Текст книги "Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев России"

Автор книги: Николай Долгополов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Хелен:

– Но что интересно. Человек, который купил дом (он перепродавался несколько раз) начал копать яму неподалеку от гаража. Дело в том, что наша старая радиостанция сломалась, мы вырыли яму под гаражом и закопали ее там. И только два или три года тому назад мы прочитали в газетах, что нашли еще один передатчик Крогеров.

Питер:

– После ареста нас отвезли в тюрьму за пятнадцать-восемнадцать миль. Но и там они не могли разместить всех троих. Повезли еще в один участок. Шел дождь. Там было довольно много машин – восемь или девять. В них сидели агенты. А главные оставались с нами, только в разных машинах. Потом нас поместили в камеру. Хелен была в другом месте. В тот момент мы не знали, где находился «Бен». Узнали только на следующий день.

Хелен:

– Нет, мы узнали не в воскресенье. В понедельник нас доставили в лондонский суд «Олд Бейли». По воскресеньям они не работают. И там мы встретились с «Беном».

Питер:

– Да, «Олд Бейли», напротив театра «Ковент-Гарден». Историческое место.

На верхнем этаже «Олд Бейли», были камеры. Как только мы увидели «Бена», то поняли: суд будет открытым.

Хелен:

– А еще там были Хоутон и его женщина. Увидев ее, я тогда сказала себе: «Эх ты, трусиха, ты вся дрожишь от страха».

Питер:

– Меня и «Бена», поместили в одну камеру, Хелен – в другую. Они всегда держат женщин отдельно от мужчин.

У нас не было адвоката. Мы понимали, что все наши знакомые адвокаты откажутся от этого дела. Что предпринять? Вскоре нам случайно удалось поговорить об этом с «Беном». Было это, когда мы выходили в коридор попить воды. Он сказал мне: «Я попрошу своего адвоката, чтобы подыскал кого-нибудь для вас». Мы не могли иметь одного и того же адвоката. У «Бена» должен был быть свой, у нас – свой.

Хелен:

– В тюрьме нам пришлось признать, что мы знакомы.

Питер:

– Ну, сначала мы отворачивались, не обращали друг на друга никакого внимания. Мы, конечно, не знали, кто такой Хоутон. В «Олд Бейли» Хелен и я сели отдельно от всех. А потом, к вечеру, мы оказались в одной камере. Это было что-то типа камеры предварительного заключения. Обычно там держат от одного до трех дней. Необходимо было представить дело магистрату, полицейскому судье, который должен был дать санкцию на его слушание. Так было положено по закону. У него оно находилось четыре-пять дней. Только после этого мог состояться суд. Затем начались поиски улик. Выяснение, кто мы такие. Они не знали кто мы. Все это было в феврале. Суд должен был состояться в марте перед Пасхальными праздниками.

Хелен:

– Они сняли у нас отпечатки пальцев.

Питер:

– Я как раз хотел об этом сказать. Главного судью звали Паркер. Это был очень известный человек. Хотел, чтобы суд закончился перед Пасхой, потому что все судьи накануне праздников предпочитали быть свободными от работы. Изменить мы ничего не могли, это целиком зависело от них. Суд продолжался восемь дней: пять дней одной недели и три – следующей. И завершился за день до Пасхи.

В тюрьме мы были с «Беном» в одной камере. Хелен – в отдельной. Мы с «Беном» обсуждали, как себя вести.

Сквозь прутья решетки

Итак, Крогеры осуждены. Они содержатся в разных местах, видеться разрешают редко, их часто переводят из одной тюрьмы в другую. Крогер начинает с рассказа об одной из тюрем, еще не самой страшной.

Немного о том, что же представляет собой мужская «Тюрьма Ее Величества Манчестер», построенная в 1869 году. В ней в максимально строгих условиях отбывают срок особо опасные заключенные. Как ни странно, тюрьма находится в центре города Манчестера. Неподалеку – большой стадион. Она известна своими звуконепроницаемыми стенами толщиной чуть не пять метров.

Ну а какой эта тюрьма представлялась ее узникам, вспоминают Питер и Хелен.

Питер:

– Меня за девять лет заключения не раз переводили из одной тюрьмы в другую. «Манчестер» – это огромная тюрьма, приблизительно на четыре тысячи человек. Иногда заключенные спали даже в коридорах – не хватало места. В одной трети камер содержались по три человека. Камеры чистые, сделаны из крепкого камня.

Поскольку мне дали 25 лет, у меня в той тюрьме была камера на одного. В этой и других тюрьмах мы раздельно с Хелен просидели до 1969 года.

Хочу коротко рассказать вам об одном интересном моменте. Хелен, если потребуется, меня дополнит. Где-то еще в первые полгода меня вызвал к себе заместитель начальника тюрьмы. Доставили меня к нему два охранника. Как? Сцепили руки в виде сиденья, я сидел на их руках, и они несли. Так в «Манчестере» поступают с особой категорией заключенных.

И вот я – в кабинете, стою перед столом. По правилам, надо назвать свое имя и тюремный номер. И заместитель начальника мне говорит: «Тут есть сотрудник американской разведки, который хочет с вами встретиться. Вы хотели бы с ним увидеться?». Это дословно то, что он спросил. Я подумал секунду: «Нет, сэр. Не хочу». Почувствовал, что он испытал облегчение, расслабился после моего «нет». Сказал: «Хорошо, Крогер, можете идти». И я отправился к себе в камеру. Видимо, такой был у британских служб взгляд на это дело. Теперь пусть расскажет Хелен.

Хелен:

– А вот что было интересно для меня. Однажды входит ко мне в камеру начальник уже моей тюрьмы и спрашивает: «Крогер, могу я вам задать один вопрос?» Говорю: «Конечно». Он: «Читал о вашем деле в газете. Я так понимаю, вы из рабочих». «Да», – говорю. И он: «С вами понятно. Но, пожалуйста, объясните мне, как это получается: Филби, Маклин, Бёрджесс (члены знаменитой «Кембриджской пятерки». – Н. Д.). Они не из бедных! Они – аристократы! Что их-то заставило примкнуть к коммунистам?» Отвечаю: «Послушайте, видимо, вы не читали Маркса. Карл Маркс писал, что лучшие сыны и дочери своих стран, если они любят свой народ, сделают все для торжества социализма». Он на меня так посмотрел и вышел.

Питер:

– «Манчестер» – суровая тюрьма. Если вам попадется книга под названием «Любить на пособие» на английском в мягкой обложке, то почитайте. Ее автор, хороший писатель, рассказывает о «Манчестере». В этом городе работал Фридрих Энгельс, управлял фабрикой своего дяди. Вот кто знал Манчестер! Но я взялся вам рассказывать о временах более к нам близких. Двадцать лет, с 1920-го и до начала войны в 1940-м, Англия переживала депрессию. Маленький человек, англичанин по имени Роли Уолтер, рассказывал мне, через что они с женой прошли. По субботам позволяли себе развлечься. Покупали на накопленные за неделю гроши дешевый пудинг с чаем и билеты в кино на галерку. Вот так они развлекались в праздничные вечера. Так что неудивительно, что в 1945-м премьером избрали не Черчилля, а Этли: рабочие были злы на консервативную партию и после этих двадцати лет совершенно не хотели за них голосовать.

– А в какой из тюрем вам пришлось тяжелее всего?

Питер:

– В тюрьме на острове Уайт. Тридцать миль от ближайшего графства. На этом острове у крупных бизнесменов были виллы, что по-русски называется дачами.

Хелен:

– У большинства из них также были яхты.

Питер:

– И был там клуб яхтсменов. А я сидел в одной из трех тюрем, которые находились на этом острове. С трех сторон мы были окружены несколькими рядами стен, электрической проволокой и стражей с собаками, которые дежурили двадцать четыре часа в сутки. Люди, которые постоянно жили на острове, работали в основном в магазинах, обслуживали богачей. Рассказываю, чтобы вы представляли себе всю атмосферу.

Однажды, было это в 1968 году, меня пришли навестить трое мужчин, трое бывших банкиров. Один из них работал в очень крупной компании. И этот человек со мной говорил от лица всех троих.

Дело в том, что в тюрьму иногда приезжали специальные уполномоченные. Они подолгу разговаривали с заключенными, чтобы выяснить, можно ли их отпустить под честное слово. Но эти три человека пришли не для того.

Хотели просто со мной побеседовать. А я подумал: «Ну что я могу им сказать?» Я уже говорил, что мы с Хелен были в Польше. И вдруг тот человек говорит, что он тоже бывал в старой Польше в 1920-х годах. Там у него был бизнес. Я сразу понял, что это за люди, и что ожидать от них чего-либо хорошего не стоит.

Приходили к нам и другие. Однажды тюрьму посетила женщина, директор школы. Она беседовала с заключенными специально с целью их возможного освобождения под честное слово. Как только она вошла, к ней сразу же бросилась группа отбывавших заключение грабителей – в надежде, что она что-то для них сделает. Это были участники ограбления поезда, в Англии его называли «Великим ограблением», иногда добавляя слово «века». Украли сто двадцать мешков с мелкими купюрами на громаднейшую по тем временам сумму – под три миллиона фунтов стерлингов. Трудно сказать, где они спрятали эти деньги, украденное не нашли. Налетчиков было тридцать: пятнадцать основных участников преступления и пятнадцать второстепенных, которые только помогали и поэтому получили всего по несколько лет. Часть из них содержалась в тюрьме на острове Уайт. В такой компании я и отбывал свой срок. Грабители враждовали, по постоянным дракам между ними я мог судить об их необыкновенной жестокости.

В этом отсеке тюрьмы нас было всего шестнадцать человек. И среди этих шестнадцати мне предстояло найти свое место. Так, например, у одного бандита были жена-испанка и ребенок, и иногда он просил меня писать ей открытки. Поскольку я еще помнил испанский язык, был участником войны в Испании, эти просьбы я выполнял.

Затем они захотели совершенствовать свой английский. Я согласился, и стал давать им уроки. Почти все мои ученики учились с удовольствием. Но не Чарли Уилсон, один из главарей банды. У него был фруктовый магазинчик. Ему почему-то эти наши занятия не нравились. Грубиян, даже подельники его не любили, но кулаки у него были очень тяжелые, что способствовало поддержанию авторитета. А настоящим главарем был Брюс Рейнолдс. Человек с университетским образованием, с собственным домом на юге Англии. Все это великое ограбление Брюс и задумал. Он и Уилсон получили по тридцать лет. Хороша компания?

Грабители эти очень удачно спрятали свои деньги. Наняли адвоката, которого пытались держать в страхе. Хорошо знали, когда его надо стращать, а когда приласкать.

Очень надеялись, что отсидят лет десять, выйдут на свободу и будут наслаждаться жизнью на припрятанные деньги.

Все, кроме одного, были женаты. Очень интересно было наблюдать за визитами этих жен к ним в тюрьму. Те пытались казаться светскими дамами и старались подчеркнуть это особой походкой. Приходили они по субботам – это был день визитов.

– Сколько всего вы отсидели в тюрьме?

Хелен:

– Девять лет без двух месяцев.

Питер:

– Восемь лет и десять месяцев. В январе 1969 года мы начали получать телеграммы от наших товарищей. Один наш товарищ, который сыграл большую роль в нашем освобождении, прислал новогоднюю телеграмму: «В этом году будете делать вино из собственного винограда». Мы оба почувствовали сильное волнение. Следующим известием стала статья в апрельском номере одной из вечерних газет, точного названия сейчас не вспомню. По-моему, автор статьи Луис, кажется Хенри, был он фрилансером.

Хелен:

– Советским…

– Не Виктор Луи[4]4
  Виктора Луи во многих публикациях называют агентом КГБ. Полагают, что именно от аккредитованного при МИДе советского журналиста, женатого на англичанке, на Запад «сливалась» нужная для Комитета госбезопасности информация.


[Закрыть]?

Питер:

– Да, он. И по его статье мы поняли, что нас что-то ждет. В мае советские консул и посол стали чаще посещать министерство иностранных дел. В июне визиты еще больше участились и стали ежедневными.

Хелен:

– Расскажи им об этом.

Питер:

– И, по-моему, 25 июля, ровно за три месяца до освобождения, газета «Daily Mail» напечатала сообщение о нашем обмене. Многие не поверили. Но я почувствовал: это – правда.

А в сентябре мои соседи по тюрьме решили дать обед в мою честь. Об этом у меня даже сохранилась вырезка из «Times». Они собрали деньги. Нам позволялось иметь небольшое количество денег и покупать кое-что из еды. Например, жареных цыплят, пироги… У тюрьмы был собственный огород, где мы выращивали помидоры, огурцы, еще что-то.

Мы расселись, один даже играл нам на фортепьяно. Интересно, что преступный мир старается подражать светскому образу жизни. Они старались вести себя как в настоящем ресторане.

Хелен:

– Сколько их всего было?

Питер:

– По-моему, пятнадцать, один не пришел. Я сохранил имена всех заключенных.

Хелен:

– Питер был хозяином, сидел во главе стола.

Питер:

– Одного из присутствующих звали Билли, другого Уолли. Камеру, где сидели мы втроем, называли коммунистической. Билли проходил службу в британской армии в Египте. Он совершил кражу и его посадили на шестнадцать лет. А в тюрьме он еще и ошибся – ударил охранника. В армии Билли занимался боксом. Наверное, он просто потерял над собой контроль, и ему добавили срок. Мы очень много с ним разговаривали. Билли в тюрьме заочно учился в одной из школ. От него ушла жена, забрала двоих детей. Парень очень переживал.

А другому соседу по камере, Уолли, было 33 года. Большую часть своей жизни, с девяти лет, он провел в тюрьме. В первый раз украл банку консервированных бобов в магазине. В двенадцать лет его опять посадили в тюрьму. После этого он попадал туда регулярно.

Хелен:

– В исправительно-трудовую колонию.

Питер:

– Уолли отсидел еще много-много лет. Лет пятнадцать назад я прочитал в одной газете, что его освободили.

По четвергам и пятницам нам обычно показывали кино. Кто-нибудь делал пирог. Однажды показывали фильм «Зорба-грек» («Грек Зорба». – Я. Д.). Помню, кто-то сказал мне тогда: «Питер, станцуй-ка нам, как Зорба». И я подумал, что этим людям действительно нужно как-то развлечься, жизнь очень скучна и монотонна, а парни были молодые. И еще я подумал: а почему бы не станцевать? И попытался сделать несколько движений, похожих на народный греческий танец. И на прощальном обеде они преподнесли мне подарок.

А Хелен сидела в тюрьме «Холлоуэй».

Хелен:

– После побега Блейка (в 1966 году. – Н. Д.) меня увезли из этой тюрьмы в гораздо, гораздо более суровую.

– Расскажите, как вас освобождали. И Как произошел обмен и на кого поменяли?

Питер:

– С момента прощального обеда в сентябре 1969 года до обмена оставалось чуть больше месяца. Был такой англичанин по фамилии Джеральд Брук, он преподавал русский язык. Принадлежал к антисоветской организации, которая, по-моему, называлась «Anti Soviet National Labor League». Насколько я могу судить по газетным сообщениям, когда он спустился с трапа самолета, наши (советские) сотрудники взяли его, он отвез их на явочную квартиру, где была обнаружена антисоветская литература. Его судили и приговорили к пяти годам заключения. И еще пара контрабандистов, которых поймали в Ташкенте и посадили в тюрьму за провоз наркотиков. Вот на этих людей нас и обменяли.

Хелен:

– Помимо этого, вроде бы, были еще какие-то русские женщины, которым разрешили выехать за границу и встретиться со своими мужьями.

Питер:

– Газеты подхватили новость об обмене и попытались раздуть сенсацию. О нас писали как о двух крупных шпионах. Вообще-то мы не считаем себя шпионами. Мы коммунисты-интернационалисты, боролись против фашизма. Газетчики возмущались, что двух Крогеров обменивают на Брука и остальных. И общий дух газетных сообщений был полон недовольства. В июле, согласно соглашению, Брук вернулся в Англию, где жена не позволила журналистам взять у него интервью.

Хелен:

– Дело в том, что он ничего не хотел говорить против Советского Союза. Он сказал, что с ним обращались так же, как со всеми заключенными. А газеты в то время писали, что с ним обращались плохо.

Питер:

– Нам оставалось ждать три месяца. Здоровье Хелен…

Хелен:

– Я была больна.

Питер:

– Я написал два письма госпоже Тэтчер. В то время она была членом парламента. А газеты были полны сообщениями о Крогерах и Бруке. Напечатав фотографию, на которой мы ели ростбиф с помидорами, газеты пытались убедить читателей, что якобы так мы питались каждый день. А делать это они умеют.

Когда «Бен» сидел в тюрьме, он написал несколько писем членам парламента. И я подумал, а почему бы мне не написать госпоже Тэтчер о состоянии здоровья моей жены, которая была очень больна. Чувствовала она себя плохо, хотя и не знала причину. Я получил ответ от госпожи Тэтчер, но в нем не было ни слова о Хелен. Я отправил Тэтчер второе письмо и получил точно такой же ответ. После трех месяцев ожидания мы поняли, что надо запастись терпением. Так как мы находились в разных тюрьмах, мне было разрешено видеться с Хелен раз в три месяца.

Хелен:

– Однажды, когда я поехала навестить Питера, меня и сопровождавшую охранницу встретил начальник тюрьмы, который сказал: «Заприте ее в этой камере». И я ответила: «Вы не имеете права этого делать. Я приехала навестить мужа и имею полное право находиться вне камеры». Тут он испугался и начал пятиться назад. Я была готова броситься на него. Тогда он посмотрел на охранницу и сказал: «Ну ладно, оставайся здесь».

– Не могли бы вы припомнить какие-либо подробности вашего обмена? Вы сразу полетели в Москву?

Хелен:

– Мы же были поляками. Поэтому полетели в Польшу. В аэропорту мы увидели густую толпу, потому что накануне английские газеты писали: «Крогеров отправляют с большими почестями, чем английскую королеву», и естественно, что любопытных пришло очень много.

В самолете у нас было два польских охранника, потому что в салоне оказалось очень много журналистов. И все они хотели взять у нас интервью. Мы прекрасно пообедали: шампанское, икра, чего там только не было, ведь это был спецрейс.

Питер:

– В самолете не было никого, кроме нас, журналистов и двух наших товарищей. (Коэн ошибается: в салоне было и несколько обычных пассажиров, с удивлением внимавших происходившему на борту. – Н.Д.)

Хелен:

– Опасались, что в самолет могут подложить бомбу. Поэтому наши товарищи хотели нас отправить на своем самолете. Что касается Брука, то его привезли на советском самолете.

Питер:

– За неделю до нашего отлета меня отвезли в Брикстон (район Лондона. – Я. Д.). Там в тюрьме я провел в одиночестве пять или семь дней. За день до освобождения мне приготовили костюм и упаковали мои книги. Что интересно, меня пришли провожать заместитель начальника тюрьмы, некоторые охранники и старшие офицеры. Накануне освобождения я не спал всю ночь. В шесть часов зазвенел звонок. Я встал, оделся. Меня посадили в машину и повезли. Стекла в машине были такими, что я не видел, куда везут, а снаружи не было видно, кто внутри машины. Один офицер сидел рядом с водителем, и еще двое – со мной на заднем сиденье. В отличие от предыдущих поездок на мне не было наручников.

Хелен:

– Однажды, когда я приехала навестить Питера, его ввели в комнату для свиданий в наручниках. Я была вне себя. Начала кричать на них: «Как вы смеете! Вы все, вместе взятые, и мизинца его не стоите!» И уже в следующий раз его привели без наручников. Я никого из них не боялась.

Питер:

– Машина, в которой меня везли, остановилась недалеко от моста через Темзу. Тут же подъехала машина с Хелен. Офицер в моей машине с гордостью посмотрел на меня и сказал: «Вот так работает британский транспорт».

Расскажу об эпизоде, который не попал в английские газеты. Мы находились в одном из офисов аэропорта, заполненного журналистами. Присутствовал и заместитель министра, который спросил меня: «Мистер Крогер (меня уже не называли заключенный номер такой-то), всем ли вы довольны?» Минуту подумав, я ответил: «Нет». Он посмотрел на меня удивленно. Я продолжил: «У Лонсдейла вы забрали все книги, которые он перевел, всего, по-моему, он перевел на русский три книги. У меня было двадцать четыре тетрадки, двенадцать из них вы мне не возвратили. Почему? Ведь, кроме русских слов, грамматики, там ничего нет. Посмотрите внимательней. Дайте экспертам, которые докажут вам это. Так почему же вы не вернули мне их?» Заместитель министра ответил: «Мы посмотрим ваши тетради и поступим согласно закону». Когда в тюрьме покупаешь тетрадь, то на ней написано, что в зависимости от содержания записей тетрадь может быть конфискована.

А содержание можно интерпретировать по-разному. Своих тетрадей я так и не получил.

Затем мы сели в самолет. Симпатичная стюардесса заговорила с Хелен по-польски, чтобы дать понять, что она полька по происхождению.

Хелен:

– Ей было очень приятно нас видеть. Все журналисты стали просить у нас автографы. И я всем подписала их меню. Затем кто-то попросил меня произнести речь. Я сказала, что я не держу зла на английский народ, что хочу только мира и не хочу, чтобы дети были напуганы бомбежками. Ради этого я живу и надеюсь, что нам не придется увидеть еще одну войну. Все мне захлопали.

Питер:

– Один из журналистов вел себя как провокатор. Он норовил заснять нас в какой-нибудь неудобной позе. После того как мы попросили всех прекратить съемки, он оставался единственным, кто проявлял назойливость. И тогда я сказал ему: «Почему вы не уважаете всех и ведете себя так непорядочно?» После этого он ушел. Хелен произнесла свою речь как раз перед Варшавой. Но сначала они попросили сказать несколько слов меня. По-моему, речь Хелен была глубже и эмоциональней.

Потом, при приземлении, открылась дверь, мы вышли, дверь закрылась, а все остались в самолете. Нас встречали наши люди. Мы сели в машину, и нас отвезли на дачу под Варшавой. Там, в маленьком домике, где нас ждали, мы провели ночь.

Хелен:

– 25 октября (по старому календарю в годовщину революции) мы приехали в Советский Союз. И с тех пор мы здесь.

– Вопрос вам обоим: ваше жизненное кредо и девиз.

Хелен:

– С малых лет я была революционеркой. В пятнадцать лет вступила в социалистическую партию. Но потом из нее вышла: там было очень много пожилых мужчин, которые приставали ко мне. В то время я была молодой и симпатичной девушкой. И я подумала: что это за социалисты? И ушла от них. Затем вступила в коммунистическую партию. Меня хотели послать учиться. Я получила много хороших рекомендаций, но это долгая история.

Питер:

– В штате Иллинойс я вступил сначала в комсомол, затем в партию. А потом и в нашу службу. Я знал, что это очень серьезный шаг в моей жизни. Женился на Хелен и чувствовал, что она будет…

Хелен:

– Стойкой до конца.

Питер:

– Да. Я был уверен в ней. Я знал ее характер. Что касается моего политического кредо, то я говорю марксистским языком. Но мне бы не хотелось говорить на этом языке сейчас, это было бы слишком…

Хелен:

– Академично.

Питер:

– Конечно же, у нас есть кредо в жизни. Но мы чувствуем, что социализм не может быть построен так быстро, как мы надеялись. К этому мы пришли после долгих раздумий.

– Даже живя в других странах, вы работали для нашей страны, и каковы были ваши впечатления, когда вы сюда приехали? Так ли вы себе все представляли?

Хелен:

– Нет, мы имели совсем другое представление.

– Думали, у нас лучше или хуже?

Хелен:

– Я знала, что страна была очень отсталой, и я размышляла: «Как можно построить социализм в стране, где большая часть населения безграмотна, где до революции многие жили в сараях, в бараках?» Но я ожидала, что с каждым годом ситуация будет улучшаться. Подумала, что положение улучшилось, когда в магазинах появилось столько товаров. Но затем я задала себе вопрос: «Откуда все эти товары? Ведь не мы их производим». Покупаем за нефть, за золото. Почему же мы не приобретали оборудование и не научились производить все сами, как Япония? Ведь у этой страны нет сырья, но посмотрите, как она процветает. Почему мы так не можем? Вот что обидно.

Питер:

– В нашей истории было много трудных испытаний и сложностей. Батальон, в котором я воевал в Испании, носил имена двух канадских патриотов и был интернациональным по своему составу. Командиром орудия был русский. Именно от него я услышал о том, что случилось со многими советскими военными в 1936 году. С некоторыми из них он отбывал заключение, потом его отпустили.

Если говорить об СССР, то 1980 год был для меня поворотным. В «Правде» была напечатана передовица. Я помню, беседовал тогда с товарищем. Он сказал мне: «Прочти это. И ты найдешь ответы на вопросы, которые тебя волнуют». Я прочел статью во второй раз. Вскоре Андропов стал генеральным секретарем партии…

– Вы же были знакомы с Андроповым.

Питер:

– Он лично вручал, нам награды. Говорил он с нами очень любезно и пытался сделать все, чтобы о нас не забывали. Наверное, нынешний председатель КГБ тоже заботится о нас. С Юрием Андроповым мы встречались дважды.

Хелен:

– Юрий приходил к нам, когда мы получили квартиру.

Питер:

– Он был очень скромным человеком. С людьми разговаривал всегда на равных. Пришел к нам, мы поговорили, вместе обедали. Наша встреча помогла нам по-новому взглянуть на жизнь в Советском Союзе, потому что многого мы не знали. Мы, конечно, читали немало разнообразной литературы, но она не может заменить встречи с живыми людьми. С этого момента мы стали лучше понимать действительность.

В 1984 году наступил второй и более серьезный переломный момент. Я понял, что в стране что-то происходит, предстоят изменения. Читая газеты, я тоже чувствовал перемены. Люди стали более открыто говорить, больше задумываться.

Я понимаю, что прошлого не вернуть. Все, что произошло, это уже часть истории, часть жизни. И нам надо это понять. Поэтому предстоящие перемены будут нелегкими. Некоторые вообще не хотят перемен. С другой стороны, каким путем осуществить эти перемены – тоже вопрос. Но мы верим в социализм, в демократический социализм. Он возможен. Я знаю, некоторые не верят. Но он возможен. К этому выводу мы пришли после долгих раздумий, бесед с нашими товарищами. Но люди должны быть заинтересованы в этом. Они должны действовать.

Хелен:

– Молодые люди должны действовать.

Питер:

– Да, особенно молодые люди. Я знаю, что не вся молодежь думает одинаково. И сегодня такое время, когда не только комсомол, но и другие молодежные организации должны объединить усилия. Я знаю, что молодежь уже не та, что двадцать или тридцать лет назад. Но объединение усилий возможно, как и возможно появление новых лидеров среди молодежи. Эти новые лидеры должны вывести страну на новый уровень развития. Сейчас советские люди становятся более зрелыми. В 1917 году Ленин, большевики, рабочий класс взяли политическую власть, ее взял рабочий класс. После революции должны были произойти перемены, потому что страна развивалась экономически и социально. Но они так и не произошли. Сейчас наступило время перемен. И мы надеемся это увидеть. Если мы с Еленой не увидим, то увидите вы и примите в этом участие.

Знаю, например, что Ленин говорил об империализме: «Существует азиатский и западный империализм». Он отмечал, что для западного капитализма характерны определенные демократические черты. Читал я об этом и у других авторов. И мы не должны закрывать на это глаза. Нам надо создавать новые законы для правового государства. Например, вопрос о земле. Кому она принадлежит? У нее должен быть хозяин.

Хелен:

– Земля для людей.

Питер:

– Или, например, магазин или киоск. Я приведу пример из нашей жизни. Было это около года назад. Лучше ты расскажи.

Хелен:

– Я пошла в магазин купить минеральной воды. Тележка, которую я взяла, была сломана. Положила в нее три бутылки воды и покатила. Одна из бутылок выпала, и удар пришелся по пальцу ноги. Палец сломался. С кем мне в этом случае судиться? В другой стране я подала бы в суд. Потому что в магазине была женщина, которая отвечает за порядок и за состояние тележек для продуктов. Вот вам проблема правового государства.

– Чем вы сейчас занимаетесь?

Хелен:

– Мы болеем. Мы очень больны.

– А когда вы приехали в Советский Союз после обмена, чем вы сразу стали заниматься?

Хелен:

– Мы работали с молодежью. Сейчас меня обижает то, что молодым людям не разрешают приходить к нам. Ведь у нас так много учеников. Я спросила у… (называет имя. – Я. Д.): «Почему мы не можем с ними встречаться?» Он говорит: «Вы можете это делать». Я говорю: «Почему же тогда никто не приходит?» Учеников у нас действительно было очень много. Мы много работали с ними.

– Чем теперь интересуетесь в жизни больше всего?

Хелен:

– Мы очень много сейчас болеем.

Питер:

– В 1930–1936 годах мы вставали рано утром и немедленно хотели узнать, что происходит в мире. Это интересует нас до сих пор. Я, например, не могу так легко, как раньше, читать классическую литературу, но о текущих событиях читаю без труда. Нас интересует все, что происходит внутри страны и за рубежом. Я уже говорил, что когда-то преподавал историю, и знаю, что происходит в мире.

– Один очень короткий вопрос: это очень трудно – двадцать лет жить вдали от Родины?

Хелен:

– Да, скучно. У меня была очень большая семья. Ну, что делать. Здесь у меня хорошие друзья, но все равно это не одно и то же. Мы считаем Советский Союз своим домом, и мы приняли гражданство. Но хотелось бы поддерживать какие-то отношения. Возьмите русского за границей, ведь он всегда остается русским. Я встречала очень многих русских, они постоянно говорят о своей Родине. Это естественное чувство.