заключенными из крыла максимальной безопасности тюрьмы строгого режима Паркхэрст на острове Уайт Питер впервые услышал, что соглашение по обмену и его условиям достигнуто.

В Паркхэрсте он сидел вместе с бандитами – участниками «Великого почтового ограбления века». Их длиннющие сроки заключения говорили сами за себя. Но и здесь «Дон Педро», как прозвали его сокамерники из уважения: «Дон» по их понятиям звучало гордо, был у уголовников «в авторитете». Так его прозвали. Ровный и вежливый в общении, он ни под кого не подстраивался. Иногда развлекал рассказами. Не слишком обремененные знаниями, соседи не задавались вопросом, откуда берутся эти занимательные истории – из книг или из собственной биографии «Дона Педро».

Начальник тюрьмы разрешил Крогеру выращивать на крошечном кусочке скудной земли лук, чеснок, а если везло с погодой, то и помидоры с огурцами. Урожай – так себе, но и им Питер делился с соседями. Для тех такое благородство было непривычно. В знак уважения фермеру дали еще одну кличку – «Монастырский садовник».

Узнав о скором освобождении «Дона Педро», сидельцы тут же обратились к начальнику тюрьмы с просьбой, казавшейся абсолютно невыполнимой: они хотели устроить достойные проводы Крогера и прощальный ужин в его честь. Это ли не свидетельство глубочайшего уважения к сокамернику, которого, по замыслу британских спецслужб, они должны были уничтожить уж точно морально, а лучше бы и физически.

Не меньшее удивление вызывает реакция тюремного начальства. Да, просьбу заключенных удовлетворить. Подобного в истории Паркхэрста и, возможно, всех других британских тюрем не бывало. Шестнадцать опаснейших преступников, среди которых были участники «Великого почтового ограбления века» на миллионы фунтов стерлингов Чарли Уилсон, Брюс Рейнольдс, Джеймс Хасон, Рой Джемс и другие заключенные спецблока, целый месяц экономили на собственном скудном пайке, чтобы скопить деньги на покупку в тюремной лавке сносных продуктов для ужина. На это же пошла и заветная сумма, скопленная совместными усилиями из денег, получаемых за пошив в тюремной мастерской почтовых мешков. Даже заказали в столовой сладкий пирог.

Прощальный ужин имел место быть 1 сентября 1969 года. Закоренелые уголовники сами накрыли столы, на которых появились редкие для скудного тюремного рациона блюда.

Торжественно ввели в столовую Питера Крогера, посадили его во главу щедрого по тюремным понятиям стола. Мы, русские, по такому случаю говорим: чем богаты, тем и рады. Но то наша, славянская психология. А в Паркхэр-сте отбывали длиннющие сроки отпетые английские уголовники.

Уже в Москве Моррис Коэн, он же Питер Крогер, вспоминал:

«Впервые за всю историю британских тюрем группа заключенных села за “банкетный” стол под присмотром надзирателей, которые устроились где-то в далеком углу и молча наблюдали за чужим праздником. Позади меня на стене висело изготовленное кем-то из сокамерников красное полотнище с серпом и молотом и мой нарисованный ими портрет. Перед каждым, как на настоящем банкете, лежала карточка с выведенным тушью красивым готическим шрифтом тюремным прозвищем. Меня звали “Дон Педро”, признавая этим мое старшинство, как это принято в Испании, где я когда-то воевал. Я произнес короткую речь благодарности этим людям. С ними, несмотря на различие взглядов на политические, социальные вопросы, я провел в Паркхэрсте три года и находил общий язык.

Сокамерники преподнесли мне сувенир – пластинку с записью музыки Микиса Теодоракиса к фильму “Грек Зорба”, поставленному по роману Никоса Казандзакиса. Все расписались на конверте с пластинкой. Этот фильм они смотрели раньше, и он произвел на них сильное впечатление. Неожиданно один из участников ужина предложил мне станцевать, как это делает в фильме грек Зорба. Друтие его поддержали, и мне пришлось в меру своих танцевальных возможностей исполнить этот танец. А участники великого ограбления поезда подарили книгу “Оксфордская антология английской поэзии” со своими автографами. Другие заключенные тоже преподнесли мне разные подарки».

Тосты произносили под газированную воду и соки. Хором исполнили солдатскую песню «Долог путь до Типперэри».

А в заключение банкета главарь банды Брюс Рейнольдс торжественно вручил от имени всех присутствовавших большого плюшевого медведя голубоватого цвета. Крогер удивился: откуда медвежонок? Рейнольдс объяснил, что это сюрприз, зверя изготовили втайне от Питера. Этот подарок они просят передать его жене Хелен, которую они не видели, но столько о ней доброго слышали. Моррис выступил с благодарственной речью.

Медвежонок – это целая история из жизни разведчиков. О подарке стоит рассказать поподробнее. Выйдя из тюрьмы, Моррис, как и просили сокамерники, передал медвежонка Лоне. И он ей сразу очень понравился. Столько волнений было с отъездом, и как же быстро надо было уносить ноги из Британии, но супруги о плюшевом подарке не забыли. На всех последних фотографиях, сделанных в лондонском аэропорту, Лона – с пакетом в руках. Почему-то казалось, что это большой букет, аккуратно завернутый в целлофан. И как бережно она его несет. Этот же пакет у нее на коленях в самолете. Только присмотревшись, на что ушло у меня два десятилетия, понял: никакие это не цветы, а тот самый плюшевый мишка. Ведь я встречался с ним в квартире Коэна. Он восседал на почетном месте на диване вместе с тремя офицерами разведки. Моррис с удовольствием рассказал об истории подарка, и я спросил тогда, как зовут игрушечного медведя. Хозяин объяснил – Bear (Медведь), и он сразу стал для них с Лоной талисманом. В трудные месяцы болезней был рядом с ними в госпиталях. А дома, когда собирались гости, его сажали на диван или даже за стол.

На последнем фото, сделанном в больнице, Моррис сидит на кровати, опираясь на палку, и смотрит в окно. А на подоконнике – любимец семьи Bear, который прошел по жизни с Коэнами до их последнего вздоха.

Коэнов уже не было, а Медведь по-прежнему жил все в той же квартире. В дни рождений разведчиков здесь собирались их друзья. Вспоминали, поднимали по рюмке, а медвежонка, как и прежде, усаживали на всегдашнее почетное место.

Но ушли и друзья. Никого не осталось. И Bear годами оставался на антресолях. Теперь люди, заботливо приводившие в порядок квартиру разведчиков, наткнулись на мирно спавшего Мишу. Думали, он погиб, когда квартиру дважды заливало. Но нет, выжил. Стряхнули пыль, отдали его в химчистку, и он по-прежнему в просторной столовой – то в кресле, то на диване.

Трогательная история. Смею предположить, Моррис и Леонтина отдавали медвежонку частичку своей нерастраченной любви. Не сложилось с продолжением рода. Появилась игрушка с необычной судьбой. И сразу, вот что удивительно, сделалась родной.

Конечно, получая в тюрьме подарок, Моррис и предположить не мог, что прошагает с Bear по жизни до последнего дня. Тем более что сразу после ужина все подарки, включая плюшевого медведя, тщательно осмотрев, изъяли. А Морриса, даже не дав ему зайти в свой спецблок, посадили в одиночную камеру. До освобождения еще оставалось терпеть и терпеть.

Потом сокамерники целую неделю обсуждали это событие. О нем стало известно и за стенами тюрьмы. Некоторые лондонские газеты опубликовали о «торжественном ужине в честь Питера Крогера» заметные репортажи.

Между тем время шло. Меньше суток потребовалось на освобождение Брука из советской тюрьмы, где шпион-неудачник провел четыре года. Коэны волновались. Еще в тюрьме им сообщили, что 24 июля 1969 года Брук уже был отправлен на самолете из Внуково в Лондон. Таким образом, он избежал нового суда по открывшимся обстоятельствам, которые тянули на новый приговор: вместо вынесенных пяти лет мог сесть уже на пятнадцать. В Москве торопились выполнить свою часть сделки по обмену. Брук уже жил в своем комфортабельном доме в пригороде Лондона, а Крогеры все еще томились за решеткой: Питер на острове Уайт, а Хелен в тюрьме Холлоуэй. Да, чувствовали, что свобода близка. Но когда же? Об обмене объявили еще в апреле. Медленно прошло, а вовсе не пролетело, полгода. А Коэны все еще томились в Британии.

Как же все было сложно. Моррис и Леонтина должны были отправиться не в СССР, а в Польшу. Ведь по легенде, ими выдвинутой еще в самом начале следствия, они были польскими гражданами. Это устраивало их московское начальство. Но гражданство Польши надо было подтвердить. Вот откуда задержка.

Снова возникли американцы: Коэны – их граждане и потому должны быть экстрадированы в Штаты. Но в ту пору британские власти еще сохраняли чувство собственного достоинства. Отправка Крогеров, на которых был уже обменен англичанин Брук, в США превратилась бы в мировое посмешище. Но риск все равно существовал, и Крогеры это хорошо понимали. Хелен, как рассказывал впоследствии Питер, решила, что сочтет дело сделанным только после того, как «поднимется на борт самолета, вылетающего в Варшаву».

Тем не менее Хелен написала письмо своей бывшей подруге и соседке Рут Серч. Они если и не близко дружили, то были хорошими приятельницами, иногда вместе выезжали в Лондон на машине Крогеров. Заходили друг к другу в гости. Отношения, добрые и ровные, сохранялись до самого ареста. И только сидя в тюрьме, Крогеры узнали, что милая соседка водила их за нос. Установила связь с полицией, по заданию которой заходила в дом к друзьям, докладывала об увиденном и услышанном, словом, стучала. А перед арестом Крогеров разрешила поселиться в своем доме, он прямо напротив коттеджа Крогеров, двум женщинам – офицерам полиции, посменно наблюдавшим за букинистами. И Хелен, после почти девяти лет тюрьмы, сообщила Рут Серч, что прощает ее и зла не держит. Рут не знала, что ответить. Правда, перед освобождением Крогеров дала длиннющее интервью, в котором обошла все острые вопросы.

Наконец в октябре 1969 года Питера вызвал начальник тюрьмы и предложил собирать вещи. Пожал узнику руку, сказал, что тот «внес в тюремную жизнь необычный вклад и теперь перед ним открывается новая страница жизни». Жаль, англичане не открыли ее пораньше.

Все же нельзя забывать и о двух агентах «Бена» – Гарри Хоутоне и Этель Джи. О сокращении срока им объявили в том же 1969-м, а через год выпустили. Еще через год они официально вступили в брак. Купили крошечную гостиницу, жили счастливо. Гарри Хоутон написал книгу-признание о том, как он был советским шпионом. И в своих воспоминаниях неожиданно тепло отозвался о Гордоне Лонсдейле, которого, уже никого не боясь, называл своим другом. Джи скончалась годом раньше Гарри, ушедшего в 1985-м (в некоторых источниках ошибочно указан 1992 год). А Хоутон напоследок еще раз удивил. Оставил все свое состояние онкологической клинике. Сумма оказалась значительной. Откуда бы?

Крогеры вышли на свободу раньше.

«В ночь на 24 октября 1969 года я спал едва ли больше трех часов, настолько был возбужден, – вспоминал Крогер. – Переодевшись в гражданскую одежду, в которой меня поместили в тюрьму в 1961 году, и держа в руках плюшевого медведя, которого подарили сокамерники для Хелен, я вошел в тюремную “карету”, где уже находились четверо надзирателей».

24 октября два тюремных фургона для перевозки заключенных мчались по Лондону в сопровождении эскорта полицейских машин. В фургонах с затемненными окнами – Питер и Хелен Крогеры. За почти девять лет заключения они сильно постарели. Моррису было 59 лет, Леон-тине – 56, но выглядели они старше. Но чувства юмора оба не потеряли. Их пересадили в один фургон, и при встрече Лона удивила охранников необычным обращением к Моррису: «Привет, мой сладкий пирожок».

Их везли в аэропорт, надеясь, что расставание с парой нелегалов пройдет относительно незаметно. Как бы не так. В хвост колонны пристраивались автомобили, из окон которых фотографы лондонских газет пытались запечатлеть расставание Крогеров с британской столицей. На каждом перекрестке регулировщики старались отсечь машины с прессой, направив их в другом направлении. Получалось не всегда.

В аэропорту толпу журналистов умело оттеснили от Крогеров. Быстро увели их подальше от любопытных глаз, в служебное помещение. А потом так же быстро подвели к самолету. Перед провожающими предстала пожилая пара, одетая по моде начала 1960-х годов. Моррис совсем поседел, ссутулился. Но под руку вел свою любимую уверенно и элегантно. Им удалось быстро пройти к трапу. Прессу сдерживали полицейские и охрана в штатском. Крогеры перебросились парой фраз с польскими дипломатами, подоспевшими проводить «своих» граждан. Но поляки той, прошедшей эпохи, настоящие молодцы. Вместе с Крогерами на борт поднялись два польских консула. Так, на всякий случай. Мало ли что может случиться в дороге. Самолет-то английский – Британские европейские авиалинии, а одна из бульварных газет написала, что на его борт подложат бомбу. И вот убран трап…

Но какая же шумиха поднялась в Англии! За отлетом наблюдали десятки телекамер. Пресса пестреет статьями об обмененных нелегалах и их фотографиями. И в телерепортажах, и статьях проскальзывают непонимание, растерянность: Крогеров провожали как героев, да и они вели себя просто и естественно, вызвав симпатии англичан.

Телевидение с переоценкой опоздало, а пресса сменила тон. Начала лондонская «Таймс»: «Иностранец, прибывший в Англию в пятницу, невольно представил Крогеров национальными героями, а не шпионами, нанесшим ущерб интересам безопасности нашей страны». Ей вторил «Дейли телеграф»: «Отправление Крогеров нужно было организовать иначе, а так оно напоминало отъезд королевской четы». Газеты, кроме коммунистической «Морнинг стар» сокрушались: шум вокрут досрочного освобождения Крогеров придал им ореол героев, а советской разведке, не бросившей в беде своих разведчиков, добавил уважения.

Самолет только приземлился в Варшаве, как Питер и Хелен уже поспешили к выходу из салона. Журналисты, не получившие виз, оставались на борту. Им предстояло этим же самолетом возвращаться в Лондон. И тут Крогер удивил их: помахал рукой на прощанье и попросил: «Передавайте от меня привет моим товарищам в Паркхэрсте». Репортеры оживились. Надо же, человек только вырвался из тюрьмы строгого режима. Вроде бы забыть и вычеркнуть эти девять лет, а он еще и передает привет соседям по камере. Да этот Крогер, или как его там, действительно человек необычный.

О том, как проходил полет, подробно расскажем устами Питера и Хелен в следующей главе. Пока же – в столицу Польской Народной Республики.

В Варшаве их ждали не только сотрудники советских и польских спецслужб. В Польше уже тогда развелось немало папарацци. Они собрались в аэропорту, чтобы запечатлеть возвращение своих обмененных шпионов. Но развернуться им не дали. Охрана моментально увела двух долгожданных пассажиров в неизвестном направлении, а журналистам объяснили, что те нуждаются в медицинском обследовании.

Что частично было правдой.

И прямо в аэропорту Хелен и Питер увиделись со своим московским руководителем – полковником Николаем Алексеевичем Корзниковым. Встреча была трогательной.

Долго в Варшаве задерживаться было нечего. 25 октября 1969 года они прилетели в Шереметьево. С награждением не тянули. Ровно через месяц председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов вручил разведчикам ордена Красного Знамени и поздравил от имени советского руководства. Последовали ответные речи. Моррис и Леонтина, не лукавя, признались, что были уверены: советская разведка добьется их освобождения.

Мы, живущие в веке XXI, забыли, что это было за время, какими категориями мыслили честные люди и как свои чувства, в данном случае абсолютно искренние, выражали. Чтобы напомнить, приведу письмо Коэнов в Центральный Комитет КПСС, в ноябре 1969 года написанное:

«Дорогие товарищи! Уже более 40 дней после нашего освобождения из английских тюрем мы находимся на родной земле. За эти дни мы еще раз попытались осмыслить не только то, что случилось с нами за девять лет тюремного заключения, но и те события, которые предшествовали моменту, когда за нами закрылись тюремные ворота.

То, что руководило и вдохновляло нас до заключения в тюрьму – неослабеваемая борьба за коммунизм, решающую роль в которой играет Центральный Комитет Коммунистической парии Советского Союза, стала за годы нашего заточения еще более глубокой и всеобъемлющей.

24 июля этого года после объявления нам о предстоящем через три месяца выходе на свободу один антикоммунист заявил: “Должен признать, что несмотря на противоположность наших взглядов, я восхищаюсь той борьбой, которую вела ваша страна за ваше освобождение”.

Все эти годы нашей основной мечтой была свобода и принадлежность к КПСС.

Сейчас мы намерены вступить в КПСС и продолжить дело всей нашей жизни под руководством Центрального Комитета. Мы заверяем вас, дорогие товарищи, что все свои силы и способности отдадим борьбе за победу коммунизма во всем мире, за дальнейшее развитие и благополучие нашей Родины – Советского Союза».

Встретились Лона и Моррис с друзьями, с которыми вместе работали в США и в Англии. «Бен» – Конон Молодый, как всегда, много шутил. «Милт» – Абель – Фишер – с удовольствием вспоминал об их удачах в Штатах. «Клод» – Юрий Соколов – читал свои стихи, «Алексей», он же «Джонни», он же Анатолий Яцков, шутя спрашивал, где им больше нравится – в Париже, Лондоне или Москве. Эта дружба между разведчиками сохранялась до последних дней их жизни.

А 15 декабря 1969 года Коэны были приняты в советское гражданство.

В том же году стали пенсионерами союзного значения. Помнит ли кто-нибудь, что это означало кроме повышенной пенсии и уважения. Тогда – много.

Пришлось как следует подлечиться, особенно Леонти-не. Но работу в разведке продолжали.

«За последние десять лет с лишним Елена и я много ездили по СССР, занимаясь подготовкой молодых чекистов. Потому мы чувствуем себя очень счастливыми, – писал Моррис в 1980 году. – Тот вклад, который моя супруга и я внесли в борьбу за наше дело, и то, что мы испытываем сегодня, в полной мере подтверждают правильность нашего решения, принятого много лет назад, когда в 1935 году мы вступили в ряды Коммунистической партии США и впоследствии выполняли задачи нашей Службы».

К дню своего 75-летия Моррис был награжден орденом Дружбы народов.

Жизнь шла. Менялось многое. Только не их преданность нашей стране и выбранному пути.

Высокий стиль? Почему бы и нет. Ведь и цели высокие.

МОРРИС И ЛОНА КОЭНЫ О ПИТЕРЕ И ХЕЛЕН КРОГЕРАХ

Могу предположить, что интервью Коэны давали при телесъемках какого-то чисто служебного телефильма. История этой беседы, ее дата, как и имена интервьюеров за давностью лет никому, включая сегодняшних сослуживцев Лоны и Морриса, неизвестны.

Речь идет и о времени их работы и ареста в Великобритании, где Моррис и Лона Коэны действовали в «особых» условиях под именами Питера и Хелен Крогеров. Потому и в предоставленной расшифровке они именуются именно так. Для нелегалов, меняющих имена и легенды, это привычно: в разговоре со мною Коэн откликался и на Морриса, и на Питера.

Я позволил себе слегка сократить текст, убрав повторы и совершенно непонятные места.

Во Францию – к одному товарищу

В разговоре все время повторяется: мы поехали в «одну страну», мы встретились с «одним человеком», «один наш товарищ по разведке сказал». Мне казалось, что время строжайшей конспирации прошло. Но Хелен и Питер придерживались мнения сугубо противоположного.

И вот редкий случай. Крогеры назвали страну, в которую ненадолго отправились из Соединенных Штатов, и даже год поездки.

Хелен:

– Это было в 1947 году, и нам надо было встретиться с одним товарищем в Европе.

Питер:

– Мы отправились во Францию. Ну ладно, теперь ты продолжи.

Хелен:

– Там тогда было плохо: ужасные условия, еда – дорогая. Наши советские друзья нам помогли. Но мы, конечно, всегда старались не тратить зря народные деньги. Были ужасно принципиальные и не ходили ничего покупать на черном рынке. Мы с этим товарищем встретились недели через три после приезда во Францию, и когда он увидел нас, то воскликнул: «Господи! Что это с вами?» Я ему: «А что?»– «Да вы страшно худые! Почему?» Я говорю: «Да с едой не очень». А он: «У вас что, денег нет?» Я говорю: «Почему? Есть». Он: «Так что же вы на черном рынке не покупаете?» Я отвечаю: «Послушай, это против наших принципов». А он: «Вы с голоду помрете! Посмотрите, на кого вы похожи. У вас сил-то не останется». После этого мы пошли в ресторан, где продукты были с черного рынка, и прекрасно поели. Но какие цены! Я ему говорю: «Это народные деньги, а мы их транжирим!» Такова была жизнь.

(И такими были Крогеры – Коэны. Такими и остались. – Н.Д.)

Хелен:

– А когда вернулись в Штаты, все над нами шутили: «Как прекрасно вы провели время в Париже! Вернулись худые как скелеты!»

Питер:

– Ну, все-таки там было по-своему неплохо. Париж воспринимается как революционный город.

Хелен:

– Расскажи про полицейского.

Питер:

– 14 июля – День взятия Бастилии. Мы с Хелен пошли погулять. Думали посмотреть парад. Хотели перейти через улицу к трибунам, где было много свободных мест, но дорога перекрыта заграждениями. Парижские полицейские здорово смотрятся в своей темной серо-синей форме. В то время начальником городской полиции был коммунист.

Можете себе представить, когда в 1944-м Париж освобождали от немцев, я там тоже был, видел подпольщиков. Какая атмосфера была в Париже в то время! Коммунисты сыграли самую важную роль в освобождении Парижа. В 1947-м этот дух еще сохранялся. В общем, мы стали переходить улицу. Тут нас остановил полицейский: «Вы куда направляетесь?» Мы заговорили с ним на нашем плохом французском, объяснили, что, мол, хотели бы сесть на трибуне. Завязался разговор, и как-то он дошел до газет. Полицейский спросил, какие мы читаем. Мы читали «Юманите» (некогда влиятельная газета некогда такой же влиятельной компартии Франции. – Я. Д), но ему не решились в этом признаться, сказали, что читаем всякие. Но он сам упомянул «Юманите». Мы заметили, что и в ней попадается вранье. А полицейский: «Может, и попадается, но оно в интересах рабочего класса». И мы все рассмеялись. Он сказал: «Хорошо, идите». Так мы посмотрели парад. Должен сказать, были потрясены. Главное – люди, какая между ними близость, простота. Впереди Морис Торез, генеральный секретарь, вместе с Жаком Дюкло. Они были лидерами компартии. Народ их приветствовал, кричал: «Морис! Морис!» и «Привет!». А вечером парижане танцевали, особенно в кафе, где подавали вино. Вы знаете, во Франции заведения, где можно взять чего-нибудь выпить, называются бистро. Это слово появилось в 1814 году во время войны с Наполеоном, когда русская армия взяла Париж.

Хелен:

– Французы подавали напитки русским офицерам, а те говорили: «Быстро, быстро». Так родилось «бистро»..

Питер:

– Многие в тот вечер танцевали на улицах по всей Франции, и мы тоже. Было очень весело.

Наш товарищ, нам и раньше случалось бывать вместе (могу смело сказать, что это был «Джонни» – Анатолий Яц-ков, работавший с парой в Штатах. – Я. Д), ходил с нами по Парижу, мы видели магазины, салоны-парикмахерские, по-американски это – beauty parlor. Стоим рядом с таким и говорим нашему товарищу: «А не лучше было бы построить фабрику вместо этих салонов?». Он отвечает: «Нет. Как бы хотелось, чтобы и у наших русских женщин были такие вот салоны!»

Моррис начинал учителем

Питер:

– Три года я был учителем в Нью-Йорке. Преподавал в разных классах: и в младших, и в средних, и в старших. Начал в 7—8-х классах, затем – в 9—10-х, а потом преподавал в начальных. По году на каждом этапе. Так я освоил историю образования. В 1950-м как раз и закончились эти три года. То был последний день школьных занятий.

И тогда же в конце июня мы уехали из Штатов.

Превращение в «Крогеров»

Итак, летом 1950 года Коэны покинули США и сложными путями добрались до Москвы.

– Откуда же взялась фамилия «Крогер»?

Хелен:

– Мы уже жили в Москве, улица… дом… Нам еще помогала по хозяйству одна женщина. Сначала мы должны были работать в Южной Африке. Успели изучить все, что можно, об этой стране. Одним из главных деятелей эпохи апартеида в ЮАР был тогда министр Крюгер. Мы заменили «ю» на «о». Крогер. И получилось Хелен Джойс Крогер и Питер Джон Крогер.

Но вы знаете, как у нас. Чуть позже пришел один товарищ: «Нет, вы не поедете в Африку, будете в Англии». Я спросила: «Зачем же мы Южную Африку изучали? Почему нам раньше не сказали?» Ответ: «Таков приказ». И мы отправились в Англию. Занялись там книжным делом.

– Какую подготовку прошли, пока были здесь, в Москве?

Хелен:

– Когда приехали в 1950-м, учились смотреть, нет ли за тобой «хвоста». Как делать микроточки.

Питер:

– Этим плюс другим вещам мы и обучались. Нам надо было получать паспорта. Прибыли в Польшу и за несколько лет там кое-что узнали об этой стране. Например, поняли, что, вероятно, не следовало ставить Рокоссовского во главе польской армии. Это была большая ошибка. Мы слышали, что поляки говорили о нем, а они говорили плохо.

Хелен:

– Я так понимала, они там предполагали, что я из США… Может, мой американский акцент в польском языке наводил их на мысль, что я оттуда. Ну и пусть себе, думаю, так считают.

Питер:

– В то же время жизнь в Польше расширила наше представление о многих вещах. Со временем мы кое-что поняли, а именно: что чувствуют поляки. Приехали в Варшаву из Москвы, приближалась Пасха, а нам так и не удалось достать мяса. Наш советский товарищ посоветовал купить колбасы. В Варшаве в то время на вывесках мясных лавок была изображена лошадиная голова, в них торговали в основном кониной. Но и для этого надо было в четыре утра вставать в очередь. И я шел, и вставал в очередь, и покупал.

Хелен:

– Нам предлагали получать продукты через посольство. Мы отказались. Не хотели для себя никаких привилегий.

Питер:

– Изучили Варшаву, образ жизни поляков, побывали в доме Шопена. Смотрели советские и польские фильмы, ходили в театры. И конечно, время от времени работали с нашими молодыми товарищами[3]3
  Один из нынешних работников Управления «С» полагает, что пара провела на подготовке в Польской Народной Республике два-три года. Отрабатывалась легенда. Лона, урожденная Петке, восстанавливала навыки польского языка, которым до того владела слабо. В США она рано рассталась с родителями-поляками, а польский язык в дальнейшей нелегальной работе мог бы пригодиться. Моррис тоже старался освоить основы польского языка. Но без успеха. Испанский, который пришлось на ходу учить во время гражданской войны в Испании, дался ему легче.


[Закрыть].

Хелен:

– Как-то нам поручили встретиться с одним человеком, чтобы оценить его английский. Ну, он звучал прекрасно. Можно подумать, будто парень родился в Бруклине. Отличный английский, и манеры, и все остальное! Он рассказал нам, как это у него получилось: целыми днями сидел в гостинице «Метрополь», смотрел американские фильмы. Мы действительно подумали, что он американец. Возможно, поехал туда и до сих пор все еще там. Он был намного моложе нас.

Питер:

– И так мы встречались с одним человеком, вторым, третьим.

Теперь мы подошли к периоду 1953–1954 годов, когда получили паспорта. Это было в Австрии, по-моему в 1953 году. Там тогда были зоны: американская, британская, французская, советская.

А потом мы на несколько недель вернулись в Москву. Как-то вечером мы встретились с товарищами. Было очень интересно. Наступил обед, товарищи пели для нас «Байкал», а один – все арии из оперы «Дон Жуан». Правда! Все!

Хелен:

– У него был хороший голос.

Питер:

– Мы завершили заключительный этап подготовки, и пришло время ехать. В те дни радиоаппаратура была не такая, как сейчас. Габариты большие, руками не покажешь. При этом нам надо было в одном месте в Австрии пересесть с поезда на самолет со всем своим багажом. Это было непросто, поскольку границы зон проходили прямо по середине той или иной улицы. Нам пришлось переулками тащить багаж в другую зону и там брать такси в аэропорт. Хотя я уже не помню, поездом или самолетом мы перебрались из Австрии в Швейцарию. Кажется, поездом.

Хелен:

– Но сначала была Австрия. По легенде, мы оба новозеландцы. И мы написали из австрийского городка Зем-меринга письмо в Париж в посольство Новой Зеландии: «У мужа был сердечный приступ. Вот почему мы сами не пришли в посольство. Так что, пожалуйста, вышлите новые паспорта почтой, а то срок старых уже истекает». Указали адрес гостиницы в Земмеринге, что было очень важно: ответ должен был прийти именно в гостиницу. Туда они паспорта и прислали.

Но до этого наши товарищи очень нервничали. Питер оставался в Вене, а я поехала в Земмеринг. Меня сопровождал чуть не полный грузовик наших молодых ребят. Они ждали меня в машине неподалеку от гостиницы: были опасения, что могут возникнуть осложнения. Я одна зашла в отель, и хозяин сказал, что для меня есть письмо. Я его поблагодарила, объяснила, что мой муж плохо себя чувствует, так что я приехала одна, чтобы рассчитаться и освободить номер.

Как же обрадовались ребята, что я получила паспорта! Мы уехали из городка, остановились в одном месте выпить кофе и перекусить. После того как выпили, не помню, кажется коньяку, они взялись за хлеб, чтобы откусить по куску, понюхать. И я успела предупредить: «Не нюхайте хлеб, хозяин подумает, что он плохо пахнет. На Западе так не принято! Вы себя можете выдать!» После этого отправились в Вену. Вот как мы получили настоящие паспорта.

Питер:

– Мы тут же собрались и уехали в Швейцарию. Вопрос состоял в том, где остановиться на время. Мы хотели почувствовать атмосферу Европы. Подумали, что хорошо бы пожить в этой стране пару недель, чтобы адаптироваться к европейскому образу жизни.

Сначала не знали, куда именно поехать. Выбрали маленький городок, спросили о гостиницах, и нам показали одну на холме. Приятный отель, хотя и не роскошный. Мы пообедали в городе. Швейцарская кухня очень хороша. Даже в самом простеньком заведении вкусно готовят. А за обедом наводили справки.

Это оказалось очень полезным, поскольку для того, чтобы заняться бизнесом, нужно обращаться в банк, имея рекомендации от кого-то. Понимаете? Мы жили в Швейцарии у такого-то и такого-то и, если потребуются рекомендации, можем назвать имя хозяина гостиницы. Я думаю, в другой стране они вряд ли удосужились бы проверять, давали ли нам рекомендации швейцарцы. И если давали, то какие швейцарцы. Но все-таки мы же должны были знать кого-то из них хотя бы по фамилии.

– Из Швейцарии вы перебрались в Англию. Начался трудный период. Как там складывалась ваша жизнь?

Питер:

– Мы приехали в Лондон. За день до Нового года устроили себе праздничный обед. В приподнятом настроении вышли из ресторана часа в два ночи. На Трафальгарской площади вокруг памятника герою британской истории адмиралу Нельсону – толпа народа. И почему-то запомнилось, что пока мы глазели на адмирала, началась пьяная драка между канадцами и англичанами.

Поначалу мы жили в гостинице недалеко от Пикадилли. Тем временем искали квартиру и подходящее помещение для работы. Много их пересмотрели, пока однажды не увидели объявление фирмы, которая занималась наймом и продажей квартир и домов. Так мы получили адрес в центре города. Сняли квартиру, в которой прожили четыре-пять недель.