Текст книги "Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев России"

Автор книги: Николай Долгополов

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение 1
РАЗВЕДЧИКИ ЛЮБИЛИ НАС И ДРУГ ДРУГА
Тюремный роман в переписке

Любовь наших разведчиков-нелегалов Морриса и Лоны Коэн, отбывавших длиннющие сроки в тюрьмах Ее Величества, их дружба с Гордоном Лонсдейлом вызывают восхищение, и даже удивление. Нет, не зря Служба внешней разведки разрешила обнародовать сотни страниц их трогательной переписки.

В своей книге «Вильям Фишер (Абель)» из серии «ЖЗЛ» привожу переписку Вильяма Генриховича с семьей в довоенные и военные годы, письма, отправленные полковником домой из американской тюрьмы, и ответные семейные послания. Но не два же тома.

Наверное, еще никогда и нигде разведчики не представали перед читателями в жанре сугубо эпистолярном, как в двух объемистых томах, изданных «Центром общественных прикладных проблем Александра Жилина». Все письма на бланках, предназначенных для обязательного использования заключенными. Одна эта казенщина способна испортить настроение адресатам, а пишущих настроить на суровый, сдержанный лад, подавив эмоции. Но ничего подобного. Переписка дышит искренностью.

С 1961 года и до освобождения в 1969-м Моррис написал Леонтине 345 писем. Чтобы лишний раз не травмировать любимую жену, он нечасто употреблял слово «тюрьма», заменяя его на более спокойные, с ироничным оттенком в данном, пусть и печальном, случае слова «аббатство» и «монастырь».

Предисловие к двухтомнику написал Джордж Блейк. Уж кому, как не нашему разведчику, приговоренному судом Ее Величества к 42 годам заключения, знать, что такое поддержка друга, дошедшая сквозь тюремные стены. Может, только Блейку было дано найти слова, выражающие его друзьями пережитое и преодоленное.

Мне довелось присутствовать на презентации двухтомника. «Бена» и Крогеров уже не было. А Джордж Блейк, обычно сдержанный, дал волю чувствам. Говорил, что ему повезло познакомиться с Моррисом, пусть это был и самый сложный период в его жизни, а позже и с Лоной. Да, он считал их идеалистами, людьми новой, еще не наступившей эпохи. Они опередили свое время, живя в измерениях, до которых другим было пока не дотянуться. И конечно, Георгий Иванович восхищался их отношением друг к другу.

Любовь – не значившийся в их досье ни на британской, ни на нашей стороне компонент выживания и сопротивления – помогла вынести почти девять лет заключения. Они писали друг другу письма, которые притупляли боль и спасали от унижения. Ожидание маленьких конвертов, где количество страниц малого формата из линованного блокнота строго ограничивалось – не больше четырех! – было тревожным и тягостным. Эти четыре странички, которые разрешалось отправлять раз в неделю, вкладывались в незапечатанный конверт, чтобы цензор мог убедиться: ничего недозволенного в письме не содержится.

Адрес отправителя указывался в строгом соответствии с единым для всех тюрем правилом:

«Отвечая на это письмо, напишите, пожалуйста, на конверте:

Номер: 5305 Имя: Крогер

Саутхолл-стрит, Манчестер 3. Тюрьма Ее Величества

Дата».

А как же связаться с Гордоном Лонсдейлом? Ведь он не родственник, а такой же осужденный, отбывающий срок в другой тюрьме. Для этого надо было обратиться с просьбой на получение еще одного бланка.

К чему отрицать, тюремные условия в Британии по некоторым параметрам были более мягкими, нежели в других хорошо известных нам странах. Морриса и Лону поместили в разные тюрьмы. Но раз в месяц им полагалось свидание. Из мужской и женской тюрем их везли в какую-нибудь третью, что на полпути от места заключения каждого из них. Встреча продолжалась час, ни в коем случае не больше, и проходила в тюремной камере в присутствии надзирателя. Любая попытка заговорить о чем-либо связанном с их делом или о политике тотчас пресекалась. И все равно встречи были крайне важны. Выжил бы Моррис без них? Особенно в тюрьме на острове Уайт, из которой никто и никогда не смог бежать и в которой все было отвратительно? И если бы не любовь, не письма жене и от нее, он вполне мог сойти с ума. Годы заключения были скрашены лишь их трогательными посланиями. Не сломалась и Лона, которую на протяжении многих лет травили сокамерницы-уголовницы. Она содержалась в камере с девятнадцатью заключенными. Свидания снимали с сердца тяжелый груз: они оба живы и, несмотря на мили, их разделявшие, по-прежнему вместе. И по-прежнему молчат.

Джордж Блейк выбрал из сотен страниц переписки самые волнующие. Их в основном и привожу. Вот как описывал свои ощущения Моррис от свидания с Лоной через год после вынесения приговора: «Всю предыдущую неделю я жил в ожидании нашей встречи. Но она прошла мгновенно и оставила меня трепещущим на некоторое время вплоть до возвращения в мою камеру, где я снова был охвачен теми же чувствами и множеством мыслей, которые я не успел высказать во время нашего свидания. Как было прекрасно видеть тебя и говорить с тобой».

Лона рассказывала об этих свиданиях с мужем в посланиях к Гордону Лонсдейлу: «Сегодня видела Питера. Он выглядит лучше, чем месяц назад. Может быть, он раскраснелся от волнения от встречи со мной и поэтому выглядит намного моложе… Я надеюсь, настанет день, когда семейным парам разрешат находиться в одной камере, но привыкаю к мысли об одинокой жизни в тесной камере».

Лонсдейл, который был уверен, что его вскоре обменяют на арестованных в СССР английских шпионов, поддерживал Лону: «Я никогда не волновался и сейчас не волнуюсь за твой дух, так же как и ты можешь быть уверена в моем. Но ты должна следить за своим здоровьем, если хочешь быть счастливой в будущем. И когда я говорю о будущем, я абсолютно в нем уверен».

Конечно, «Бену» – Молодому было легче, чем Моррису, а уж тем более Лоне. Он содержался в одиночной камере и мог оставаться там один после рабочего дня, заканчивавшегося для всех заключенных его тюрьмы в 16.30. И, даже попав в тюрьму, Молодый сумел заработать огромные по тем временам деньги. Еще во время судебного процесса волею обстоятельств он заключил контракт с одним крупным британским издательством. За книгу «20 лет секретной службы» с описанием собственной жизни ему полагался гонорар в 100 тысяч фунтов. Вечерами «Бен» писал свои воспоминания на английском языке. Вот уж где Конон Трофимович дал волю своей богатой фантазии! Правдоподобно изложенный бред – настолько в книге все поставлено с ног на голову. Сам Конон Молодый, вернувшийся после заключения домой, только смеялся над этой своей писаниной.

Возможно, отсюда и многочисленные мифы о Лонсдейле – «Бене». В его писания поверили, растиражировали на многих языках, и пошли гулять по миру легенды о «сэре» (такого титула он никогда не получал) Гордоне. Но британцы об этом и не подозревали, рассчитались с сидевшим в тюрьме автором сполна, а он, как и полагалось в те годы, весь гонорар до последнего пенса передал Родине. Потом книгу рискнули перевести коллеги по социалистическому лагерю – поляки. Ведь и предал Конона их соотечественник, Михал Голеневский. Небольшую сумму за публикацию этого перевода Ко-нону Трофимовичу разрешили получить в Москве. Он часто подшучивал над собственной книгой, в тюремной камере написанной. Время-то заключения шло и с определенной пользой. И он не унывал.

Уверенность «Бена» в освобождении была вознаграждена, а Морриса и Лону ждали годы и годы заточения. Лонсдейл успел дать немало советов своей радистке, вот один из них: «В данных обстоятельствах твое лучшее оружие – это чувство отстраненности и полное презрение к тому, кого ты имеешь в виду. Ты общаешься с людьми, обладающими детским менталитетом и притом очень низкого уровня. Не следует испытывать раздражение по отношению к “детям”, их можно игнорировать. Ты должна заставить себя меньше думать обо всех этих тривиальностях тюремной жизни и занять себя более интересными вещами. Похоже, такое отношение помогает мне и Питеру. Почему бы не попробовать и тебе».

Но Лона физически не могла воспользоваться рекомендациями «Бена». Все же он не до конца понимал, в каких ужасных условиях ее – вполне сознательно – содержали. Не предполагал, что само право на жизнь ей приходится выцарапывать в драках, иногда с психически нездоровыми сокамерницами, которых тюремщики натравливали на нее. Тут уж было не до философии. В письме Лонсдейлу от 30 сентября 1963 года она четко определила свое кредо, отказавшись отступать от собственной веры: «Всю жизнь, дорогой мой, я боролась против несправедливости и любила тех, кто поступал так же».

В женской камере царило право кулака. И Лона, обороняясь от бандиток, добывала право на справедливость в драках, иногда и кровавых. Ее не щадили соседки по камере, а надзиратели «ничего не видели». Однажды за драку, зачинщицей которой была не она, Лону посадили в карцер.

В послании Лоны, отправленном Лонсдейлу в это время, своя глубокая и исключительно простая философия: «Твое письмо пришло как раз в тот момент, когда я была в “черном доме” – в изоляторе. В общем, должна тебе признаться, что меня спровоцировали и мне пришлось ударить по лицу одну из моих сокамерниц. Я сделал это специально, чтобы проучить ее. Теперь она не будет трогать мои вещи. Нет необходимости рассказывать тебе, кто она по профессии. И вот, когда я ударила ее, мерзкая трусиха запросила о помощи. Естественно, дежурный офицер наказал нас обеих. Это существо возомнило о себе, что она может напугать меня только потому, что я тихоня и хорошо воспитана. Плохо она меня знает. Не так ли? Не родилась еще такая женщина, которую бы я испугалась. Теперь эта женщина тише воды, ниже травы. А остальные хорошенько подумают, прежде чем дотронуться до того, что принадлежит мне. Только прошу тебя, не читай мне нотаций по поводу поведения цивилизованного человека. Ты должен понять, что я вынуждена жить среди таких женщин, и потому если я опустилась до драки, то только потому, что это было необходимо».

Объяснение достойного, свободного человека. Но именно такого, для которого жизнь в неволе невыносима. Лоне было тяжелее приспособиться к ней, чем Моррису и «Бену». И в ответ она действовала на свой лад, совсем не по-философски, а по-бойцовски. Философию отложила до лучших времен.

Питер, зная Лону лучше, чем «Бен», писал ей более примирительно: «Так много в жизни относительного, и особенно в тюрьме, где обнаруживаешь, что можно довольствоваться очень малым, приспосабливаясь и все же оставаясь человеком. Все время надо преодолевать какое-то раздражение, так что преодоление есть наш постоянный лозунг».

Попробовали бы «Бен» с Моррисом проповедовать такую форму непротивления уголовницам, сокамерницам Лоны. И представлять не хочу, что бы от этих двух достойных джентльменов осталось к концу длиннющего срока, да и осталось ли…

Значит, единственной или лучшей отдушиной были письма. Вот почему заветная весточка от любимого человека превращалась в праздник. Как только не называл Моррис в письмах свою «Лесли»: «Милая моя голубушка!», «Моя драгоценная!», «Привет, медовая!», «Привет, сладкая!», «Моя возлюбленная!», «Моя ненаглядная любимая!»… А вот и совсем необычное: «Моя дорогая Сардж!». Сардж – думаю, сокращенное от английского слова «сержант». Тут не только ласка в каждом слове и каждой букве, но и признание боевого духа. Муж предполагал, как поведет себя в камере Лона, не склонная к соблюдению никаких воровских законов.

Одна из встреч произвела на Коэна удручающее впечатление. Он ждал ее «как только что вымытый взволнованный ребенок». Но его «сердце упало на пол», когда вдруг увидел жену. «Она ковыляла с согнутой спиной и изо всех сил заставляла себя улыбаться». И они «обнялись, чтобы наши сердца не ускользнули».

Он баловал ее теплыми словами: «С сердцем, полным любви, только твой Питер», «Всю мою любовь – тебе», «Я люблю тебя всегда и навеки принадлежу тебе», «Еще больше люблю тебя», «А я продолжаю мечтать о тебе, моя любимая!», «Мои мысли с тобой, мое сердце – тебе»…

А еще иногда он посвящал ей стихи:

 
Лотос или роза.
Тебе, голубка,
Я завещаю все, что имею, —
Мою любовь.
 

И Леонтина отвечала тем же. Пусть и более сдержанно. И оба вспоминали в письмах о своих свиданиях, раскладывая их на минуты и секунды. Хранили их тепло до каждой новой встречи.

Однако в посланиях не только любовь и суровая тюремная обыденщина. Здесь и обращения к далекому прошлому, где Моррис анализирует события английской истории. Или совершенно неожиданный, думаю и для Лоны тоже, анализ творчества Фрэнсиса Бэкона. И все же понятно, почему именно к нему обратился Моррис. Бэкон не был скучным схоластиком, его методом стал обоснованный доказательный научный подход. Близкий и Моррису.

Философские рассуждения человека, приговоренного к четверти века заключения, поражали оригинальностью. Вот на скудном тюремном столе появляется луковица. И тут же следует трактат о восприятии этого события. Сродни этому и описания подхода Морриса к стирке своей заношенной одежды. А пример системных действий по приведению в порядок общей камеры может быть включен в учебник, если такой существует, для профессиональных уборщиков помещений.

Еще о быте узников тюрем Ее Величества. Здесь царили официально установленные законы, по которым при скудной кормежке узник не имел права получать продуктовые посылки. Но раз в неделю мог купить еду в тюремной лавке. Но только на заработанные им деньги. Сумма никогда не превышала полфунта. Что ж, все равно лучше, чем ничего. А вот заказывать книги, даже подписываться на газеты заключенные могли за свой счет, но не больше, чем на полфунта, или благодаря оплате со стороны родственников или знакомых. Для Лоны и особенно Морриса в этом было спасение.

В первые же годы заключения отношения между «Беном» и Коэнами, содержавшимися в разных тюрьмах, еще больше укрепились. Так, 13 октября 1962 года Лонсдейл пишет Лоне: «Должен сказать, что если бы я мог видеть тебя и Питера раз в неделю, то мне не страшны были бы никакие болячки».

Не вся собственность супругов в Англии была конфискована в пользу государства. Оставшиеся деньги они решили считать общими: каждый из троих мог взять с небольшого счета любую разумную сумму на лекарства, книги. В подтверждение Моррис писал Бену 10 июня 1962 года: «Что касается наших финансовых и имущественных вопросов, то я согласен с тем, чтобы все наши деньги и собственность были доступны тебе, Хелен и мне при первой необходимости».

Предполагали ли сами супруги, что после суда, скандальных статей и сурового приговора не все так называемые «нейтральные друзья» (то есть не имеющие отношения к их разведывательной работе) от них откажутся? Были Крогеры людьми общительными, добрыми, к себе располагающими и дружили с соседями, коллегами. До суда и вовремя него многие не хотели верить в их виновность. Те же, кто после вынесения приговора счел их предателями, от общения отказались.

28 января 1962 года Лона писала Лонсдейлу: «Нам повезло, что у нас так много друзей, которые сделали все возможное, чтобы помочь нам. Были ли твои друзья так же верны тебе, как наши остались нам? Мы с Питером навсегда останемся твоими друзьями. Ты всегда можешь быть уверен в нашей дружбе».

Тема верности Лону волновала, о чем легко судить по посланию тому же адресату от 28 мая 1963 года: «Мои друзья были очень добры ко мне, и я не имею права игнорировать их письма. Это относится, в частности, к Фреду С. Он очень нам помогал и сейчас оказывает всякие услуги. Он замечательный друг – один из миллиона. Он любит Питера и верит, что таких, как он, – единицы. Он сказал мне, что ничего нет на свете, чего он не сделал бы для Питера и меня. В июне он и М. О., а также его жена планируют навестить нас. Это будет чудесно».

И писали, и навещали. Учитывая всю ту же обстановку, которая была создана вокруг Морриса и Лоны, сродни не подвигу, конечно. Но уж точно обдуманному, осознанному смелому шагу.

А еще была огромная вера в московских друзей. Они боготворили страну, ради которой фактически отрезали себя от своей собственной родины. Откуда столько веры? Болея, мучаясь, отказываясь сотрудничать с чужими разведками, они верили в помощь своих. Ну были же у нас в Союзе. Видели сталинизм, хрущевские перегибы, наверное, доходили до них слухи о скучнейшей «брежневщине». А они верили, что внешняя разведка все равно их вытащит, спасет.

Тут, конечно, свою лепту внес и Молодый. Прошло всего восемь дней после обмена на Винна, а он 30 апреля 1964 года уже отправил письмо Хелен в тюрьму «Стайл» в Чешире. Эту тюрьму и сегодня называют адом. Заключенные не выдерживают строжайшего режима и кончают жизнь самоубийством. Но письмо «Бена» дошло. Он признавался Хелен, что «все еще был в оцепенении после ошеломляющей скорости своего освобождения». Призывал ее «быть терпеливой и уверенной, что делается все возможное» для освобождения.

Или чего стоят хотя бы эти строки Морриса о российской Службе разведки, обращенные к Хелен: «У меня нет сомнений, что если они не передвигают небо и землю ради нас, то они колотят и руками, и ногами в дверь Господа Бога». Но ведь не мог же Моррис действительно знать, какие усилия предпринимаются в Москве, чтобы добиться их освобождения? Или чувствовал? Когда я встречался с Моррисом Коэном, не меньше, чем все его подвиги, потрясла меня его вера в нас, в русских. Может, она и спасла.

Узники умели мечтать, и отбить эту веру было не по силам никаким тюремщикам. И это несмотря на то, что с годами существование становилось все невыносимее. Особенно тяготили запреты на свидания. Если раньше они виделись раз в месяц, то с годами встречи стали реже: один раз в три месяца.

Джордж Блейк не переставал корить в этом себя. И, честно говоря, не без определенных оснований. Приговоренный к 42 годам, он отбывал заключение в лондонской тюрьме «Уормвуд Скрабе» с Лонсдейлом и Моррисом. Познакомились в 1962-м. Крогер тогда чувствовал себя неважно. Болела рука, предстояла операция. И надзиратели не слишком тревожили его работой. Ни в коем случае нельзя сказать, что условия содержания были тяжелыми. Во время одной из бесед с Георгием Ивановичем у него на даче, я спросил, как такое могло случиться: три разведчика вместе и даже встречаются во время прогулок по тюремному двору. Ведь это явный недосмотр властей. Блейк согласился: явный и необъяснимый, со многими «не»: не досмотрели, не сопоставили, не запретили.

Из «Уормвуд Скрабе» Блейк, приговоренный к 42 годам заключения, в 1966 году был, по его словам, «вынужден бежать, ибо иного выхода не виделось». Всячески отрицал, что сообщал или намекал друзьям о возможном побеге. И я Георгию Ивановичу твердо верю.

Но сразу после побега режим содержания всех узников «Уормвуд Скрабе» был ужесточен. А уж Питера Крогера (Морриса Коэна) сразу же поспешили перевести подальше от Лондона: сначала в Манчестер, потом в тюрьму на острове Уайт, бежать из которой было физически невозможно. Но в СИС считали, будто побег Блейку устроил КГБ: действительности не соответствовало, но англичане в то время этого не знали. И боялись, что нечто подобное попытаются проделать и с Крогерами, а условный знак подадут в письме. Переписку им не перекрыли, а вот письма держать в руках запретили. Надзиратель держал послание в руках, и заключенный должен был читать его на расстоянии. И Блейк признавался, что невольно подставил Морриса и Лону.

Уверен, что свидания Морриса и Лоны сделались реже из-за боязни тюремщиков их проворонить. А вдруг попытка к бегству, как у Блейка? Каждый выезд за тюремные ворота – шанс на совершение побега. Они отсидели почти девять лет, а сколько еще оставалось! Вдруг рискнут, и кто-то поможет, как помогли опять-таки Блейку?

В то же время другу семьи Фредди Снеллингу, обозначенному в письме Леонтины инициалами «Ф. С.», разрешили передавать Питеру книги. Позже Снеллинг вспоминал, что Крогер предпочитал «увесистые двухтомные истории, любая новая книга, в названии которой содержались такие слова, как “диалектический материализм” или “метафизические противостояния”, притягивали его как магнит».

Питер понимал, что тюремная жизнь располагает к болезням. И усилием воли бросил курить. А вот Хелен не смогла побороть привычку, отозвавшуюся через годы раком легких. Как только выкуривала свой паек, заглушала желание закурить, жуя корочки от фруктов. Выручал тот же Фред, посылая ей как можно чаще сигареты.

Приведем некоторые из писем[7]7
  Все письма даны по изданию: Письма из тюрем Ее Величества: В 2 т. // Центр изучения общественных прикладных проблем Александра Жилина. М., 1961; 1968.


[Закрыть] разведчиков.

Питер Крогер – Хелен Крогер. 21 января 1961 г.

Отвечая на это письмо, напишите, пожалуйста, на конверте:

Номер: 253 Имя: Крогер

Брикстон, Тюрьма Ее Величества

21.01.61

Дорогая моя,

помнишь, однажды в воскресенье мы побывали в Сэйнт Ол-банс и посмотрели римский театр, бани, музей и местную церковь? Вероятно, ты знаешь, что в новое время Сэйнт Олбанс стал знаменит как родовое поместье барона Веруламского, позднее получившего титул виконта Сэйнт Олбанс и известного в мире учености просто как Фрэнсис Бэкон (Верулам – более раннее римское название Сэйнт Олбанс).

Завтра, 22 января, день рождения Бэкона, которое состоялось в 1561 году.

Он был Генеральным поверенным, Генеральным прокурором и депутатом парламента в течение 30-ти лет, помимо этого еще и лорд-канцлером. Но в более широком контексте Бэкон, вероятно, лучше известен своими достижениями в философии и науке, как мастер употребления слов в их исконно глубоком смысле.

В своем труде «О достоинстве и приумножении наук» он выдвинул идею «философской и универсальной» основы университетского образования в противовес исключительно узкопрофессиональной подготовке, которая в 1605 году имела в Европе повсеместное распространение.

Стремясь привлечь внимание к своей идее, он проводил аналогию со старинными представлениями, согласно которым желудок праздно бездействует, когда, с одной стороны, конечности совершают движения или, с другой стороны, в голове возникают ощущения. Но, согласно утверждению Бэкона, желудок действует как «орган пищеварения и распределения в отношении прочих органов». Подобно этому философия и универсализм, утверждал Бэкон, не праздные измышления, а источник фундаментального знания для всех профессий. Он считал необходимым изложить все это, потому что, согласно наиболее распространенным представлениям той эпохи, ученость должна быть непосредственно связана с действием, «движением».

Позднее он написал «Novum Organum», в котором обосновал фундаментальные принципы индуктивной логики. Той самой индуктивной логики, на основе которой ученые проводят свои эксперименты и делают выводы. Применяя принципы индуктивной логики, они на основе предшествующих и своих собственных экспериментов формулируют гипотезу, затем стремятся ее доказать посредством более масштабных и глубоких экспериментов и таким образом приходят к заключению, которое может быть неопровержимым. Другими словами, не утверждается, что если истинно А и истинно В, то должно быть истинно С. По методологии Бэкона, истинность С еще необходимо доказать.

В своей «Новой Атлантиде» Бэкон также предложил утопическое описание будущего. Он дал импульс движению, которое привело к созданию того самого чистилища для британских ученых – Королевского общества.

Издание «Novum Organum» 1620 года имеет фронтиспис с изображением корабля на подходе к узкому проходу среди Геркулесовых Столпов на пути к океану знания. С одной стороны, корабль должен избежать «самонадеянности догматизма», с другой стороны – «отчаяния скептицизма».

Бэкон послал экземпляр этого издания сэру Эдварду Куку, выдающемуся судье и авторитету юриспруденции, который написал на фронтисписе что-то по поводу «Корабля дураков». Таким образом, один мудрый человек заключает, что другой мудрый человек – «дурак» и что его мудрость сосредоточена в его желудке.

О, как я люблю тебя, никто не может знать этого, кроме меня.

Твой единственный

Питер Крогер – Хелен Крогер. 30 января 1961 г.

Отвечая на это письмо, напишите, пожалуйста, на конверте: Номер: 253 Имя: Крогер Брикстон, Тюрьма Ее Величества 30.01.61

Моя дорогая!

Сегодня воскресенье, вечер, очень тихо, как, впрочем, всегда в воскресные вечера. Какао уже разнесли, и двери закрыты на замок. Повседневная работа закончилась, и единственные звуки снаружи – горестные вздохи да поскрипывание кровати в соседней «клетке» или редкие попыхивания трубкой.

Завтра же я вновь надеюсь тебя увидеть.

Я прочел в газетах восторженные статьи о новой выставке моды от Диора. Журналисты не пожалели самых возвышенных эпитетов. Прямые и открытые линии времен чарльстона сохранились, претерпев, разумеется, некоторые изменения. Фотографии в газетах – у-ух, как проворчал бы индеец. Но предположим, что мы не столь критично настроены и можем допустить, что одежде, как и женщинам, присущи самые разнообразные формы красоты. Вероятно, некоторым дамам удастся и в одежде от Диора сезона 1961 выглядеть красивыми, женственными и модными.

Но я по-прежнему с нежностью вспоминаю два других наряда: тот костюм, который был на тебе на прошлой встрече, и твое летнее платье из белого шелка с большими цветами, которое делает тебя легкой как перышко, почти воздушной; при этом твои глаза светятся как два нежно-голубых озера, наполненных жидким пламенем. Если мода способна превратить женщину в пушинку, парящую вместе с летним бризом, и сделать так, чтобы она навсегда осталась в твоей памяти, то можно сказать, что мода превзошла сама себя.

Да, я знаю, знаю, что женщина не может носить одно и то же платье каждый день и, разумеется, не по каждому поводу. Но ведь не каждое событие запоминается навсегда. Каждый день не может быть воскресеньем.

В это воскресенье шел дождь, и вместо того, чтобы принять у себя в «гостинице» гостей, что обычно заканчивалось прогулкой («разминкой», говоря официальным языком) на свежем воздухе, я ходил вокруг столов, расставленных на каменном полу. После дневного сна перед воскресным ужином не получилось никакого привычного променада. Вместо этого нам к супу предложили жареное мясо и пудинг на десерт. Да, да – нам все это дали.

Скоро мы будем в Нодленде, и я не перестаю думать о тебе.

Слышу, как охранник выключает где-то поблизости свет.

Спокойной ночи, дорогая.

Твой Питер

Питер Крогер – Хелен Крогер. 13 февраля 1961 г.

Отвечая на это письмо, напишите, пожалуйста, на конверте:

Номер: 253 Имя: Крогер

Брикстон, Тюрьма Ее Величества

13.02.61

 
Моя любовь!
Это моя единственная «валентинка»:
Ты моя любовь,
Моя единственная любовь.
И я всегда сияю
И устали не знаю.
Когда тебя ласкаю,
Любимая моя,
То бурь не замечаю —
Настолько счастлив я.
Настанет день – и мы вдвоем
Присядем за красивый стол,
Я посмотрю тебе в глаза
И выпью всю любовь до дна.
 

Питер Крогер – Хелен Крогер. 11 марта 1964 г.

Отвечая на это письмо, напишите, пожалуйста, на конверте: Номер: 5305 Имя: Крогер

Саутхолл-стрит, Манчестер, 3 Тюрьма Ее Величества 11.03.64

<…>

Я тебе кое-что скажу: если США и Великобритания будут продолжать презрительно отвергать все советские предложения о соглашении, а Германия – подкреплять это шепотом «нет», то начнутся французско-советские переговоры. Де Голль, по-видимому, единственный лидер на Западе с независимостью, силой ума и политическим положением, который может выступить в этой роли. В 1944 году он подписал договор с СССР (я забыл: на 20 лет или больше), а сейчас 1964 год, когда политика Франции в гораздо большей гармонии с будущим мировым развитием, чем в прошлом. Многие политические партии во Франции поддержат такие переговоры и торговлю, которая пойдет в их результате, так же как многие считали мудрым признать Китай, предложить руку нейтральности в Юго-Восточной Азии и Южной Америке, а также обе руки бывшим французским колониям в Африке. Французско-германский пакт – это музейный экспонат, выглядящий гораздо лучше на витрине, чем на практике. День за днем их устремления сталкиваются по слишком многим пунктам, даже если их официальная идеология гораздо ближе друг другу, чем в отношении СССР и Китая. Британские вложения в США и наоборот слишком велики, чтобы позволить такую же независимость действий, как в случае с Францией. В недалеком будущем Франция может увидеть бблыную экономическую и военную враждебность со стороны Германии, чем со стороны СССР. Никакой войны вокруг Берлина не возникло. И если Германия взлелеет несколько ядерных ракет… Итак, нельзя отвергать договор с СССР. Многие маленькие страны, как Швеция, Голландия, Дания, а также Бирма и даже Япония, будут судить скорее как Франция, чем как Западная Германия и ее многосторонние спонсоры.

Целую, где фурункул оставил свою отметину.

Питер

Питер Крогер – Хелен Крогер. 21 октября 1968 г.

Отвечая на это письмо, напишите, пожалуйста, на конверте:

Номер: 231173 Имя: Крогер

Паркхерст, Ньюпорт, остров Уайт Тюрьма Ее Величества

21.10.68

<…>

Я наслаждался нашим визитом до самого низа подошв и до кончиков волос. Это одно из великих и трогательных переживаний в тюремной жизни. Самый чувствительный счетчик не смог бы измерить, или распознать, или уловить так, как я смог, тот момент, когда ты начала расслабляться, освобождаться от напряжения и таким образом вступить в ту ясную стадию, когда смогла видеть себя и одновременно быть собой. Действительно, достаточно оснований, чтобы поставить твою душу в затруднительное положение. Были моменты, когда, слушая тебя, я мог бы смеяться и плакать одновременно, если бы это было физически возможно. Радость от пребывания с тобой и боль от сознания того, что тебе приходится выдерживать, – о, какой конфликт бушует во мне, но, однако, я не хочу перестать слышать или чувствовать любую сторону или фразу переживаемого. Насколько позволяет мне жизнь, я стараюсь разделить все это с тобой. Более того, я понимаю, что условия нашего визита улучшились, так что жизнь не вся понапрасну…

Питер

Гордон Лонсдейл – Хелен Крогер. 18 декабря 1961 г.

Отвечая на это письмо, напишите, пожалуйста, на конверте: Номер: 5399 Имя: Лонсдейл

Уинсон Грин роуд, Бирмингем, 18 Тюрьма Ее Величества 18.12.61

Дорогая Хелен,

кто бы ожидал, что в таком возрасте мы будем играть в «музыкальные стулья»? Но вот мы это делаем, или, лучше сказать, я делаю это здесь, а ты в Манчестере.

Жаль, что не мог одним глазком увидеть Петра, но я говорил с людьми здесь и понимаю, что он чувствует себя так хорошо, как только можно было ожидать.

Сегодня я получил от него рождественскую открытку. Очень умненькую. Пожалуйста, поблагодари его от моего имени. Я бы хотел пожелать тебе веселого Рождества и счастливого Нового года, но так как это было бы пустой формальностью, я вам обоим только пожелаю хорошего здоровья. Боюсь, что рождественские подарки и подарки ко дню рождения должны будут подождать некоторое время. Но ты должна следить за своим здоровьем, если хочешь быть счастливой в будущем. Я никогда не волновался и сейчас не волнуюсь за твой дух, так же, как и ты можешь быть уверена в моем. И когда говорю о будущем, я абсолютно серьезен. Будущее – оно наше. И сегодня мы это говорим не в абстрактном смысле, а в очень конкретном: с датами, фактами и цифрами. Наш опыт, который мы накопили за этот последний год, убедил меня более, чем ранее, в том, что эта система переспела для «мусорной свалки истории». Она так устарела и так полна противоречий, что даже некоторые члены правящего класса, без сомнения, это понимают. Как еще можно объяснить попытку присоединиться к Общему рынку? Это акт отчаяния по принципу: «или мы все будем держаться вместе, или нас повесят поодиночке».