Текст книги "Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев России"

Автор книги: Николай Долгополов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– Да, тема деликатнейшая. А вот еще одна. Юрий Сергеевич, вы считаете, что Абеля арестовали только из-за предательства его радиста Хейханена?

– Да. Ведь он так ждал другого связника!

– По имени Роберт.

– Тот должен был приехать, и я, десятки раз проезжая по наземной линии метро, чуть ли не сверлил глазами телефонную будку на одной из станций. Именно на ней связник должен был поставить фигуральный сигнал – прибыл.

– Что это за символ?

– То ли треугольник, то ли черточка, сейчас уже не помню. Или более сложный сигнал: встречаемся в такой-то день и час. Я ездил по этой линии месяц – бесполезно. А потом исчезла и сама будка. Ее снесли. Нервничали, переживали. Неужели Роберт пропал, провалился? Через какое-то время из Центра сообщают, что связник погиб в Балтийском море: его корабль затонул. Словом, роковые обстоятельства.

– А вы знали этого человека?

– Я – нет. Абель знал и очень горевал, очень.

– Если бы Роберт добрался до Штатов, быть может, не было бы и тех проклятых лет, которые Вильям Генрихович Фишер – Абель просидел в американской тюрьме?

– У него были большие возможности и самые разнообразные связи. У этого общительного человека сложился широкий круг знакомств.

– Какую все-таки информацию он получал? Только ли по атомной бомбе? И какова ее ценность? На сей счет существуют мнения несхожие, иногда даже диаметрально противоположные.

– Я судить не берусь. У нас свой этикет. В чужие дела лезть не принято. Не собираюсь и не могу вдаваться в подробности. Основной круг агентов, с которыми Абелю довелось сотрудничать, навсегда останется безымянным. Но считается, что многие данные экономили нашей стране по два-три года работы в закрытых лабораториях и по восемнадцать – двадцать миллионов рублей еще в тогдашнем денежном исчислении.

– Юрий Сергеевич, ваша командировка в США была, как понимаю, далеко не последней?

– На научно-техническую разведку за рубежом я работал 25 лет. После Штатов были Англия, Австрия, Женева…

– Вы извините за этот вопрос, но не задать его тоже нельзя. Знаете, такое ощущение, что награды вас как-то обошли.

– Как вам объяснить? У меня, полковника, есть пятьдесят лет выслуги и несколько орденов. Еще на рубеже 1948–1949 годов в Нью-Йорк, где я служил, приехала представительная делегация: писатель Фадеев, кинорежиссеры Герасимов и Чиаурели, академик Опарин… Мне, как молодому сотруднику представительства Советского Союза при ООН, куда меня тогда уже перевели, поручили всю эту знаменитую компанию сопровождать. И однажды Сергей Герасимов, он взял на себя роль главного, попросил показать им китайскую часть Нью-Йорка. Столько о ней слышали! Вечером сели, дружно потеснившись, в мою машину, приехали, побродили по Чайна-тауну. И попросил Герасимов зайти в китайский ресторан. Я предупредил, что блюда могут оказаться дорогими. Тогда была у нас такая бедность: командировочные у всех крошечные, их и на столовую-то посольскую не всегда хватало, и иногда у членов даже высокопоставленных делегаций вообще не было денег, случались конфузы, не могли иногда рассчитаться. Но тут вступил в разговор Александр Фадеев и сказал, что «будем тратиться в соответствии с имеющейся наличностью». Зашли в маленький ресторанчик, и Фадеев, которому я перевел меню, все быстро понял. Заказали чай, а потом – бисквиты. Беседа получилась оживленной, люди эти столько знали… Неожиданно Фадеев мне говорит: «Смотрите, товарищ Соколов…»

– Неужели так официально друг к другу обращались?

– Так было принято. «Товарищ» – слово хорошее. И Фадеев – мне: «Разрезал я этот их бисквит, а там какая-то ленточка. Что там на ней написано?» Перевожу: «Вас ждет успех». Товарищ Герасимов сразу: «А у меня?» Тоже нечто похожее. И тогда все обращаются ко мне: «Что в вашем бисквите?» На моей ленточке значится: «Never be afraid!» – «Никогда не бойся!», да еще с восклицательным знаком. Прямо дали мне американцы второе после Яцкова с Семеновым – помните? – благословение. Очень оно было кстати. Я им воспользовался.

– Вы всегда верили в приметы и спокойно шли на операции?

– У нас с вами разговор получился честным. Скажу вам, что я в приметы не верю, никаких зарубок для себя не делал. Но приятные воспоминания облегчают жизнь. Разведчик не должен быть самоуверенным, а вот оптимистом – обязан. Меня будущие профессионалы спрашивали о волнении. Правда ли, что его можно подавить, избежать? Я волновался всегда, когда готовил операцию, волновался перед тем, как провериться: есть ли наружное наблюдение, обеспечена ли безопасность перед встречей. Волновался, но только до порога. Как только уходил из нашего «прикрытия», из резидентуры, из представительства или посольства, то сказать, что я чего-то боялся или так уж волновался, – нельзя. Я весь уже был в другой работе, я полностью ей был посвящен. Остального на данный момент для меня не существовало. Концентрировался на определенной задаче, сосредоточивался на конкретных шагах, которые были запланированы. Все мое внимание – лишь туда, есть план, который необходимо выполнить. Иначе в разведке нельзя.

– Вы женаты полвека. Жена с первых шагов знала, нем вы занимаетесь?

– Знала и переживала. Иногда очень глубоко. Старался ее беречь. Если предполагал быть дома к двенадцати ночи, то заранее предупреждал: буду в два часа, спи. Но нервов тратилось немало, супруга успокаивалась, только когда я поворачивал ключ в двери. Могла и притвориться, что спит.

– А хоть что-то успевали видеть, кроме разведки?

– Удивительно, но успевал. В кино мы ходили, в театрах бывали, иногда самых тогда модных. Слушал Кросби – вот это голос! Бенни Гудман все поднимался и поднимался, и вдруг на наших глазах его джаз начал сходить.

Меня успокаивали Фрэнк Синатра и Дорис Дэй. Еще тогда раздражало, когда отсутствие голоса компенсируют прыжками, миганием света и другими скучными эффектами. А встреч сколько! Особенно с людьми культуры – с великим певцом Полем Робсоном часто. Когда он пел нам в посольстве о катящей свои воды Миссисипи, брало за душу. С писателем Джоном Стейнбеком виделся. Но знаете, когда мы там, то с интересом смотрели наше, русское, то, что здесь, в Москве. Дмитрий Дмитриевич Шостакович был скуп на эмоции и язык, но скромность и эрудиция привлекали. Я снимал кинофильмы, понятно, любительские на 16-ми; ииметровке. Там Фадеев перепрыгивает через скамейку, а Шостакович задумчиво подходит к скамеечке и сидит на ней погруженный в себя, в мысли, может, в музыку.

Я доволен своей жизнью, судьба распорядилась мною справедливо. Понимаете, те, кто у нас работает, делают это не из-за званий и денег. Все эти блага, вероятно, лучше искать где-то в ином месте. Мы же сделали то, что были должны сделать. В этом и радость. Только в последние годы стали рассказывать о Семенове. Он был уволен со службы, когда боролись с космополитами. Ерунда! Потом трудился переводчиком и редактором в издательстве. Но его дела – они-то остались. Вот кого подзабыли, однако заслуг у Семенова от этого забытья никак не поубавилось. Я трудился по линии научно-технической разведки. А после оперативной работы судьба забросила меня в наш институт, теперь это Краснознаменная академия внешней разведки имени Юрия Владимировича Андропова. Преподавал двадцать лет, вел практические занятия с будущими разведчиками тоже по линии НТР. И у многих есть желание работать, верность Отечеству. Был после распада Союза период неверия, слабые бежали. Время такое? Может быть. Но бегство, предательство – это слабость. А был и пик: в Отечественную люди старались помочь Советскому Союзу в борьбе против нацизма. Но теперь идейной основы нет, что правда, то правда. С коммунистами нам работать было запрещено, чтобы не ставить под удар коммунистические партии. Работали с сочувствующими. А я только закончил службу (эта беседа проходила в мае 1997 года у Соколова дома. – Н. Д.). Хотя по-прежнему передаю свой опыт. Но об этом – не сегодня. Вот так и пролетело полвека…

– А кого из тех, с кем довелось работать, выделяете особо?

– Конечно, Абеля. Он многое сделал. Человек высочайшей культуры. А уж добросовестность – редко ветре-тишь. И его геройство не только в молчании после ареста, как стали говорить люди незнающие, от разведки далекие и к ее секретам не допущенные. Лучшее доказательство тому – обилие наград, Абелю врученных. Вам уже наверняка говорили: в ту пору к разведчикам были не слишком щедры. У Абеля столько орденов и орден Ленина.

– Но Героя так и не присвоили…

– Присвоить никогда не поздно. И другие мои друзья, Лона и Моррис Коэны, звания Героев России удостоены посмертно. Что, разве от этого их подвиг не столь важен? Вот их я тоже, как и Абеля, считаю выдающимися нашими разведчиками. Вы же знаете, что Абель работал и с ними. Да и я – тоже. Но именно Абель – первый, кто конкретно взялся за профессиональное воспитание Лоны и Морриса.

– Расскажете, как вы заменили Абеля и стали связником Морриса и Лоны?

– Обстановка в момент нашего знакомства была очень тяжелая. В 1948 году поднялась волна маккартизма. Отношения между США и СССР ухудшились. Работать стало еще труднее, и неудивительно, что Центр решил передать Коэнов на связь нелегалу, конкретно – Абелю. Так, конечно, было безопаснее для Морриса и Лоны. К концу 1949 года они перешли «под его покровительство», работали вместе где-то около девяти месяцев. Но вскоре Абелю было дано указание связь с Коэнами прекратить. Заменить его предстояло мне.

– Юрий Сергеевич, а кто придумал называть группу Морриса «Волонтерами»?

– Точно не мы. Так теперь называют их в различных публикациях. Вряд ли они сами об этом догадывались. Главное совсем не в этом. Наши встречи стали регулярными. Из чисто деловых быстро превратились по-человечески в искренние. Для меня иногда в поучительные. Моррису было 37 лет, Лоне – 34 года. Мне, более молодому, тоже было чему у них поучиться. Полное доверие, уважение и взаимопонимание. Мы стали друзьями. У нас были одни и те же убеждения, вера, цели. Каждый из нас мог надеяться на помощь друга. В нашем деле это тоже приносит успех.

А условия работы в США с каждым месяцем усложнялись. Здесь я не только о политическом расколе стран-союзниц и об антисоветизме. Американские спецслужбы работали против советской разведки жестче, чем когда-либо. Сложностей прибавилось. Выход на людей, нас интересующих, обладающих чувствительной научно-технической информацией, был крайне затруднен. Поиск источников, встречи с ними представляли огромный риск для обеих сторон. Все меньше американцев посещали советские учреждения. Боялись…

И как же многое в нашей профессии зависит от событий, вроде бы никак с разведкой не связанных. Сейчас об этом никто или мало кто помнит, но всплеск антисоветизма спровоцировал побег учительницы советской школы при посольстве Оксаны Касьянкиной (иногда пишут ее фамилию как Косенкина. – Н. Д.). Не захотела возвращаться на Родину, обратилась к ненавидевшим нашу страну эмигрантам. Но в их приюте учительнице не понравилось, и на машине советского консула она по собственной воле вернулась в Нью-Йорк. Приютили ее в Генконсульстве, где она спокойно провела два дня. А на третий выбросилась из окна. Что и почему? Видно, была на нервах. Но не разбилась: сломала ноги. И все это в их газетах вывернуто и перевернуто, обвиняли русских в попытке убить немолодую женщину, выбравшую свободу. Касьянкиной – американское гражданство, консулу – высылка. И в итоге такая антисоветская истерия, что закрыли наши консульства в Нью-Йорке и Сан-Франциско.

– Жестко! А вас не коснулось?

– Могло бы. Но что – я? Был всего-то стажером в консульстве. Но от беды подальше перевели меня в представительство СССР при ООН. Получил первый дипломатический ранг – атташе.

Все эти события Морриса и Лону от работы на нас не отвратили. Я бы сказал, мы еще больше дорожили совместным сотрудничеством. Это было наше с ними общее абсолютное доверие и глубокое уважение. Чаще приходилось встречаться с Лоной: парень с девушкой – картинка всегда успокаивающая. А важные вопросы, новые задания, варианты их решений обсуждались на встречах с Моррисом.

– Я слышал, порой вы работали с «Волонтерами» методами нетрадиционными, нарушая определенные каноны.

– Ну вот, и сразу обвинения в служебном несоответствии. Но в нормальной обстановке некоторых действий я бы, естественно, не совершил. Просто рисковать таким нелегалом, как «Марк», и двумя нашими верными помощниками было никак нельзя. И у меня все пошло не по традиционным нашим канонам. Первая встреча – в нью-йоркском Бронксе. Тщательно проверившись, приближаюсь к универмагу «Александере». Предстоит установить личный контакт с «Волонтерами», который был прерван, законсервирован. Наступила пора встретиться с Лоной Коэн.

В Центре я вел ее дело, видел фотографии. И здесь узнал сразу. Приятная молодая женщина спокойно приближалась к условленному месту. Правда, почему-то без опознавательного знака. Но сомнений все равно не было. И, подойдя, я произнес пароль. Лона моментально поняла, что я был именно тем, с кем и была назначена встреча. Но отзыва не последовало. Вместо этого Лона вдруг призналась, что все забыла. Но все-таки запомнила ключевое слово. Вот с таким небольшим приключением и восстановили связь. Мы вновь запустили остановленный было механизм, и контакты с важными источниками научно-технической информации стали возобновляться. Были и успехи, и потери. А помощь Морриса и Лоны оказалась просто неоценимой. Для меня Моррис – близкий, дорогой человек. Он был и старшим братом, и добрым советчиком. На первых порах ситуация для меня оказалась непривычной. И без дружеской поддержки Коэнов пришлось бы сложно.

– Простите, что вмешиваюсь в ваш монолог. Но почему пришлось срочно вывозить Коэнов из Штатов? Что все-таки произошло. Знаю, существует немало версий…

– Да, версий много. К этому времени в Англии был арестован наш источник, немецкий физик Клаус Фукс. Задержали агента Гари Голда. А Лона встречалась с другим нашим помощником – «Персеем». Естественно, возникла угроза, что рано или поздно ФБР может выйти на Морриса и Лону. А коль так, то и на других связных, и на Абеля. Это был бы большой провал. Сами представляете, что значит подготовить нелегалов, сколько это стоит и времени, и денег, даже вообразить трудно.

Безопасность Коэнов была под вопросом. Под горячую руку могли не только арестовать, но и сделать что похуже. Ведь посадили же после отъезда Коэнов на электрический стул супругов Розенберг. Продолжать связь с Моррисом и Лоной – авантюра. Поэтому и приняли решение: Коэнов вывозить.

– Моррис рассказывал мне, что вы сами пришли к нему домой. Но это же риск! Может, поведаете, как все это было?

– Было рискованно. Но ввиду срочности приход мой был неизбежен. Надо было принимать меры, спасать их, вывозить из страны. Значит, надо навестить «Волонтеров» и договариваться о сложной процедуре выезда. Это могла сделать только легальная резидентура – если я провалился, то меня отзовут. Что ж, перетерпел бы… А вот для этих двух американцев арест мог обернуться трагедией. Жара в том июле 1950-го стояла страшная. Караулить около дома? И когда они выйдут? Да и выйдут ли в такое пекло? Маячить около дома – привлекать к себе внимание. Потому решили действовать смело. Зайти к ним в дом без предупреждений, сообщить о необходимости отъезда. Так и получилось. Вошел к ним в дом, они – в полупляжном виде, были немного удивлены, но не потрясены. Я в костюме, только пиджак и сбросил. Чувствовали опасность, поняли, что уж если я пришел, значит, стряслось что-то серьезное. Разговор предстоял исключительно деликатный.

Садимся за стол. И начинаем говорить с Моррисом на бумаге. Я ему пишу: нужно встретиться в городе, чтобы подробно все обсудить. Болтаем о ерунде и пишем, пишем. А Лона приходит, забирает каждый листочек, несет в ванную и там сжигает. Я написал Моррису довольно понятно, что надо уезжать. Он возражает, что это неразумно, особенно теперь, когда появилось столько знакомых. Можно купить любые документы, сменить фамилию, место жительства, продолжать работать подпольно. Моррис – это настоящий боец, Лона – тем более. Я снова им свое: лучше вам выехать, и уже после этого, в спокойной обстановке и в другой стране будет решаться все остальное. Моррис мне опять о собственных предложениях, о переходе на нелегальное положение. Я стою на своем. И тут он выводит на бумаге: это воспринимать как приказ? Я подтверждаю, что да, пожалуй, как приказ. И он отвечает мне: тогда о чем же разговор? Если приказ, то он будет выполнен. Вот они – высочайшая дисциплинированность и чувство долга «Волонтеров»! Пошли совсем другие обсуждения. Мы договорились, когда и где встретимся в городе. Поднимаюсь, Лона выходит из ванной, а оттуда такой дымище! Я говорю: кто же так сжигает? Думал, ты знаешь, как сжигать материалы.

– А как?

– Вот и она – а как? Надо согнуть листочек буквой «п», поджигать сверху, он загорается и догорает без всякого дыма, только белый пепел остается. Лона сразу попробовала, и листочек мигом исчез. Поблагодарила, упрекнула: «Что же ты мне раньше не подсказал?» И вот какой оптимизм: пообещала, что в дальнейшей работе ей может пригодиться. И я понял, что нью-йоркская история заканчивается, а впереди – другие истории. Они оба были настроены на работу. Операция завершалась. Мы несколько раз ветре-чались в городе. Тяжелая наступала пора, очень серьезная. Были сложности, о которых не могу говорить. Но сам я паспортов им не передавал. Это сделал другой человек. Кто, говорить не могу. Я должен был не отдать паспорта, а взять их у Коэнов. Там нужно было кое-что подправить соответствующим образом. Удалось.

А дальше – две недели встреч, тщательной отработки, преодоление разных формальностей. В конце месяца я получил условный сигнал от Морриса: подготовка к отъезду завершена, они с Лоной покидают Нью-Йорк. Я волновался мучительно. Месяц, даже больше, от них и о них – ничего. Почему молчат? Успокоился только тогда, когда из Центра телеграммой сообщили, что Моррис и Лона благополучно добрались до Москвы.

Вернулся я домой осенью 1952 года. Хотелось повидаться с моими друзьями. Но трудно это было. Они находились на спецподготовке, уже по линии нелегальной разведки. Вы знаете, что работали они потом в Лондоне вместе с «Беном» – Молодым, под фамилией Крогер. Но перед отъездом мы с ними все же встретились. Они настаивали, и я тоже. Подъехала автомашина, я подошел, они сидят, и Моррис меня втащил к себе, начали целоваться, обниматься. Поговорить так и не удалось. Только повидались. Они уже уезжали. И уверены были, что я туда тоже поеду и буду там с ними работать. Но я с ними там не встречался.

Мы пятнадцать лет не виделись. У них – шесть лет работы с «Беном», девять лет тюрьмы. И только потом, когда Коэнов обменяли и они вернулись в Москву, мы стали встречаться.

А в день своего 75-летия Моррис подарил мне фотографию: он, Лона и я. Подписал на обороте: «Помню, как десятилетия назад ты переживал всем своим большим сердцем и как оно билось от волнения. Но мы добрались до Красной площади». А Лона, совсем не любительница писать письма, в своем обычном стиле добавила: «Со всем, что написал Моррис, я согласна». Мы с ними в Москве дружили, очень часто встречались. И жена моя, и три мои дочери. Эх, хорошее было время. Но все проходит…

– Так говорят французы.

– И не только. Лона умерла 23 декабря 1992 года, Моррис скончался летом 1995-го – за девять дней до своего 85-летия. Хорошие они были люди. Светлые, бескорыстные и героические. Моррис назвал меня незадолго до своей кончины «последним из могикан» советской разведки, работавшим с ним и Лоной за кордоном. Да, ушли все, кто работал с ними до меня и после. Думаю, что сделанное Моррисом и его женой для нашей страны только предстоит оценить будущим поколениям. Еще не всё из ими свершенного известно…

– Юрий Сергеевич, ну так расскажите! Кому, как не вам. …И кое-что было рассказано. О разных годах и странах.

И о неизвестных подвигах.

«НАТАША БУДЕТ КАК МОЯ ДОЧЬ»

Вспоминает дочь Юрия Сергеевича Соколова – писательница Наталия Юрьевна Вико-Соколова:

Да, в Москве с Моррисом и Лоной общались в основном коллеги по профессии. Но были исключения. Близким родственникам наших нелегалов, работавших с ними вдали от Родины, разрешалось даже бывать в гостях у Коэнов на Большой Бронной. Эвелина Фишер, дочь полковника Абеля, приходила к ним с отцом. Дарила свои сделанные из засушенных цветов аппликации. Трофим Молодый, в те годы совсем мальчишка, говорил о друзьях отца «дяде Пете и тете Лоне» с любовью.

Еще когда был жив Юрий Сергеевич Соколов, их связник и друг, выводивший Коэнов из Соединенных Штатов, он познакомил меня с дочерью Наташей. Время шло, Наташа стала Натальей Юрьевной и известной писательницей Наталией Вико. Но откуда мне было знать, что она хорошо знала Коэнов? И только когда в электронной переписке она с радостью сообщила, что назвала внука Моррисом, вдруг осенило: может, в честь Морриса Коэна? Конечно! Именно так! И как я об этом сразу не догадался!

Не слишком надеясь на согласие, попросил дочь разведчика припомнить о Коэнах «хоть что-то». Ничего себе, «что-то»! Наталья Юрьевна отложила все дела и написала воспоминания о близких, по существу родных ее семье людях.

Естественно, есть тут и некоторые повторы. Но рука не поднялась сокращать и править сердцем написанное. В главе – свой и отцовский взгляд на события и бесконечная любовь. Так видит Коэнов Наташа, Наталья Юрьевна, хорошо их знавшая и очень любившая.

«Джордж, ты разрешишь мне, Наташа будет как моя дочь?» – спросила Лона моего папу при первой же нашей встрече.

У нее был приятный акцент, да и сама она была очаровательна. Я же испугалась: еще одной мамы с железным характером я бы не вынесла. А то, что Лона с характером, было видно невооруженным глазом. Они вообще были похожи, как я поняла за долгие годы знакомства, – мои родители и Лона с Петром, как мы называли Морриса. Красивые, умные, нежно любящие друг друга и безмерно преданные своему делу.

В квартире на Большой Бронной я чаще всего бывала с папой, несколько раз забегала к Лоне сама по каким-то делам. А вот когда они приходили к нам домой, почти всегда оставляла их, возможно потому, что вместе с ними приходили и папины коллеги, и я не хотела, даже скорее и не должна была, мешать их общению.

Лона действительно стала мне почти второй мамой. Когда я училась в 9-м классе, именно она в первый раз накрасила мне глаза.

– Пойдем со мной! – строго велела мне, заглянув в кабинет к мужу, который показывал нам с папой свои очередные книжные новинки. – Сядь. Женщина должна подчеркивать свою красоту. Я тебе покажу, как делать линию под глазами.

В ее руках появился карандаш. Мне было щекотно, смешно, но понимание значимости происходящего перебило все посторонние ощущения. Не каждый день тебя учит краситься легендарная разведчица. Когда Моррис вошел к нам в комнату, она гордо произнесла:

– Honey[5]5
  Милый (англ.).


[Закрыть], ты можешь мною гордиться. Посмотри, что у меня получилось.

Они обменялись взглядами. Уверена: все, кто хоть раз видели их вместе, помнят этот быстрый взгляд, полный нежности и какого-то проникновенного взаимопонимания.

Моррис Коэн родился 2 июля 1910 года в бедной рабочей семье эмигрантов из России. Отец – из города Тараща под Киевом, мать – из Вильно. В Нью-Йорк они приехали в 1905 году.

Коэны работали в прачечной по 12 часов в день. По своим убеждениям отец был близок к коммунистам. Как вспоминал Моррис, приблизительно в 1920 году отец впервые взял его – десятилетнего – на митинг, на котором выступал Джон Рид. Моррис на всю жизнь запомнил это событие и любил вспоминать о нем.

Как-то мы разговорились о Джоне Риде, вспомнив главные принципы его жизни, которые я запомнила навсегда:

бесстрашно смотреть в глаза врагу, человек ли он или животное;

когда видишь, что целятся в друга, подставить под пулю собственное сердце;

рвать с прошлым, если это нужно во имя будущего;

любить блеск звезд больше, чем блеск золота.

– Что ж, – сказал тогда Петр. – Джон Рид был человеком с большой буквы. Пожалуй, это и наши принципы.

Вполне понятно, что характер, взгляды и убеждения Морриса формировались под влиянием отца. В 1933 году он, будучи студентом Иллинойского университета, вступил в Лигу коммунистической молодежи. Вскоре его активная деятельность в этой организации была замечена, и через год его исключили из университета.

В 1935 году Коэн вступил в Коммунистическую партию США. В 1936–1937 годах активно участвовал в антифашистских митингах в поддержку Испанской республики. На одном из них в огромном зале нью-йоркского «Медисон-сквер-гарден» он познакомился с Лоной.

– Я полюбил ее сразу, как увидел! Мы сидели в кафетерии, и я любовался ею, – улыбаясь, вспоминал Моррис.

– Нет, honey, это я полюбила тебя сразу. Телефон тебе свой дала. А ты пропал на два года. Мешал только мне кого-то другого полюбить, – проворчала Лона, бросив на него свой незабываемый взгляд.

Действительно, в июле 1937 года Моррис уехал в Испанию, чтобы сражаться против фашистов.

Июльской ночью он с проводником перешел франко-испанскую границу и вскоре явился в штаб интербригад в городе Альбасете. Там Моррис Коэн, прибывший в Испанию под именем Израэля Ольтманна, был зачислен в пулеметную роту Интернациональной бригады имени Авраама Линкольна. Вскоре принял первый бой и стал настоящим солдатом, храбрым и самоотверженным бойцом. Во время боев на реке Эбро он был ранен в ноги пулеметной очередью, до марта 1938 года лечился в госпитале в Мурсии, а после выздоровления начальник разведывательной школы Республиканской армии, сославшись на рекомендации интербригады, предложил ему поступить на курсы радистов. Вскоре Моррис по идейным соображениям дал согласие на сотрудничество с советской разведкой.

Моррис вернулся из Испании. И вот однажды летом, в «какой-то счастливый четверг», они буквально столкнулись в кинотеатре Манхэттена и с тех пор стали встречаться, все больше и больше убеждаясь, насколько они близки друг другу. О таком надежном спутнике жизни и верном соратнике можно было только мечтать. 1 мая 1941 года они решили пожениться, 22 июня, в день нападения фашистской Германии на СССР, объявили о своем решении и 11 июля 1941 года официально стали мужем и женой.

Вопрос о привлечении Лоны к сотрудничеству с советской разведкой даже не возник: слишком хорошо Моррис изучил и проверил свою жену. Он не сомневался в том, что Лона согласится.

Она получила дополнительное имя (на языке разведки оперативный псевдоним) «Лесли» и вскоре включилась в практическую работу – сначала под руководством Морриса, а затем самостоятельно.

Участие Лоны в работе оказалось как нельзя кстати: время было военное. В июле 1942 года Морриса мобилизовали в американскую армию, где он прослужил всю войну. Сначала – на Аляске, где его часть обеспечивала поставки в СССР различных грузов по ленд-лизу, а затем он участвовал в высадке войск союзников из Англии в Нормандию, в боях во Франции, Бельгии.

Войну Коэн закончил в звании капрала в Веймаре. В ноябре 1945 года был демобилизован, поступил в Колумбийский университет, по окончании которого в 1948 году стал преподавателем истории.

Ну а Лона после мобилизации Морриса в 1942 году оказалась для нашей разведки неоценимой палочкой-выручалочкой, сохранившей все ценные контакты Морриса в рабочем, действующем состоянии, оправдав все самые смелые надежды и ожидания. О выполнении ею некоторых сложных и опасных заданий сейчас хорошо известно из открытых источников, и я не буду повторяться, скажу только, что Моррис всегда очень гордился своей женой. Когда он хвалил ее, она всегда шутливо отмахивалась от него, смущаясь как девчонка. Наблюдать за ними мне всегда доставляло неописуемое удовольствие – они были очень настоящие, искренние и красивые люди.

Лона родилась 11 января 1913 года в штате Коннектикут, США, в семье эмигрантов из Польши. У ее родителей была небольшая ферма на 30 акрах земли. Часть они обрабатывали сами, часть сдавали в аренду. В семье было девять детей: семь девочек и два мальчика. Лона – четвертая среди сестер, в 14 лет уже начала работать: была и няней, и домработницей, и официанткой. Обстановка в семье была сложной, в основном из-за тяжелого характера отца, о котором Лона вспоминать не любила, называя как-то отчужденно «пан Владислав».

– Никогда не бывает плохого без чего-то хорошего, – говорила она, – если бы он был добрым и хорошим отцом, у меня не было бы моего характера. Я всегда боролась. С раннего детства. За мать, за сестер, за себя, за независимость, за справедливость и жизнь.

В 1935 году она стала членом Компартии США, настойчиво добивалась согласия партийного руководства на включение ее в состав бойцов Интернациональной бригады имени Авраама Линкольна в Испании, но так его и не получила.

Когда в 1942 году Морриса мобилизовали, Лона работала токарем на оборонном заводе и была профсоюзной активисткой.

– Вы представляете меня токарем? – весело спрашивала она. – О, я точно была самым красивым токарем!

– И решительным! – смеялся Петр. – Помнишь ту историю в метро?

Поздним апрельским вечером 1945 года Лона возвращалась с завода домой на метро. Очень хотелось спать, и она с трудом боролась со сном. Напротив нее сидели две хорошо одетые дамочки средних лет, которые довольно громко делились подробностями своей личной жизни. Вдруг в неожиданно наступившей тишине прозвучало:

– Ах, дорогая, но есть и положительный момент. У моего мужа последние месяцы хорошо идут дела, и мы смогли положить в банк солидную сумму.

– И у нас все складывается очень удачно, – заметила другая. – Как жаль, что война заканчивается, а то к концу года мы могли бы стать миллионерами!

Эта фраза так возмутила Лону, что она встала, подошла к размечтавшейся особе, отвесила ей звонкую пощечину и спокойно вернулась на свое место. Возмущенная дама не успела и рта раскрыть, как рядом раздался громкий голос пожилого рабочего:

– Ты правильно поступила, так ей и надо. Война для большинства людей – горе, несчастье, многие гибнут, а эти гадины мечтают на ней нажиться.

Тут поезд остановился, и обе дамочки стрелой выскочили из вагона под веселое улюлюканье пассажиров.

Лона любила вспоминать эту историю, как и первую встречу с моим папой, когда спустя некоторое время с момента консервации была наконец восстановлена связь с этими ценнейшими агентами.

– Осень, холодно, я стою около универмага в Бронксе, смотрю на этого молодого красавца, который только что произнес пароль, и вдруг понимаю, что совершенно забыла, что должна ответить. Помню только одно грубое слово, которое должна использовать, – stinker. И все. Ну, я так и сказала. С выражением, – смеялась она.