Текст книги "Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев России"

Автор книги: Николай Долгополов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

КТО-КТО В ДОМЕ ЖИВЕТ?

11 января 2023 года у дома № 2/6 на Большой Бронной собралась чинная толпа. Народ не шумел, не кричал, а внимательно поглядывал на затянутую плотной тканью мемориальную доску на стене многоэтажки, в которой жили советские и российские знаменитости, а сейчас обосновались их счастливые потомки. Доска далеко не первая – а уже десятая. Но, безусловно, самая необычная. К стене подошел хорошо известный всей стране человек – Директор Службы внешней разведки России Сергей Евгеньевич Нарышкин. Миг – покрывало сдернуто, и открылись лица Морриса и Леонтины Коэнов. Наши атомные разведчики-нелегалы, Герои России жили в этом доме больше двух десятилетий. При жизни строго засекреченные, супруги, годы спустя после кончины, обрели заслуженную славу не только среди узкого круга товарищей. Мемориальная доска – одно из свидетельств признания и благодарности.

Автор доски народный художник России, скульптор Андрей Николаевич Ковальчук. Это далеко не первая его работа, посвященная разведчикам. Монументальная скульптурная композиция установлена в штаб-квартире СВР в Ясеневе. На могиле нелегалов Геворка Андреевича и Гоар Левоновны Вартанянов на Троекуровском кладбище – памятник его работы.

Как Моррис и Лона Коэны получили 87-метровую – по прежним временам роскошную – квартиру в этом престижнейшем доме? Есть несколько версий, каждая из которых имеет полное право на существование.

Начну с первоисточника: автор – Моррис Коэн. Рассказывал мне историю с гордостью, но, в этом я уверен, не за само полученное жилье в центре города, а за свою Лону. После обмена жили с женой в полной тиши на подмосковной даче. Никаких гостей, только они вдвоем и товарищи из Службы. Моррис был относительно доволен, ему в тот момент хватало и этого. Но Лоне, общительной, коммуникабельной, хотелось в город. Там все-таки веселее. Да и, потом, у них за всю жизнь никогда не было своей квартиры. После дачи они одно время жили на конспиративной квартире.

Пару обрадовали: есть прекрасное место прямо на центральном московском проспекте. Их с Лоной отвезли на проспект Калинина, ныне Новый Арбат, и показали квартиру с огромными окнами, выходившими на улицу. Шум, солнце, снующие по тротуарам толпы людей, запахи разбросанных по всей магистрали кафе и ресторанов. Моррис со свойственной ему непритязательностью согласился. А Лона вскипела: да здесь летом можно поджариться! И как спать в таком гвалте толпы, штурмующей вечерами рестораны на первом этаже?

Выбор квартиры поставили на паузу.

Тут как раз подоспело их награждение боевыми орденами Красного Знамени. Вручал председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов, им уже знакомый. Он их опекал, гордился ими. Поздравил тепло, еще раз поблагодарил за все для страны сделанное. И задал традиционный вопрос: как они обустроились, не нужно ли чего, на который сотрудники спецслужб всегда отвечают дисциплинированным «спасибо, нет». Но это было не в стиле Лоны. Цитирую Морриса Коэна: «Юрий, я почти девять лет провела в тюремной клетке, – сказала награжденная. – Неужели ты позволишь, чтобы нас снова засадили в раскаленную мышеловку на шумной улице в центре города?» Андропов переглянулся с помощниками. Сигнал был ими правильно понят. Юрий Владимирович не позволил. И вскоре Коэны поселились в удобной квартире на тихой (тогда) Большой Бронной.

«В апреле 1970-го Лона пригласила Юрия (Андропова. – Я. Д.) на новоселье, – вспоминает Коэн. – Он пришел с несколькими товарищами по нашей Службе. Мы его поблагодарили. Он не торопился, и мы очень хорошо провели время».

Я в это и так поверил, но Моррис порылся в старом портфеле и отыскал фотографию праздника. Некоторые участники застолья засняты со спины, но Андропов и Коэны видны на снимке отчетливо. Моррис признался мне: «Это был самый радостный день моей жизни. Мы едва сдержали слезы».

Версия вторая, похожая на первую, но более официальная. После обмена Лона и Моррис действительно жили на даче. Потом им предложили малогабаритную квартиру в новостройке Новых Черемушек. Не убогая хрущевка, но нечто ее напоминающее, особенно пятиметровой кухней. Они готовились к переезду. И тут их пригласили к Ю. В. Андропову для вручения орденов. Председатель КГБ спросил награжденных, нравится ли им новая квартира, на что Лона тут же выдала шутку, обращенную в правду-матку: «Моя камера в английской тюрьме была попросторнее». Все посмеялись, и Андропов тоже.

А уже на следующий день их повезли на Большую Бронную в дом, построенный по специальному проекту для прославленных советских людей разных профессий. В 16-этажном здании одна из шестидесяти квартир была выделена и КГБ. Андропов приказал своим хозяйственникам не жадничать и сделать все, чтобы Коэны остались довольны.

Еще в 1994-м, впервые переступив порог квартиры, бросился мне в глаза портрет Андропова. Да и не мог не броситься. Большой, в хорошей раме, написанный разведчиком, по совместительству художником. Или наоборот. Хозяева до конца дней своих были «Юрию» благодарны.

Было за что. Потолки под 290 сантиметров. Широкая прихожая, просторная гостиная, две отдельные комнаты средних размеров, небольшая, но удобная кухня, раздельные ванная и туалет, лоджия…

Жильцов берегли. Жилой дом охранялся. Постоянно сидел консьерж. Это, наверное, если не первый, то один из первых московских домов, входная дверь которого была не на распашку, как принято было в то время, а с крепким замком. Закрывалась на ключ, а всем прописанным выдавали дубликаты. Вручили ключи и Моррису с Лоной – хозяевам квартиры номер четыре на втором этаже. Пользовались они ими более двух десятков лет.

Коэны были приятно удивлены. Но предстояло квартиру обживать. Какая там мебель и бытовая техника! У пары нелегалов не было ничего своего, даже постельного белья. Служба помогла им и со всем этим, квартиру полностью обставили. Продумали все до мелочей, вплоть до посуды и цвета штор. Они любили музыку, и им подарили дефицитный музыкальный центр. Тогда – редкость. Проигрыватель такого класса демонстрировался на Выставке достижений народного хозяйства. Они любили музыку, а Моррис в ней и разбирался. Слушали пластинки, чаще всего «Сиртаки» греческого композитора Микиса Теодоракиса.

На склоне лет Моррис носил очки с мощными линзами. Но они не помогали, и приходилось пользоваться лупой. Тут он и пристрастился к радио – друзья подарили коротковолновый приемник.

Прежде чем рассказать о московском житье-бытье Коэнов, еще немного об их соседях и доме. Он возник великаном среди старых построек исторического района в 1968 году. Спецпроект, которым занималась организация с соответствующим названием «Спецстрой», возводившая объекты особой важности.

В народе элитное здание быстро получило прозвище «Дом Рихтера», а еще почему-то «Золотой треугольник». В доме даже хотели построить подземный гараж. Собрали подписи знаменитых жильцов, заручились поддержкой Маршала Победы Георгия Жукова, который жил поблизости и хотел, чтобы здесь, рядышком, стояла и его машина. Проект прошел все инстанции, но был зарублен лично идеологом Михаилом Сусловым. Страна напряженно решает жилищный вопрос, а тут рабочая сила будет отвлекаться на строительство какого-то гаража, да еще невиданного, подземного. Нельзя, аморально.

Решение о предоставлении ордеров принималось на высочайшем уровне. Ведь жители дома – гордость страны: ученые, космонавты, артисты, ну и, конечно, номенклатурные работники. Разве что Дом Большого театра по улице Горького (ныне Тверской) № 25/9 мог бы соперничать по количеству проживавших в нем народных артистов с соседями по Большой Бронной. Здесь, в тишине и близости от любимых всеми Патриарших (в советские времена Пионерских) прудов, жили народные артисты СССР пианист Святослав Рихтер и его жена, певица Нина Дорлиак, руководитель ансамбля «Березка» Надежда Надеждина, Юрий Никулин, Борис Андреев, Ростислав Плятт, Руфина Нифонтова, главный режиссер Театра сатиры Валентин Плучек, поэт Михаил Исаковский, космонавты Владислав Волков и Алексей Елисеев, ректор Института нефти и газа Александр Владиславлев с женой, певицей Кариной Лисициан, а уж сколько прославленных генералов, послов…

Многие дружили друг с другом. Образовалась довольно неожиданная компания. Верховодили в ней Рихтер, в общении, как принято считать, исключительно сдержанный и разборчивый, и, конечно, весельчак Юрий Никулин. А входили в эту компанию Ростислав Плятт, Александр Владиславлев и космонавты. Собирались на домашние концерты у Рихтера с Дорлиак, выпивали у Владиславлева с Лисициан.

Всегда безукоризненно одетые, Коэны вежливо здоровались со всеми, седоволосый мужчина галантно пропускал женщин в лифт, но ни с кем, особенно поначалу, не сближались. Ушлые выездные соседи быстро поняли: иностранцы, наверное политические беженцы с Запада, попросившие у Москвы убежища.

Но прошло время, и по дому поползло: может, и разведчики. У подъезда останавливались черные служебные «Волги» с необычными номерами, из которых выходили строгие, подтянутые люди – всегда при галстуках. Они же помогали иностранцам по хозяйству, даже покупали для них продукты, вызывали им при надобности слесаря, сантехника, водопроводчика. И соседи к благообразной паре с вопросами не лезли, в друзья не навязывались. Что, как видно, жильцам четвертой квартиры и требовалось. Да и по-русски они говорили плохо.

Коэны держались особняком. Ведь по запущенной КГБ «польской легенде», они бежали из США как коммунисты, подвергавшиеся преследованию. Проникли в Польшу, где сначала были арестованы, отсидев – выпущены. Получили польское гражданство, но решили начать жизнь с чистого листа. Купили у какого-то подпольного дельца паспорта Новой Зеландии. Немного поскитавшись по свету, остановились в Англии, где открыли книжный магазин. Все складывалось хорошо, пока на них не вышел мерзавец Гордон Лонсдейл (он же Конон Молодый. – Н. Д.). Втерся в доверие, а вскоре принялся шантажировать, заставив хранить какие-то свои вещи в их доме. Что за вещи, этот человек не говорил, а они, напуганные, и не спрашивали. Пришла позднее и догадка. Лонсдейл, может, и был польским шпионом. А их арестовали в Лондоне, откуда они, отсидев в тюрьме, вернулись в Варшаву, где в настоящее время как граждане Польской Народной Республики и проживают. Пребывание Коэнов в Москве первые годы тщательно скрывалось. Если бы их засекли зарубежные спецслужбы, журналисты или случайные знакомые по прежним странам пребывания, должны были объяснить, что в СССР прибыли как туристы или на лечение.

К тому же, несмотря на болезни, Коэны продолжали работать с будущими нашими разведчиками-нелегалами. Шлифовали их английский, прививали американский акцент, рассказывали о странах, где поработали сами, выделяли особенности в действиях чужих спецслужб. Меньше всего занятия походили на уроки по учебникам страноведения. Подопечные приходили к своим «тренерам» домой, и постороннее присутствие было явно нежелательно.

Круг общения Коэнов был искусственно ограничен. Встречались в основном с коллегами по Службе. Как-то Моррис столкнулся в книжном магазине с Джорджем Блейком, отбывавшим с ним срок в лондонской тюрьме «Уормвуд Скрабе». Поговорили, заглянули друг к другу. В 1992 году незадолго до кончины Лоны. Блейк стал почаще бывать у супругов, дабы скрасить их одиночество. Моррис рассказывал мне о дружбе с Блейком с восторгом, повторяя, что благодарен судьбе, сведшей его с таким интеллектуалом, как Джордж.

Все общение – и с учениками, и с руководителями – проходило на английском. Русский, как я уже рассказывал, Моррису никак не давался, с чем он вскоре примирился. Лона сражалась с падежами и глаголами, как могла, и научилась сносно изъясняться.

Супруги получили строгое указание ни с кем без специальной санкции не сближаться. Моррис и Лона, люди дисциплинированные, держали себя скромно, неприметно и к себе никого, кроме коллег по Службе, не приглашали.

Зато на огонек к ним начали заглядывать друзья, с которыми они работали в США и Англии. С радостью принимали у себя Конона Молодого и Рудольфа Абеля (Вильяма Фишера), который подарил им картину, написанную еще в США. На ней – негритянский мальчик. Когда ФБР проводило обыск на квартире арестованного Абеля, засняли на фото всю обстановку. Попала тогда в объектив и эта картина. Я видел ее в гостиной в 1994-м – удалось вывезти из Штатов. Она и сейчас на прежнем месте. Или чуть сместилась в угол?

Правда, Молодый и Абель рано ушли: Конон – в октябре 1970 года, а его старший товарищ – в ноябре 1971-го. Навещали их дети. Эвелина Вильямовна Фишер приносила свои картины-аппликации. Одну я в 1994 году видел на стене в прихожей. Желанным гостем был и Трофим – сын Конона Молодого.

Заглядывал на огонек Семен Маркович Семенов – оперативный псевдоним «Твен». Именно он на Всемирной выставке в Нью-Йорке пришел на встречу с Коэном, прихватив вещественный пароль – сломанную пополам расческу, половинку которой чекисты вручили Моррису при вербовке в Испании.

Встречались со своим первым куратором Алексеем Афанасьевичем Корешковым, которого Моррис называл Денисом. Видимо, это был оперативный псевдоним. Корешков работал с парой еще в 1953–1954 годах, когда Коэны только прибыли в Москву.

В 1994-м, когда был у Коэнов, увидел на стенах большой гостиной много, даже не знаю, как назвать, плакатов, стенных газет. Это поздравляли хозяев квартиры с днями рождения и праздниками дети тех, с кем они работали в «особых» условиях. Наивные цветные подписи, порой с орфографическими ошибками, пожелания здоровья убеждали Коэнов в том, что их по-прежнему любят и помнят. Да, все эти разрисованные подарки и приветствия только от детишек советских разведчиков-нелегалов.

Много поздравительных адресов на русском и на английском. Большинство подписаны весьма лаконично: «Юрий», «Сергей», «Вадим», «Биг Джордж» – это Юрий Соколов. Такая была в то время сплошная секретность, что фамилиями не делились, только имена. Да и то, быть может, это оперативные псевдонимы.

Круг общения был искусственно сужен, сведен к минимуму, но был же, все-таки существовал. А вот пересекать его строжайше очерченные границы было никак нельзя.

Хорошо, что заходил любимый связник Юрий Соколов, так много сделавший с ними и для них в Штатах. Заглядывала его дочь Наташа. Гостями были кураторы и коллеги по Управлению «С»: его начальник Юрий Дроздов и надежные соратники. Приходил знакомый многим, к разведке отношение имеющим, Борис Лабусов – будущий начальник Пресс-бюро СВР. Однажды совершил Борис Николаевич геройский поступок местного значения. Когда Коэны забыли дома ключи, Лабусов с козырька магазина добрался до балкона их квартиры и открыл Коэнам дверь снаружи. Об этом потом вспоминали со смехом, прося Морриса и Лону не забывать ключи.

Павел Георгиевич Громушкин нарисовал портреты Морриса и Леонтины. По его словам, позировать они не очень-то хотели. Лона – порывиста, нетерпелива, непоседлива. Пару раз попробовали – и ничего не получилось. Лона пошутила, что в их доме Павлу было бы удобнее рисовать натюрморт, и даже принесла – в шутку – корзину фруктов. А хозяин квартиры вообще не любил – что делать, так уж приучила судьба, – находиться в центре внимания. Но не зря разведчик и заслуженный работник культуры РСФСР Громушкин мастерски изготовил документы Крогерам для работы в Англии. Творил по фотографиям, по памяти. И Моррис с гордостью показал мне их с Лоной портреты: «Это нарисовал наш товарищ по Службе».

Рисовал их и другой хороший живописец – разведчик. Он автор первого памятника на территории штаб-квартиры СВР – монумента в честь героев-разведчиков, погибших за Родину. Сам фронтовой художник. Его манера своеобразна. Как и Громушкин, был специалистом по изготовлению документов, особенно ему удавались печати. Он «документировал», то есть обеспечивал Коэнов необходимыми документами для проживания в «особых» условиях. А его рисунки по-прежнему в их квартире.

Часто наведывались «прикрепленные» – те, кому Служба поручала заботиться о своих героях. Ведь поначалу, да и не только, даже элементарный вызов газовщика или сантехника превращался для обитателей квартиры в проблему. В прикрепленные попадали молодые сотрудники Управления «С», говорившие по-английски. Для них общение с Моррисом и Леонтиной было в любом случае полезным. Супруги учили премудростям разведки, а будущие нелегалы прививали Коэнам, к примеру, навыки посещения советских продуктовых магазинов, ломившихся совсем не от изобилия, а от толп напирающего народа.

Что разрешалось – так это путешествовать. Что супруги очень любили. Объездили весь Советский Союз – Украина, Молдавия, республики Средней Азии, Прибалтика. Моррису и Лоне запомнился Волгоград. И из каждого путешествия привозили сувениры, которыми их щедро одаривали коллеги. Квартира была буквально забита подарками. Тепло принимали в Литве. Рижские чекисты преподнесли в подарок гравюру. А головной убор с восточным орнаментом прибыл из Узбекистана.

Вот неприметная маленькая потертая коробочка с прозрачной крышкой, в ней памятный знак – «60 лет службе разведки». Вот часы, которые подарили Моррису в мае 1995 года в честь 50-летия Победы. Привезли в госпиталь, где он лежал, и вручили вместе с юбилейной медалью участника Великой Отечественной войны буквально за несколько недель до его смерти.

И все же, как выясняется, изоляция не была полной. Не могу не позволить себе отступления на вечную тему – до чего же тесен мир. Отец мой был женат первым браком на Надежде Сергеевне Надеждиной, ставшей народной артисткой СССР и руководительницей легендарного балетного ансамбля «Березка». Почему-то, редкий случай, чисто дружеские отношения сохранились и после развода. Тетя Надя и ее муж Георгий (по-простому Гриша) Антонович Орвид, директор Большого театра, известный трубач с мощнейшими легкими, бывали у нас дома, а мои родители у них. Меня по молодости в гости не брали.

В 1994 году побывал я в квартире Морриса. Но мне и в голову не приходило, кто же в свое время соседствовал с ним и с Лоной по лестничной клетке. Правильно: конечно, Надеждина с Орвидом. Десятки лет бок о бок и не знать друг друга невозможно. Уверен, были знакомы. Надо же, наши друзья жили рядом с великими нелегалами. И, как мне рассказали, осталась на втором этаже в квартире Надеждиной родственница прежних хозяев, которая хорошо помнит Лону. Она называла Леонтину Леночкой, они с мужем если не близко дружили с Коэнами, то мило соседствовали. И иногда даже вели разговоры с Моррисом, который часто чинно прогуливался по переулкам вокруг дома. Но решимости позвонить в квартиру мне не хватило. Что бы я сказал: здравствуйте, я сын первого мужа Надежды Сергеевны? А детей у тети Нади, как и у многих балетных, не было.

Теперь имена Коэны и Надеждиной снова рядом: их мемориальные доски на одном фасаде.

Осталась в доме и другая хорошо запомнившая Коэнов соседка. По ее словам, все обитатели дома знали, что семейная пара со второго этажа – советские разведчики. Но, конечно, без всяких подробностей. Общались с ними. Святослав Рихтер, кажется, даже подарил пластинку, которая дожила до наших дней.

Но никогда порога квартира не переступала нога иностранца. Разве что незадолго до ухода Леонтины к ней сумела приехать при огромном содействии Службы родная сестра София, с которой они последний раз виделись 42 года назад на прощальной вечеринке Крогеров в их съемной квартире в Нью-Йорке.

23 декабря 1992 года ушла Леонтина Коэн. 23 июня 1995 года не стало Морриса. Бездетные супруги задолго до смерти завещали квартиру и имущество Службе внешней разведки России. Многое из того, что имело ценность и сохраняло память о Героях России, дожило до наших дней.

Специалистам из Службы внешней разведки предстоит серьезная работа. Надо будет как следует изучить наследие Коэнов.

Здесь по-прежнему много книг. Не случайно, по легенде, в Англии Моррис был книготорговцем-антикваром. Вот уж кому эта профессия прикрытия подходила как нельзя лучше. Помню, полки квартиры буквально ломились от книг.

Сейчас их меньше. Годы не щадят и элитных домов, они стареют вместе с нами. Не выдержал водопровод, проржавели трубы, их несколько раз прорывало. Квартиру уже во второй половине 1990-х дважды заливало кипятком. Пострадала мебель, мокли бедные книги. Чего только не делали, чтобы их спасти. Даже сушили тепловыми пушками. Но возвратить к жизни удалось не все, часть книг безвозвратно утеряна.

Среди них, полагаю, и та, что была Моррису особенно дорога. Никогда не забуду, как долго стояли мы в 1994-м в прихожей. Хозяин снял с полки фолиант, долго рассматривал его, покачивал головой. Показывал мне, говоря, что «с этого все и началось». Не понял я, о чем вел речь разведчик. И только когда мы уселись за большой, до сих пор хорошо сохранившийся стол в прихожей, дошло до меня: на обложке книги фотография особняка. В него и привозили из госпиталя раненых интербригадовцев для беседы с советскими разведчиками. Да, похоже, битва с Франко проиграна, а большая война с Гитлером приближается. Предлагали помочь в этой борьбе многим иностранцам. Моррис Коэн был среди тех, кто сразу согласился. Он всю жизнь помнил об этом первом своем шаге в разведку и никогда о нем не жалел. Поэтому и была так дорога книга с фотографией особняка. Кажется, ее больше нет? Но сохранилась чеканка с изображением этого особняка.

А вот толстенная черная книга, похожая на Библию. Но нет, Моррис, как и Лона, были твердыми атеистами, хотя среди памятных вещей сохранилась и маленькая иконка. Может, подарил кто-то из друзей. На титульном листе книги фамилия Крогер, под которой он работал в «особых» условиях в Англии, и тюремный номер сидельца. Ясно, что книга помогала скоротать время в камере на острове Уайт. Это «Оксфордский толковый словарь английского языка» – читаный и перечитанный. Рядом – любимые Шекспир, Шарлота Бронте… Подарочное издание с подписью на английском: «Хелен с любовью».

А вот изданная в Британии книга о разведчике. Копали англичане глубоко, начали еще с гражданской войны в Испании. Моррис говорил мне, что почти все написанное бездоказательная выдумка. Радовался: «Ничего они по-настоящему и не узнали, не поняли. Но пусть именно так и думают».

В другой книге – подробно о его интербригаде. Упоминается в ней и Моррис. Сражение на Эбро он считал окончательным поражением республиканцев, настоящим концом. Четыре месяца в госпитале не поколебали решимости Морриса бороться с фашизмом, но все же заставили оценивать ситуацию без излишнего оптимизма. 20 декабря 1938 года Израэль Ольтманн, он же Моррис Коэн, вернулся в США.

Оторвавшись от книг, не могу не вспомнить и о пуле, которую во время нашего многочасового разговора беспрерывно перекатывал в руке Моррис. Она «долетела» и до наших дней. Хранители музея, назову их так, обнаружили ее в истертой пластмассовой коробочке, где она хранилась вместе с памятным знаком, выпущенным в ГДР в период 1966–1969 годов в честь 30-летия интербригад, воевавших в Испании. На знаке – эмблема интербригадовцев: красная звезда с тремя лучами, их герб с изображением красной пятиконечной звезды и сжатого кулака – символа антифашистского сопротивления. На знаке на испанском языке выведены слова – «солидарность» и «мы пройдем». Это девизы интербригад. На гербе цифры 1938 – год расформирования интербригад.

Эта так занимавшая Морриса тупоконечная старого образца пуля предположительно от немецкой винтовки Маузера К98 или русской винтовки Мосина. В Испании из этого оружия стреляли и республиканцы, и фалангисты.

И, по-моему, я догадываюсь, какое она имеет отношение к Моррису. В испанском госпитале раненного американца оперировали. Он говорил мне, что врачи предупредили: возможна ампутация. Четыре пули вынули, и одну из них он с 1938 года возил с собой по всему миру. Была с ним даже, когда они работали с Кононом Молодым. Да, Моррис – неверующий, но пуля стала талисманом. Считал, что если она, его в 1938-м не прикончившая, просто с ним, то значит – бережет.

Быть может, служили чем-то вроде талисмана и швейцарские часы – недорогие, потертые, с порвавшимся от старости ремешком. Его Моррис старался неумело починить, сшивал нитками. Получилось довольно неуклюже.

Но давайте еще о библиотеке. В ней и классики научного коммунизма, среди которых Маркс – Энгельс. До последнего дня аккуратный их читатель оставался убежденным марксистом.

Все книги расставлены по тематике: Польша, Япония, Индия, Вторая мировая война… Не на всех, но на многих экслибрис, сделанный по просьбе хозяев: «Из книг Елены и Петра Крогеров». Интересы владельцев разнообразны. Потому библиотека и представляет ценность.

А вот еще один интереснейший документ. Это копия решения королевы Великобритании Елизаветы о помиловании Питера и Хелен Крогеров. Читатель сможет познакомиться с ним в Приложении.

С удовольствием смотрел я на старого знакомого: этот кожаный диван запомнился со времени первого посещения квартиры. Вот кто не постарел и ничуть не изменился.

Сохранились и вещи Леонтины. Но главное, как мне кажется, не они, а ее фотопортрет. То был счастливый день свадьбы в начале июля 1941 года (относительно точной даты бракосочетания до сих пор идут споры). Леонтина, тогда еще Петке, появилась на бракосочетании в том же наряде, в котором и познакомилась с женихом несколько лет назад, когда трудилась сиделкой в госпитале. В белом халате, в косынке и со значком, обозначающим ее принадлежность к медперсоналу больницы. До чего хороша! И Моррис никогда не расставался с этой фотографией. Брал и на войну, и во все свои поездки, она согревала его душу в тюремной камере, была с ним во время болезни, когда Лоны уже не стало. Фотопортрет стоял на больничной тумбочке в день смерти Коэна. Наверное, на него пришелся его последний прощальный взгляд.

Когда друзья собирались в их квартире, чтобы помянуть Коэнов, фото в рамке снимали со стены, ставили на стол рядом с фотографией Морриса и рюмкой водки, накрытой куском черного хлеба. Пили, не чокаясь.

Остались в квартире десятки пар очков. Но самые примечательные – очки в модной для конца 1950-х оправе, которые Лона – Хелен купила в Лондоне, когда работала с Молодым. Раньше на зрение не жаловалась, а тут почувствовала, что без очков ну никак. Слишком напряженной была почти ежедневная работа в подвале дома, где оборудовали радиостанцию. Часами в полутьме передавала, принимала, расшифровывала радиограммы, фотографировала принесенные «Беном» документы. Изготавливала микроточки. И очки выручали. При аресте очки конфисковали, вернув почти через девять лет заключения.

Очки очень пригодились и в Москве. Лона по примеру Морриса много читала. Занялась вышиванием. Замысловатые узоры появились на салфетках, полотенцах.

В шкафу висит шуба Леонтины. В прежние времена, вероятно, прекрасно на ней смотревшаяся, сейчас она расползлась, мех повылез… Ее, по-моему, уже не восстановить. Годы убивают всё и всех. Но не запах французских духов, которые так любила хозяйка. И сегодня ее вещи источают приятный аромат.

Не выцвели и старые фотографии на стенах: Джордж Блейк, будущий Директор Службы внешней разведки Вячеслав Трубников, разведчик Сергей Яковлев… И сам Моррис – в военной форме времен Второй мировой в чине сержанта армии США. А тут он с товарищами по Службе. Среди них и пара сотрудников, которая несколько лет присматривала за квартирой.

Но все-таки, чтобы лучше понять Морриса, до конца оценить его верность идеалам, в которые он поверил с детства и которым не изменил несмотря ни на что, приведу напоследок фрагмент нашего разговора.

– Ты знаешь Зюганова? – спросил меня Коэн.

– Да, знаю.

– Ты можешь меня с ним познакомить?

– В принципе могу. А зачем?

– Я хочу сказать ему, как надо действовать, чтобы снова забрать власть. Сейчас я лягу в госпиталь на короткий период, а потом товарищи помогут нам снова с тобой встретиться и увидеться с Зюгановым».

Но потом был звонок: «Николай Михайлович, сможете написать некролог? Умер ваш собеседник».

Похороны, как и полагалось, были не публичными. Но народу пришло немало – человек шестьдесят. Слова прощания от друга Юрия Сергеевича Соколова и от одного из руководителей внешней разведки генерал-лейтенанта Вадима Алексеевича Кирпиченко. И конец. Но не забвение.

Вот так было.