Текст книги "Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев России"

Автор книги: Николай Долгополов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

Моррис Коэн проходил специальную подготовку в хорошо теперь известной, а в гражданскую глубоко законспирированной «Школе “Д”» в Барселоне. Преподаватели – советские чекисты, которых в Испании называли советниками-инструкторами. В «Д» для начала прививали навыки контрразведки, учили бороться с фашистской агентурой, раскрывать подпольные ячейки. И конечно, прививали навыки разведчиков. Немало времени, трудно судить насколько полезного, уходило на усвоение лекций по теории и практике марксизма-ленинизма в сталинской трактовке. Как без этого.

С Израэлем Ольтманном беседовал начальник разведшколы, который был ему известен под фамилией Браун. Ему он и дал согласие работать на СССР и советскую разведку.

«Считал большой честью работать в советских органах безопасности, – вспоминал под конец жизни Моррис Коэн. – Тем самым я активно помогал осуществлению главного дела жизни – победе коммунизма. Мое посвящение в разведчики состоялось на одной из вилл в Барселоне. Там помещалась разведывательная школа».

«В барселонской школе, куда меня направили по рекомендации советских преподавателей школы военных комиссаров, – пишет Коэн, – обучались 25 курсантов. Подготовку, как и в других школах, вели инструкторы НКВД СССР. Много внимания уделялось политическому воспитанию. Комиссарами и руководителями школы были советские люди. Здесь я получил образование, которое очень ценю».

Однако окончить школу Моррису Коэну не довелось. Война республиканцами была проиграна. К ее концу значительная часть американских добровольцев погибла. И не только американских. В начале марта 1938 года в интербригаде, в которой сражался Коэн, насчитывалось 2329 человек. К началу апреля в строю осталось лишь 160 бойцов.

Их судьбу решили руководители Республики. Речь Пассионарии революции Долорес Ибаррури, произнесенная 29 октября 1938 года в Барселоне, была возвышенной, честной. И напоминала эпитафию: «Товарищи из интернациональных бригад! Политические причины, государственные соображения, благо того самого дела, ради которого вы с безграничной преданностью пожертвовали своей кровью, отправляют некоторых из вас обратно в ваши страны, а некоторых в вынужденное изгнание. Вы можете идти с гордостью. Вы – история, вы – легенда, вы – героический пример солидарности и универсальности демократии. Мы не забудем вас. И когда оливковое дерево мира распустит свои листья, увитые лаврами победы Испанской Республики, возвращайтесь! Возвращайтесь к нам, и здесь вы найдете Родину».

Но пока пришлось возвращаться в свои родные страны. Началась эвакуация из Испании. 7 февраля последний доброволец из 15-й интербригады пересек границу Франции.

Израэль Ольтманн, ставший снова Моррисом Коэном, возвращался в Штаты транзитом через Францию. Из Испании перебрался в Гавр, откуда еще с пятью десятками выживших соотечественников был принят на борт британского океанского лайнера «Авзония». Сначала Галифакс, потом Новая Шотландия. В Нью-Йорке пришвартовались 20 декабря 1938 года.

Их с восторгом встретили соотечественники, в основном коммунисты, считавшие, что несмотря ни на что интербригадовцы совершили великое дело. Их провожали, и не только внимательными взглядами, сотрудники спецслужб, занеся всех в списки отъявленных красных.

Коэн твердо знал, что будет делать дома. Он прибыл на Родину с заданием вести разведывательную работу. Что они с женой Лоной успешно делали до 1950 года.

РАЗВЕДКА ШЛА ВСЕРЬЕЗ

Короткий отдых дома в Нью-Йорке. В 1939 году Моррис нашел временную работу. Он следит за неприкосновенностью экспонатов в павильоне СССР на Всемирной выставке.

Как и договаривались в Испании, советская разведка устанавливает с ним связь. Об этом я уже рассказывал. Помните вещественный пароль – расческу? Пока же его связник Семен Семенов, оперативный псевдоним «Твен», приглядывается к новичку. Тот исполнителен, аккуратен и, что немаловажно, очень осторожен, умеет не привлекать внимания, не выделяться из толпы. И Семенов постепенно включает его в оперативную работу. А Моррис вспоминал «Твена» как молодого симпатичного студента, способного и энергичного, вызывающего к себе чувства уважения и симпатии.

Навыков, приобретенных в разведывательной школе в Барселоне, подопечному «Твена» не хватает. Уж слишком скоротечной оказалась подготовка. Приходится вести обучение на ходу. «Твен» доволен учеником. Тот наблюдателен. Быстро анализирует обстановку, делает правильные выводы. Правда, круг общения пока узок, ограничивается соратниками по коммунистической идее. Зато среди своих Моррис – непререкаемый авторитет.

Й «Твен» это использует. Вскоре он предлагает Коэну подобрать группу близких по взглядам людей, которые могли бы обладать секретной информацией, интересующей советскую разведку. Это легче осуществить, имея постоянную работу. И в июне 1940 года Моррис с подачи Семенова получает место в «Амторге», а также оперативный псевдоним – «Луис».

Был в разведке термин «групповод» – человек, руководящий группой верных нам друзей-агентов и являющийся связующим звеном (связником) между ними и советской разведкой. Такое поручение – определенное повышение в негласной иерархии, бесспорный знак доверия. Его и удостаивается «Луис», который вместе со своей группой безукоризненно выполняет ряд заданий.

Но вот с личной жизнью довольно долго не складывалось. Днем много работы, о которой, понятно, никому не расскажешь, а вечерами одиночество, порой переходящее на грань депрессии. 30 лет – и по-прежнему совсем один.

«…Нельзя сказать, что жизнь моя была гармоничной во всех отношениях, – вспоминал Моррис. – У меня не было спутницы. Найти жену среди ровесниц-коммунисток было нелегко. Понимал, что будущей жене придется разделить мою судьбу во всем. Такую жизнь никак не назовешь спокойной.

Еще незадолго до Испании один из товарищей познакомил меня на митинге в огромном зале “Медисон-сквер-гарден” с умной, очень развитой девушкой. Друзья звали ее Лоной. Позднее, когда я стал Питером (Крогером. – ЯД), это имя сменилось на Хелен. А тогда Леонтина Петке работала няней. С каждой новой встречей она все больше проникала в мое сердце».

Но после возвращения из Испании Моррис никак не мог найти ее телефон. А встретились в «счастливый четверг» лета 1939 года. Пошли в кинотеатр в Мид-тауне в центре Манхэттена на советский фильм. И после этого стали встречаться чаще. Сошлись взглядами, подружились, полюбили друг друга. Оба в детстве и юности хлебнули немало горя.

«Мать Лоны эмигрировала в США из Польши. Нашла работу в городке в штате Массачусетс. Там и родилась Лона, – писал Моррис. – В 14 лет моя девочка уехала в Нью-Йорк, где удалось устроиться в магазин по продаже одежды. Самообразование, которым занималась Лона, участие в классовых боях более чем компенсировало ее пробелы в знаниях.

В 1935-м Лона вступила в компартию США. Потом решила поехать сражаться в Испанию. Но руководители из коммунистического комитета уговорили ее остаться дома.

Я постоянно восхищался Лоной, ее самостоятельностью, боевитостью, способностью быстро принимать правильные и разумные решения. Она живо интересовалась политикой, но явно не благоволила к спорту, которым я тогда увлекался.

Зато нас объединяли общие взгляды. Оба мы были сторонниками марксизма и восхищались Советской Россией».

Моррис посоветовался с советскими друзьями. Такой человек, как Лона, такая верная спутница была ему очень нужна: самоотверженная, боевая. «Твен» обсудил предложение «Луиса» с резидентом, который дал согласие на привлечение Лоны к сотрудничеству. Разговор между Моррисом и Лоной был откровенным, для нее неожиданным. Хотя она и подозревала, что ее любимый связан с чем-то конспиративным. Но уговаривать Лону не пришлось. Быстро поняла суть беседы, включилась в работу. Ей был присвоен псевдоним «Лесли»-. Через несколько месяцев фашистская Германия напала на СССР.

«Мы с Лоной совсем разные люди. Если она буря, то я неприступная скала. Она бушует, я спокоен. Там, где она спешит, я внимателен и спокоен. Она постоянно торопится, а я нет. Перед нами встали новые задачи, которые требовали быстрого и оперативного решения. В начале 1941 года мы с Лоной поженились[2]2
  По другим данным, 22 июня 1941 года они подали заявление, 1 июля официально стали мужем и женой. В некоторых документах значатся и другие июльские числа.


[Закрыть]. Она в это время работала токарем на военном заводе. В выходные дни нам редко приходилось бывать вместе. Задания, которые поручали, вынуждали меня часто выезжать из Нью-Йорка».

«Луис» быстро набрался опыта. Его преданность не оставляла сомнений в том, что верный помощник нашей разведки готов полностью посвятить себя защите интересов СССР.

Шла война, и в 1942 году Морриса Коэна призвали в армию. Окончив военное училище, получил назначение на Аляску. Так уж получилось, что и по роду военной службы оказался близким к Советскому Союзу. Его часть занималась подготовкой поставок в СССР и в союзные страны по ленд-лизу. На Аляске прослужил до весны 1944 года. А в апреле, в преддверии открытия долгожданного второго фронта, их часть перебросили в Европу.

В составе экспедиционных войск США Моррис Коэн высадился в Нормандии. Его часть продвигалась дальше на восток, в Шербур, затем в Сен-Ло. Моррис сражался во Франции и Бельгии. Неожиданно для союзных войск немцы начали наступление в Арденнах. Союзные войска несли серьезные потери.

Связь с советской разведкой полностью прервалась. К концу 1944 года в Центре возникли небезосновательные предположения о гибели «Луиса». Узнала об этом и Леон-тина. Наводила справки, пыталась отыскать мужа. И в глубине души верила, что он жив.

В феврале 1945 года Лона получила долгожданное письмо от Морриса. У него все в порядке. Скоро возвратится домой. Между строк намекал о готовности возобновить связь с советской разведкой.

Конец войны сержант армии США Моррис Коэн встретил в немецком Веймаре. Потом рассказывал жене о том, что жизнь свела его с русскими и немецкими коммунистами, выжившими в концлагере Бухенвальд.

Только в ноябре 1945 года Моррис демобилизовался и вернулся в Нью-Йорк. А уже 20 декабря начался новый этап его работы в советской разведке.

Постоянную связь с «Луисом» поддерживал «Алексей», он же «Джонни». Под этими оперативными псевдонимами действовал разведчик, будущий Герой России Анатолий Антонович Яцков. С ним «Лесли» и «Луису» предстояло проработать несколько лет.

В Москве размышляли о том, как лучше использовать Морриса. И уже вскоре Яцков сообщил ему о рекомендациях Центра: надо попробовать поступить на учебу в один из университетов. Это на некоторое время могло послужить надежным прикрытием для продолжения разведывательной работы. В Штатах ввели льготы для демобилизованных фронтовиков. Воспользовавшись этим, Коэн становится студентом Колумбийского университета. Он действительно мечтал о дипломе учителя истории. А Лона работала в небольшой мастерской, где изготовляли затворы для фотокамер.

Правда, в феврале 1946 года связь с «Луисом» и «Лесли» пришлось на некоторое время законсервировать. Началась иная война – холодная. Исключительно усложнившаяся в США обстановка заставила прекратить работу с нашими агентами. Уж очень большому риску они подвергались.

Однако меньше чем через год Коэны снова встретились со своим советским другом. Он порадовал: их деятельность во время войны признана Центром плодотворной и самоотверженной.

И все же десятимесячный «простой» сказался. «Луис» и «Лесли» нуждались в определенной встряске, подпитке.

Встречаться в Штатах в тот момент было рискованно. Вскоре в Париже появилась супружеская пара туристов-американцев, открывавших для себя французские красоты. Моррис и Лона, это были, конечно, они, не только бродили по музеям, но и регулярно встречались со старым другом «Алексеем», он же «Джонни», – Яцковым.

«Нам совершенно ясно, что следует безотлагательно принять какое-то решение о нашей работе, – обратились они к “Алексею”. – Мы готовы выполнять любую работу и хотели бы избавиться от неопределенности, оставаясь из года в год в состоянии беспокойства. Нам хотелось бы работать с полной отдачей, четко представлять свои обязанности. Этот вопрос серьезно волнует нас, и мы надеемся, что он будет решен, прежде чем мы вернемся домой».

И вопрос решили. «Луис» и «Лесли» обеспечивали связь между нашей разведкой и ее агентами в США. Источники информации были, как и раньше, ценными. А работали с ними умелые связники, безупречно обеспечивавшие их – и свою – безопасность.

Не зря Моррис последовал совету Центра. Осенью 1948 года он окончил университет. Преподавал историю в школе Бронкса – далеко не самого богатого района Нью-Йорка. Прикрытие было надежным. И как же оно требовалось! В США разгул маккартизма, «охота на ведьм». Рассказываю об этом так подробно, потому что сегодня об этом пишется у нас в России вскользь, как о неком на короткий срок захватившем Америку явлении, быстро и бесследно сгинувшем. Если бы…

В конце века XX часами беседовал с американским коммунистом, из США в СССР сбежавшим. Его страшные рассказы о преследованиях казались неким преувеличением. Конечно, я слышал о Комитете палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности, куда вызывались люди из Голливуда, многие знаменитые ученые, инженеры, даже политики и военные. От попавших всего лишь по подозрению в списки коммунистов требовали доказательств непричастности к партии.

Но и без всякого членства в компартии любые симпатии к Советскому Союзу карались включением в «черные списки». В них попадали сотни людей разных профессий. Потеря работы, общественное презрение, травля не только в СМИ, но и соседями, коллегами по работе. Полное исключение из любых сфер общественной жизни. Маккартизм пришел, как я полагал, после победного окончания Второй мировой и фултонской речи экс-премьера Британии Уинстона Черчилля в 1946 году. Речь явилась, по сути, объявлением холодной войны. Потом маккартизм вроде бы сошел на нет.

Но я ошибался. Экс-американец, не Коэн, а совсем другой человек, ставший у нас лауреатом Государственной премии в области науки, меня чуть не высмеял: «Мальчик, что ты знаешь об американском антикоммунизме. Комитет по расследованию существовал еще с 1938 года и благополучно действовал до 1975-го. Кто-то донес, что ты левый, и тебя вышвыривали с работы без всяких вопросов. Было почти невозможно встать на пособие. Невозможно поступить на учебу. От таких отворачивались родственники. Мой родной брат десятилетиями со мной не общался. И в принципе я его понимаю: боялся. Могли вызвать и его, обвинить, выгнать, сделать преуспевающего инженера никем, как сделали меня. Да, в годы войны чуть стихло. Нужны были умные головы и умелые руки. Но уже в 1944-м все вернулось. Коммунистом назвали даже президента США Франклина Рузвельта. Ведь он же вел переговоры с этими русскими».

Последовали и другие рассказы. Толпа охотилась на левых. Прямо на знаменитой Таймс-сквер коммунистов избивали, топтали ногами. У нас немало писалось о казни на электрическом стуле Юлиуса и Этель Розенберг, подозревавшихся в атомном шпионаже. Обвинения не были доказаны. Некоторые честные граждане США выступали против казни. Но тысячи американцев, и об этом в СССР как-то не сообщалось и не сообщается, выходили в 1953-м на демонстрации с крупно выписанными лозунгами: «Забирайте их в Москву и хороните на вашей Красной площади».

Искусственно подогреваемая ненависть продолжалась годами.

Считается, что термин «маккартизм», по имени сенатора Джозефа Маккарти, дал американский карикатурист Герберт Блок. И сам Маккарти с этим термином согласился, выпустив книгу «Маккартизм – это борьба за Америку».

Алкоголик, наркоман, чего не оспаривают и его соотечественники, годами взвинчивал страхи обывателей, накачивая их ложью о советских шпионах и коммунистах, проникнувших во все слои американского общества – от правительства до университетов.

Даже ярого русофоба президента США Гарри Трумэна обвинял в попустительстве. Считал, будто после его ухода из Белого дома в федеральном правительстве и администрации осталось 1456 коммунистов или им сочувствующих. Заявил в 1950-м, что внутренние враги нации окопались в государственном департаменте: «Он кишит ими. У меня есть список из 205 имен». И, находясь почти всегда под алкогольными парами, всегда путался в цифрах там осевших и ведущих войны против Америки.

Доходило до идиотизма. Он вызывал на слушания бывшего начальника штаба США военных лет, затем министра обороны и госсекретаря Джорджа Маршалла. Объявил его «частью огромного и позорного заговора». Того самого, чей «план Маршалла» помог американцам взять Западную Европу в свои ежовые рукавицы.

Не побоялся предъявить обвинения армии США, начав против нее судебный процесс. Затем наступил черед ЦРУ, «в которое проникли коммунистические агенты». Да что армия и ЦРУ! Маккарти атаковал президента Дуайта Эйзенхауэра. Обвинения все те же – пособничество антиамериканским силам.

Из библиотек принялись изымать произведения авторов, заподозренных Маккарти в симпатии к коммунистам. Часть книг успели сжечь. Это ничего не напоминает?

Тем более что одновременно сенатор потребовал смягчения наказаний для преступников из Ваффен-СС, зверски зарезавших в 1944 году американских военнопленных.

Вскоре отнюдь не левые политики сравнили его с Адольфом Гитлером. Ну и что? Маккартизм пустил глубочайшие корни «в стране свободы». По опросам Института Гэллапа, в августе 1950 года к политике Маккарти «благоприятно» относились около 15 процентов американцев. А в январе 1954 года количество сторонников резко увеличилось – сразу до 50 процентов! И правильно, что Морриса и Лону из Соединенных Штатов вывели.

Маккарти уже представлял угрозу не только для коммунистов. Их в Штатах к 1950 году осталось 5000, из которых 1500 были информаторами ФБР. Он восстановил против себя президента Эйзенхауэра, силовые ведомства, часть здравомыслящих – тогда оставались и такие – сенаторов и конгрессменов.

В адрес Маккарти посыпались обвинения. В основном не сугубо политические (не решались?), а чисто бытовые. Пьет, хамит даже на заседаниях, всегда маниакально уверен в своей непогрешимости. И огромным неводом может утащить на дно всех, хоть в чем-то с ним не согласных. Свое дело Маккарти сделал, пора его убирать? Но как?

Тут истеблишменту, не горевшему желанием шагать дальше вместе с шизофреником, повезло. Алкоголизм плюс наркотики – это гремучая смесь. Не выдержал воспаленный мозг, а вслед за ним и печень. Маккарти поместили в госпиталь. Где в 1957 году, как констатировали врачи, он скончался от цирроза печени в возрасте сорока восьми лет. Однако авторитетные биографы-исследователи утверждают: совершил самоубийство.

Увы, грязное дело Маккарти по-прежнему живет. И сегодня маккартизм не подает никаких признаков близкого ухода.

В конце 1940-х годов о союзнических отношениях с СССР начисто забыто. Каждого советского дипломата пытается взять под колпак ФБР. Работать с источниками информации, сохранившими верность идее, исключительно опасно для обеих сторон.

Супругов Коэнов и их помощников надо было обезопасить от всех случайностей. Потому «Луис» и его группа передаются на связь резиденту «Марку» – опытнейшему нелегалу Вильяму Генриховичу Фишеру, до сравнительно недавних пор известному как полковник Абель.

В мае 1948 года на первую встречу с «Марком» отправилась «Лесли». Ее впечатления о знакомстве – в этой книге. Но, быть может, важнейший оперативный эпизод первой встречи нуждается в точном и детальном описании, хранящемся в личном деле Коэнов.

«Лесли» пришлось нелегко. Опознавательную встречу назначили у одного из кинотеатров северного Манхэттена. Затем взаимная проверка в двух заранее обусловленных пунктах в других районах огромного города. И наконец, личная встреча в зоопарке Бронкса. Место контакта – вольер около обезьянника.

Конечно, схема встречи сложная. Трудно точно рассчитать время для проезда из одной части громадного Нью-Йорка в другую. Пересадки, ожидания поезда метро и автобуса, частые пробки… «Лесли» спешила, нервничала и, понятно, опаздывала. Последний отрезок пути бежала. Появилась у обусловленного места раскрасневшаяся, запыхавшаяся. И лицо ее, обычно приятное, показалось «Марку», внимательно рассматривавшему обезьянок, злым, усталым. На тыльной стороне ладони наклеен белый пластырь. В руках элегантная черная сумочка. Нелегал знал, что это та женщина, которая и должна была прийти на встречу. Он уже видел ее на контрольных проверочных пунктах. А белая ленточка пластыря и сумочка – это оговоренные опознавательные признаки. Но как получилось, что он добрался до зоопарка раньше «Лесли»? Получилось. Таким и был нелегал «Марк». Вроде бы не спеша, он опережал многих.

Подошел к «Лесли», негромко спросил: «Вы ищете Джона?». И тотчас получил ответ: «Да, я его жду». Последовал обмен и второй частью пароля:

– Я его брат. Сегодня вечером он не смог выбраться и попросил меня предупредить вас об этом.

– О этот Джонни! – с облегчением выдохнула женщина. – Каждый раз он меня разочаровывает.

Пароль верен, контакт налажен. Через несколько дней «Марк» познакомился и с «Луисом».

Отработка условий встречи – задача нелегкая. А руководители у Морриса и Лоны не раз менялись. За расставаниями следовали новые знакомства. Но та, первая встреча, запомнилась всем троим. Спустя годы в Москве они, шутя, называли ее «обезьяньей».

Тем временем дисциплинированный «Марк» информировал Центр о начале работы с группой «Волонтеры».

«Марк» – Центру, август 1949 года: «6-го августа установил контакт со связником группы “Лесли”. 9-го августа встретился с ее руководителем “Луисом”. Оба производят хорошее впечатление. Обсудили вопросы работы с нашими источниками и посоветовались относительно привлечения новых лиц. Пересылаю обычным (интересно, каким? – Я. Д.) путем. “Марк”».

А вот как много позже вспоминал о «Марке» Моррис Коэн:

«В самый разгар “холодной войны”, когда в Америке свирепствовали оголтелые антикоммунисты вроде сенатора Маккарти, мы познакомились с советским разведчиком, имя которого, как нам потом стало известно, Рудольф Иванович Абель. Поначалу у нас сложилось впечатление, что перед нами фермер из Новой Англии. Одет в легкую летнюю рубашку, а на голове мягкая соломенная шляпа. Он ничем не отличался от любого простого американца».

С «Марком» его подопечным было комфортно, если так можно сказать о работе, связанной с постоянным риском. Помимо опыта нелегал обладал умением найти подход к своим друзьям. Они понимали, что каждое новое задание тщательно обдумывается, а решение предлагается самое оптимальное. «Марк» заботился о «Лесли» и «Луисе». Порой им казалось, что их друг уж слишком дотошен. Но вскоре перестали путать дотошность с заботой об их же собственной безопасности. Отношения, оставаясь рабочими, требовательными, приобретали оттенок товарищеских, а потом естественным образом в такие и превратились. Незаметно «Марк» учил их новым методам работы. Благодаря ему они постепенно становились профессионалами разведки.

Удивляла широта кругозора «Марка»: он отлично разбирался в самых различных областях знаний. А радиотехника была не просто его рабочей обязанностью. Он относился к ней как к искусству. Его талант, незаурядность ощущались во всем, не только в разведке.

Коэны сожалели, что выпавшая удача поработать вместе длилась сравнительно недолго:

«С Абелем мы работали почти год (девять месяцев. – Н. Д.). Каким он нам представлялся? Прежде всего, очень терпеливым человеком, относящимся к людям с большим уважением. Во-вторых, он никогда не стремился поставить себя выше остальных, когда говорил о себе или о ком-то другом. В-третьих, он мог беседовать с “Лесли” о ее станках и женской психологии так же свободно, как говорил со мной об искусстве и истории или об изготовлении пустотелых гвоздей-контейнеров и о том, как их надо прятать в Центральном парке. – Моррис Коэн дает точную характеристику Абелю. – Был пунктуален, объективен в оценке сообщений, а также создававшихся ситуаций. Самое главное его достоинство – умение понять человека. Мы относились к нему, как к старшему брату».

Сотрудничество «Луиса» и «Лесли» с «Марком» продолжалось успешно. Паре было у кого учиться, и она быстро набиралась опыта. К сожалению, совместную работу этой тройке пришлось прекратить.

В начале 1950 года в Штатах были арестованы несколько наших друзей, дававших советской разведке ценную информацию. С двумя из агентов некоторое время поддерживали связь Коэны. Оба были не только знакомы с «Луисом» и «Лесли», но и знали их домашний адрес. А если из арестованных все-таки вырвут признание, заставят заговорить? Разоблачение могло бы поставить под удар всю группу, которой руководил Моррис.

Коэнов берегли. И Центр принял единственное возможное решение. Надо выводить пару из США. Маршрут для данной ситуации в некотором смысле традиционный. Сначала Мексика, потом одна из стран Европы.

О том, как сложно пришлось новому связнику, Юрию Сергеевичу Соколову, которому и было поручено сообщить Коэнам об абсолютно необходимом отъезде, расскажу чуть позже. Согласие было получено. Но как объяснить это в школе, где преподавал Моррис? Занятия заканчивались 1 июля. Бросить работу, внезапно исчезнуть? Такой необъяснимый для коллег поступок аккуратнейшего учителя истории вызвал бы немало вопросов. Центр согласился с резонными доводами «Луиса», отъезд чуть отложили. У пары оставалось некоторое время на сборы. Но как же быстро оно пролетело!

30 июня 1950 года они покинули Нью-Йорк. И, как показала дальнейшая жизнь, навсегда. Добрались до Мексики по своим подлинным документам. Не обошлось без приключений, если так можно назвать случившееся на границе.

«Уже в порту на мексиканской стороне нас остановили их пограничники. Они хотели осмотреть наш с Лоной багаж, – писал Моррис. – Было пять утра. Я объяснил парню на испанском, что мы торопимся, опаздываем на поезд, который отходит через час. Мексиканец понял и пропустил нас сразу без досмотра».

5 марта они прибыли в Мехико. Думали ненадолго, а пришлось задержаться на два с лишним месяца. Надо было понять, затронул ли «Луиса» и «Лесли» арест их товарищей в США.

Жили на конспиративной квартире. Условия – спартанские. Выходить никуда нельзя, общаться можно только с хозяином квартиры. Тем временем для них готовили новые документы. По их прежним, подлинным, выезжать в Европу стало опасно.

«Ожидание было тяжелым, – так писал об этих двух месяцев нервотрепки Моррис. – Солнце если и видели, то через оконную щелочку, слегка отодвинув занавеску. О происходящем в мире узнавали только из газет и по рассказам хозяина квартиры. В Корее разбушевалась война. А мы в жаре с нетерпением ждали отъезда, ничего не делая, оставаясь в стороне».

Центр выяснил: в Штатах «Луисом» и «Лесли» заинтересовалось ФБР. Пытается установить, где они находятся. Значит, худшие опасения сбылись. В США им возвращаться никак нельзя.

Покинули Мексику только 25 сентября. 11 октября добрались до Амстердама. Их ждали, и уже на следующий день Коэны вышли на встречу. Получили указания: сначала в Швейцарию, оттуда в Чехословакию. Потом в Москву.

Из Цюриха в Прагу должны были лететь самолетом. Но билетов на ближайший рейс не оказалось. Они встретились с советским товарищем, с которым общались в Швейцарии. Тот одобрил план Морриса: может, и к лучшему, что нет билетов. В аэропорту паспортного контроля не избежать, это уж точно. И кто знает, не ищут ли их с Лоной по всей Западной Европе. А в поезде, бывает, обходится без проверки. Товарищ согласился: попробуйте. 16 октября они выехали поездом из Цюриха в Прагу, надеясь на удачу.

Допустили ошибку, чуть не ставшую роковой. Маршрут проходил по территории ФРГ, по американской оккупационной зоне. И правила для своих сограждан американцы установили здесь соответствующие. По Западной Германии дозволено передвигаться без визы, а для пересечения границы со странами Восточного блока, например с Чехословакией, требовался вкладыш с разрешением консульства США.

Понятно, обращение «Луиса» и «Лесли» в любое представительство Соединенных Штатов могло закончиться арестом. Они рискнули, и утром 17 октября были задержаны немецкими пограничниками на станции Гриндлинг, что на границе ФРГ и Чехословакии.

Конечно, Коэны подстраховались. Демонстрировали немцам рекомендательные письма от крупных компаний США. Предъявителей уполномочивали вести переговоры с торговыми фирмами в Западной и, на что особенно упирала Лона, в Восточной Европе. Бумаги были фиктивными, что подтвердила бы первая же проверка. Пограничники высадили «американскую торговую делегацию» из поезда. И глубокой ночью препроводили в караульное помещение погранохраны ФРГ.

Клетка с грохотом захлопывалась, но Коэны не сдавались. Сами перешли в нападение, где роль тарана взяла на себя Лона. Грозила всеми карами пограничникам, а заодно и всем немцам. Требовала отправить делегацию в отель и соединить по телефону со своим другом – генералом армии США, чем-то там командовавшим в Мюнхене.

Пограничники переглядывались. Черт его знает, что еще выкинет эта взбесившаяся американка, которая между делом просила поскорее припомнить, кто выиграл Вторую мировую войну – они или американцы. Терпеливо разъясняли, что действуют строго по инструкции, разработанной оккупационным командованием США. Американцев без визы или специального вкладыша в паспорте на территорию социалистической Чехословакии не пускать. Сегодня. Просили подождать до понедельника: сегодня раннее воскресное утро и консульство США в ФРГ закрыто, а вот в понедельник мистеру и миссис Бриггс, под этими именами «путешествовали» Коэны, выдадут визу, и пожалуйста, поезжайте в эту Чехословакию. Но ждать, а уж тем более появляться в американском консульстве с фальшивыми документами этой торговой делегации было никак нельзя.

Но не зря возмущалась Лона. Струхнувший под таким напором начальник поста позвонил на контрольно-пропускной пункт американцам. Довольно скоро появился сержант армии США. И одного взгляда миссис Бриггс хватило, чтобы понять: между ним и немцем давно пробежала черная кошка. И тотчас Лона выдала целый поток жалоб на произвол и грубость пограничников, без причины ссадивших людей, следовавших с официальной торговой миссией, с поезда. Да еще и поместивших их в свою казарму.

Сержант не мог не проникнуться сочувствием. Небрежно просмотрел паспорта, мельком взглянул на рекомендательные письма.

Тут же бросил немцам пару «теплых» словечек, а супругов пригласил на свой КПП. Занималось утро, и парень напоил попавшую в передрягу пару кофе. Усадил в джип и доставил в маленькую гостиницу, пообещав, что попытается все уладить, может даже и в воскресенье.