Текст книги "Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев России"

Автор книги: Николай Долгополов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

«Моррис, вы помните Абеля?»

Леонтина и Моррис продержались в США на своих немыслимо дерзких ролях около двенадцати лет. Они были осторожны. Но было и нечто иное, спасавшее от провала: работавшие с ними русские берегли их не только с профессиональной, но и с душевной ответственностью.

Менялись люди, передававшие задания и выходившие на связь. Семен Семенов – «Твен», затем «Джонни» (Анатолий Яцков), «Клод» (Юрий Соколов) числились дипломатами; другие, как Абель – Фишер, проникали в Штаты нелегально.

Фишер был одним из последних, с кем их связала судьба перед бегством в СССР. Вспомним: он обосновался в США в 1948 году. Сотрудничество с Коэнами продолжалось недолго. Но сколько лет идет в разведке за один: три, пять? И совершить они вместе успели многое.

А как оценивает Абеля – Фишера его связник Луис – Моррис Коэн? Не случайно же фотография полковника в квартире на Патриарших – на самом видном месте.

– У меня впечатление, что в СССР имя Абеля известно гораздо больше остальных. Не знаю, почему оно всплывает чаше других, ведь в Штатах со мной работали шестеро из нашей Службы. Каждый из них был личностью, только друг на друга они не походили. Была общая школа, но работали по-разному. И «Милт» по натуре был настоящим техником.

– Это кто-то из шестерых?

– Так мы с Лоной называли между собой человека, которого вы продолжаете именовать Абелем. Вот кто блестяще разбирался в физике! А сотрудничество началось своеобразно. Хелен – вы, наверное, поняли – была не из пугливых, но однажды чуть не запаниковала. Ехала в метро и вдруг спиной ощутила: следят. Меняла направления, пересаживалась. Народу в воскресенье в сабвее немного, и за четыре часа этой гонки она измоталась. Но решила, что оторвалась, поехала домой, и уже на выходе к ней подошел человек в соломенной шляпе. Сказав что-то незначительное, привлек ее внимание и… произнес пароль. Он следил, есть ли хвост за ней и за ним. И приблизился, только с десяток раз проверившись. В этом – весь «Милт». Он любил назначать встречи в зоопарке, предпочитал соседство певчих птиц. Ему нравилось их пение, как и то, что в зоопарке человек, наблюдающий не за птицами и животными, а за себе подобными, невольно заметен.

– Кто из связников был вам ближе? С кем работалось легче, спокойнее?

– Легче, спокойнее – не те слова и не те ощущения. О каком спокойствии вы говорите? Мы дружили со всеми, и когда оказались в Москве, эта личная, замешанная на общем деле и чувствах дружба переросла в дружбу семейную. «Бена» (Гордон Лонсдейл, он же Конон Молодый. – Н. Д.) уже нет, а его жена Галина меня навещает. И жена «Джонни» – тоже… И Юрий Соколов, и его дочь Наташа. «Милт» умер, но мы видимся с его дочерью Эвелиной. (Мне повезло знать некоторых из Моррисом упомянутых. В живых сейчас осталась лишь Наталья Юрьевна Соколова. – Н. Д.) Мы были волею судьбы друзьями там. Собственной волей оставались друзьями и здесь.

– Говорят, что в нелегальной разведке не до дружеских отношений…

– Без них делать нечего! «Милт» умел объединить людей. «Бен» – завести шуткой. Анатолий Яцков, еще один мой начальник, поражал хладнокровием. Как он натерпелся и сколько испытал, когда Лона ждала «Персея» и застряла около Лос-Аламоса на месяц! У всех у них было прекрасное образование. О «Милте» я уже говорил. Яцков – умнейший инженер. Семен добился ученой степени в Москве и Массачусетском технологическом институте. И мне с моим дипломом преподавателя истории, полученным в университете Колумбии, было интересно с ними. Конечно, с одними я сходился ближе, с другими – не слишком. Но общая цель объединяла. Мы знали твердо, за что бьемся. Хороший ответ на ваш вопрос?

– Откровенный. На чем все-таки строились отношения в связке американский гражданин и разведчик из чужой страны, на которого он работал? Относительно бескорыстия я все понял. А как с дисциплиной? С безоговорочным подчинением приказам?

– Дисциплина, приказ – часть профессиональных отношений. Но мы работали не на кого-то, а вместе. Улавливаете разницу? И глубоко уважали друг друга. Существовали моральные обязательства, которые выполнялись. Мы берегли наше дело и себя. Хотите – верьте, хотите – нет, но эти отношения невольно усваивались родственниками, передавались даже детям. Люди поддерживали определенные, иногда рискованные связи со мной, с Лоной, видя нашу признательность за ими совершенное.

– Вы намекаете, будто секреты приплывали к вам и в форме некой благодарности?

– Почему бы и нет?

Бегство со всех ног

– Но тогда в Нью-Йорке вы же чувствовали, что конец неизбежен? Даже если бы американская секретная служба не расшифровала в 1950-х посланий НКГБ военных лет, не провела бы так называемую операцию «Венона»[1]1
  Операция «Венона» была проведена Агентством национальной безопасности США и английскими дешифровальщиками. В результате, как утверждают американские источники, были раскрыты некоторые шифры, которыми в 1940-х годах пользовалась советская разведка. Такое стало возможно и из-за предательства в сентябре 1945 года Игоря Гузенко – шифровальщика Главного разведуправления Советской армии, работавшего в Канаде под прикрытием сотрудника посольства СССР. Гузенко прихватил некоторые шифры и передал их американцам. Те долго не разглашали информацию о расшифрованных кодах. Даже при предъявлении обвинений арестованным советским агентам данные, содержавшиеся в частично дешифрованных радиограммах, не оглашались в надежде на то, что русские не догадывались о дешифровке. Вот почему некоторые обвинения в судах звучали неубедительно.


[Закрыть], все равно порвалось бы другое звено. Цепочка-то хрупчайшая. Когда вы поняли: провал близок?

Деликатная тема: уход от ареста, а в случае с Коэнами – и полный разрыв с родиной, с Соединенными Штатами. Но довольно неожиданно для меня Моррис не слишком запирался. Три офицера Службы внешней разведки внимали его исповеди с не меньшим интересом, чем я. Что может быть трагичнее бегства из родного дома?

Маккартизм, названный по имени развязавшего «охоту на ведьм» сенатора Джозефа Маккарти, бушевал так, что под подозрение, иногда приводившее в камеру, попадали люди, казавшиеся по сравнению с Коэнами невинными младенцами. Испания, компартия, нескрываемая симпатия к Советам – одно это могло насторожить ФБР. К тому же Коэн как руководитель группы общался со множеством источников-американцев…

Коэны, как выяснилось впоследствии, были на подозрении у контрразведки в связи с одним громким делом, однако в США никогда не привлекались к ответственности и ни разу не допрашивались. Их фамилия вновь всплыла в США, когда в 1957 году при обыске у арестованного советского агента, назвавшегося Рудольфом Абелем, из конверта с деньгами выпали две маленькие фотографии для паспорта. Вроде бы – Коэны. Соседи Морриса и Лоны по дому в Нью-Йорке, которым показали снимок Абеля, не совсем уверенно сообщили: кажется, этот человек как-то под Рождество наведывался к Коэнам. Но это не точно, совсем не точно.

Все-таки еще в 1950 году Центр решил постепенно выводить Луиса и Лесли из игры. Связник «Клод» – Соколов порекомендовал Моррису поменьше общаться с другими членами группы. Потом в один далеко не прекрасный день «Клод», вопреки всем законам разведки, пришел к ним домой: надо уезжать. И быстро. Вскоре у них появились паспорта на имя супругов Санчес. Многих путешествие на пароходе по маршруту Нью-Йорк – мексиканский порт Веракрус, да еще за чужой счет, обрадовало бы. Но только не их…

– Летом 1950-го мы начали готовиться к отъезду. Понимали, что, если не уедем, рискуем попасть под подозрение, – вступает Моррис. – Это выведет на Лос-Аламос. Я простился с друзьями. С отцом…

– Он имел хоть какое-то представление о том, чем вы занимаетесь?

– Отец понял, что расставание – навсегда. Понимал это и я. А для друзей мы создали целую легенду. Она была столь похожа на истину, так переплеталась с жизнью, которую мы вели, что у близких товарищей подозрений не возникло. Но я-то знал: судьбу не обманешь. Я любил свою страну, знал свой родной Нью-Йорк как собственную ладонь. Я делал дело, которым гордился и которое мне приходилось вот так решительно бросать. Что ждало меня, Лону? Не думайте, будто я не слышал о жестокости дядюшки Джо (Сталина. – Н. Д.). И при прощании я эмоционально не выдержал, чуть не опоздал на судно. Отец, мне кажется, тоже понял, что нам больше никогда не увидеться. Один из тяжелейших моментов моей жизни…

– Что было после парохода?

– Порт Веракрус, из него в столицу – Мехико, раскаленная от жары конспиративная квартира товарища из нашей, советской Службы и еще полмира: Франция, Германия, Швейцария, Чехословакия… Конечный пункт – Москва.

– Вы добирались до нее не самым прямым путем…

– Не всегда самый короткий путь наиболее надежный.

В Швейцарии было трудно попасть на самолет. Рейсы, например, из Женевы в Прагу – лишь раз в неделю, и билетов не оказалось, а мы не давили, требуя себе места. Не в том находились положении. В аэропортах, сами знаете, паспортный контроль обеспечен. В поездах его иногда удается избежать. А Хелен была на пределе: гонка по миру действовала на психику. И мы решили рискнуть, перебраться из Германии в Чехословакию поездом. Была сложность. В те годы для редких американцев, направлявшихся в страны коммунистического блока, требовался маленький вкладыш в паспорт. Он выдавался в Госдепе или в консульствах США за границей. Вот в них-то нам хотелось обращаться меньше всего. Двинулись поездом, без вкладыша. И нарвались на проверку документов.

– Вы же наверняка ехали по чужим паспортам…

– По-моему, мы были миссис и мистером Бриггс. Но за время путешествия, превратившееся в длинное, могло произойти что угодно. Может, нас уже искали по всей Европе. Короче, мы были задержаны западными немцами, высажены из поезда и получили приказ от немецкого офицера: «Следуйте за мной!» Задержали нас около полуночи в субботу, было уже три часа утра, а мы еще торчали на станции. Офицер названивал в американское генконсульство, и, к нашему счастью, телефон не отвечал: уик-энд для дипломатов – святое. Однако как же глупо было попасться вот так, после всего, что мы сделали, и после стольких миль пути! С другой стороны, могли затормозить и в аэропорту. Еще не арест, но очень рядом. Надо было действовать, что-то предпринимать, и жена подняла типично американский скандал – орала на немцев: «Кто, в конце концов, выиграл войну – Штаты или вы?! Не имеете права задерживать американскую делегацию!» Знаете, это в стиле Хелен: чем труднее ситуация, тем лучше она ориентировалась и решительнее действовала. А уж голос у нее был в те годы громкий. И напуганные пограничники привели какого-то заспанного малого – сержанта Ю-Эс арми (американской армии. – Я. Д). Тот хоть и спросонья, но быстро вошел в наше положение. Оно было еще более нелегким, чем ему могло представиться, и парень обратился при нас по телефону к своему военному начальству. Но и там ответили, что генерал, от которого все зависело, приедет в девять утра. Сержант нам сочувствовал, откуда-то притащил чудесное вино «Либфраумильх», и мы с ним принялись отмечать наш идиотский арест или нечто вроде того. Жена пригласила двух задержавших нас офицеров-немцев. Лона разошлась, «Либфрау» поглощалось все быстрее, однако генерала не было ни в девять, ни в десять, наверное загулял, как и мы. Сержант попытался запросить насчет нас кого-то в Мюнхене. Кажется, мышеловка захлопывалась.

И вдруг пришел он, шанс. Каждый разведчик всегда его ждет, а шанс изредка появляется, но чаще всего нет. Но тут внезапно возник: во-первых, закончилось вино; во-вторых, сержант торопился на свидание к спасшей нас незнакомой Гретхен; в-третьих, немецкие офицеры-пограничники напились и по команде нашего соотечественника с трудом поставили неразборчивые закорючки в паспорта таких компанейских супругов-американцев. И в-четвертых, почему-то как раз подоспел поезд на Прагу, и рыжий сержант нас в него посадил. Был столь любезен, что даже забросил на полки наши чемоданы. Короче, 7 ноября 1950 года мы отмечали в Праге.

– Уж там-то вас встречали как героев?

– Что-то не сработало, и в Праге никто нас не ждал! Праздники – связаться с кем-либо сложно. Но уже в гостинице мы почувствовали себя в безопасности. Нас, правда, напугал стук в дверь: но то была всего лишь горничная, вежливо осведомившаяся, не нужен ли телефон американского посольства. Хелен почему-то сказала, что нет. В Праге мы провели месяц.

– Почему так долго?

– В силу разных довольно сложных обстоятельств. Ждать в Праге, как вы, вероятно, догадываетесь, было лучше, чем где-нибудь в Париже. И наконец, самолет Прага – Москва.

– Вот уж где, готов спорить, вас принимали с достойными почестями!

– Проспорили. Как и в Праге, во Внукове нас никто не встречал. Расстроились, в голову лезла дурацкая мысль: «А может, дядюшка Джо арестовал товарищей, с которыми мы работали?» Прошли паспортный контроль, таможню – никого. Видя наше смятение, у выхода из аэропорта какой-то вежливый юноша предложил подвезти в посольство США. На площади шофер автобуса вызвался подбросить туда же – далось же чехам и русским это посольство!

Мы отмахнулись от любезных предложений, попросили таксиста остановить возле единственной гостиницы, о которой слышали. В «Национале», теперь я понимаю наше страшное везение, поселили в неплохом номере.

Наступил вечер, русских денег не было: от наших долларов отказывались с испугом, будто мы хотели купить на них военные секреты. С некоторыми усилиями заказали в комнату чай с сухим печеньем. И тут к нам ворвались друзья из нашей Службы. Теперь мы были дома и пили нечто покрепче хрупкой «Фраумильх».

…Так бесследно исчезли из квартиры на 71-й Ист-стрит Лона и Моррис Коэн. Отец Морриса через некоторое время со вздохом сообщил знакомым, что сын с женой покинули Штаты, чтобы попытать счастья в иных краях, и закрыли свой банковский счет. По-нью-йоркски сие обозначает уплыть с концами…

– Хорошо, вы добрались до СССР. Что было дальше? Вам и Хелен предложили продолжить сотрудничество?

– Это вопрос чисто профессиональный. Я оставляю его без ответа.

Придется ответить мне, отдав дань уважения человеку, и в свои далеко за восемьдесят не забывшему принцип: не рассказывать, чего нельзя.

Немного отдохнув, Коэны три-четыре года штудировали с советскими преподавателями то, чему 12 лет обучались на курсах самоподготовки в США, а именно – работу разведчиков-нелегалов. Иногда куда-то на короткое время выезжали…

Как бы то ни было, под Рождество 1954 года в доме 18 по Пендерри-Райз в Кэтфорде, что на юго-востоке Лондона, обосновалась милая семейная пара: Питер и Хелен Крогеры приехали в Великобританию из Новой Зеландии. Глава семьи открыл небольшой букинистический магазинчик поблизости. Дело у него поначалу двигалось вяловато. Порой путался, но не в книгах – здесь-то он был как раз силен, – а в финансах. Соседи и те поняли, что интеллигентный, мягкий Питер – букинист из начинающих. Резидент-нелегал Конон Молодый, он же бизнесмен Гордон Лонсдейл, отлично знакомый Коэнам – Крогерам под псевдонимом «Бен», использовал своих радистов вовсю. За шесть лет в Лондоне это трио успело многое.

Они стали профессионалами еще в США. Официальный статус разведчиков получили в Москве, в январе 1961 года их арестовали в Англии. Но что было до этого? Почему приходят в разведку? Что, или кто, подталкивает к трудному жизненному решению?

Из просто Ольтманна – в просто разведчики

В годы могучей веры в великое пришествие коммунистического завтра задача по привлечению новых кадров была несколько упрощена. Фашизм еще резче подтолкнул многих, даже от марксизма-ленинизма далеких, в объятия Страны Советов. Они помогали нам честно, с парадоксальным по нынешним временам бескорыстием.

Им «платили» идеологией, которую они разделяли. Эта волшебная штука была для них поважнее банкнот. Интербригады гражданской войны в Испании объединили и спаяли тысячи антифашистов, невольно превратив их в огромный подготовительно-отборочный класс советской разведшколы. Оттуда, из Испании, в ряды бойцов-невидимок вступили десятки наипреданнейших. Вопрос-то стоял просто: фашизм или демократия? Ее можно было сохранить, вступив в союз с Советами. И многие вступали. Коричневый цвет фашизма был им отвратителен.

А теперь у Морриса в коридоре чеканка на металле с изображением типично испанского дома с колоннами, около которого воевавший в интернациональных бригадах Из-раэль Ольтманн почему-то задерживается: «Приглядитесь к особняку, какие колонны, а? Я потом вам объясню». А потом был рассказ о беседе с советскими товарищами именно в этом особняке с колоннами, откуда он вышел уже согласившись работать на Советский Союз – на его разведку.

До этого Коэн прошел по всем ступенькам, ведущим в друзья СССР. Член Лиги молодых коммунистов, еще в детстве слышавший на нью-йоркской Таймс-сквер Джона Рида – писателя, одного из организаторов компартии США («Это лучший оратор в моей жизни»). Студент-агитатор, расклеивающий ночью листовки в студенческом кампусе. Распространитель коммунистической печати и штатный парторганизатор.

Он получил диплом преподавателя истории, но курс исторических истин осваивал в Испании, куда отправился сражаться под именем Израэля Ольтманна. Ему везло и не везло, он стрелял и убивал, а в сражении при Фуэнтес-де-Эбро был ранен в обе ноги и еще чуть выше паха. Положили в госпиталь и четыре месяца лечили в городе Мурсия. Потом он уже сам выхаживал лежачих, проклинавших Франко, который одерживал победу за победой. Вот тут-то в 1938 году 50–60 человек выздоравливающих отправили прямо на автобусе в двухэтажный особняк, изображение которого Моррис демонстрировал мне в прихожей. Особнячок и довел Коэна до Москвы. Он оказался в группе американцев, которых вывезли туда «на интервью»: «Сомневаюсь, чтобы все, с кем говорили, пошли в Службу. Я был третьим американцем, вызванным на собеседование. Не знаю, как первые два. Я – пошел».

С этим не поспоришь. В 1939 году, когда развернулась в Нью-Йорке международная выставка, в кафе от нее неподалеку к нему подсел приехавший из Москвы студент. Затем приятный паренек как-то заглянул в его скромное нью-йоркское жилище и протянул сломанную расческу.

– Вещественный пароль! – едва ли не в один голос воскликнули по-русски сидящие с нами офицеры СВР.

– Моя половинка расчески, захваченная из Барселоны, пришлась точь-в-точь к половинке расчески моего юного друга. Он был первым из русских, с кем я стал работать.

Связник «Твен» (Семенов) в донесениях, отсылаемых в Центр, называл Морриса его оперативным псевдонимом «Луис». Вскоре «Луис» с разрешения Центра привлек в свою группу собственную жену Леонтину, трудившуюся на военном заводе.

Как-то они на пару вывезли с предприятия новейший пулемет в сборе. Но это так, к слову, один из эпизодов их разведдеятельности. Моррису он запомнился лишь потому, что ствол был тяжелый, длинный и никак не помещался в багажник машины с дипломатическим номером.

Кто вы, Моррис Коэн?

Так кто же на самом деле Коэны? В некоторых зарубежных изданиях Морриса, хотя и с долей сомнения, называют американцем, Лону же на первых порах расследования их деятельности зачислили в русские разведчицы. Мол, заброшенная в Штаты Леонтина якобы фиктивно вышла замуж за Морриса. Ерунда!

Леонтина Тереза Петке родилась в Массачусетсе. Родители эмигрировали в США из Польши, и в жилах ее действительно течет славянская кровь. Член компартии США, профсоюзная активистка, она познакомилась с будущим супругом там, где и должна была по логике познакомиться, – на антифашистском митинге. Догадывалась о связях мужа с русскими, а затем работала с ними из тех же побуждений. Незадолго до ее кончины СВР помогла осуществить одной из лучших своих разведчиц заветную мечту: в Москву из Штатов приезжала родная сестра Леонтины. Собиралась приехать еще… Формально въезд в Соединенные Штаты не был закрыт и для миссис Коэн. Повторюсь, что ни против нее, ни против ее мужа, даже когда их принадлежность к нашей разведке была доказана, никаких официальных обвинений в США не выдвигалось.

Отец Морриса родом из-под Киева, мать родилась в Вильно, а жили они в Нью-Йорке в районе Ист-Сайда. Коэна американцы признают своим: раскопали, что в колледже он был отличным игроком в американский футбол и даже получал спортивную стипендию. Моррис подтвердил, что играл: «Может, поэтому у меня до сих пор так болит и ноет по ночам разбитая на игре в Миссисипи коленка?» Остались ли у него в Штатах родственники, он не знает. Возможно.

Детей у Морриса с Леонтиной не было, и о причинах, «почему нет», догадаться, надеюсь, несложно: могли в любую минуту арестовать, бросить в тюрьму. Хотя есть и две другие версии, но пока довольно и этой.

Люди, знающие чету Коэнов достаточно близко по их московскому периоду, рассказывают, что у старых разведчиков по-прежнему была идеальная совместимость. И по-прежнему, как в США и Англии, решения принимал молчаливый Моррис. Лона щебетала по-русски, он погружался в книги на английском. Во время встречи признался мне, что больше года не читает – отказали глаза.

Но в 1954 году, когда 44-летний «новозеландец» Питер Крогер с супругой появился в Лондоне, зрение у него было орлиным. К Гордону Лонсдейлу прибыла отличная пара надежных связников-радистов.

Они проработали в Англии до 1961 года. Арест застал их врасплох, хотя за пару дней до провала и почувствовали слежку. Столько шпионских принадлежностей сразу, сколько их отыскали в домике на Пендерри-Райз, британская контрразведка еще не видела. Супруги уже отсиживали свой срок, а новые жильцы то и дело натыкались на спрятанные в доме или закопанные в саду шпионские реквизиты.

Причина ареста трагически банальна – предательство. Предал Крогеров и Лонсдейла разведчик дружественного нам в то время государства. Суд продолжался лишь восемь дней. Дружище «Бен» получил 25 лет, Питер Крогер – 20 лет плюс еще пять, Хелен – 20 лет. Все трое наотрез отказались сотрудничать и с английской контрразведкой, и со следствием. Лонсдейл взял всю вину на себя, а Крогеры, вопреки неопровержимым уликам в виде радиопередатчиков и прочего, настаивали на полной своей невиновности. Тяжкий приговор был, по крайней мере внешне, воспринят ими с профессионально сыгранным безразличием. Крогеры сохраняли его все девять лет мотаний по британским исправительным заведениям.

– Одна тюрьма была омерзительнее другой, – передергивает плечами Моррис. – Меня переводили из камеры в камеру, перевозили с места на место. Боялись, что убегу. Или разложу своими идеями заключенных. Сидел с уголовниками, и люди, с которыми я отказывался сотрудничать, надеялись, что сокамерники сломают «русского шпиона». А я находил с ними общий язык. Видите в уголке на стуле здоровенного медведя в немыслимо голубом плюше? Мне подарил его в тюрьме по случаю освобождения знаменитый налетчик, совершивший «ограбление века», – тогда из почтового вагона увели два с половиной миллиона фунтов стерлингов наличными.

– Вы отсиживали в солидной компании…

– Меня с тем парнем действительно считали особо опасными. И Блейка тоже. Нас с Джорджем судили в том же 1961-м, и вдруг мы каким-то чудом или по недосмотру властей оказались вместе в лондонской тюрьме «Уормвуд Скрабе». Вот кто стал другом до конца жизни! Мы говорили обо всем на свете и находили общий язык, словно сиамские близнецы. Мои 25 лет казались шуткой по сравнению с его приговором в 42 года. И Джордж сбежал. Ничего другого не оставалось…

– Моррис, с трудом верится, хотя нет, не верится, будто вы не знали, что Блейк готовится к побегу.

– Вы совершенно не представляете работу в разведке, иначе бы не делали таких опрометчивых заявлений! Я даже не успел узнать о его вечернем побеге, как наутро был переведен из тюрьмы Скрабе в тюрьму более строгого режима, а потом – на остров Уайт. Отсюда никогда и никто не убегал и не убежит – от острова до ближайшей сухой точки миль тридцать. Режим суровейший, климат мерзкий, еда отвратительная. И если бы не книги, я бы мог сойти с ума. Да, книги, друзья, вера в собственную правоту полностью оправдывают мою жизнь и то, что я в ней сделал. В ваших вопросах вы тонко намекаете, что я как бы скучаю и мучаюсь в Москве, куда мы с Хелен приехали в 1969-м. Ошибаетесь. О русских друзьях я вам рассказывал. Джордж Блейк, который тоже постоянно живет в Москве, теперь навещает меня, часто. Попробуйте найдите такого собеседника в Нью-Йорке или Лондоне!

– Но круг общения, смею предположить, не слишком широк…

– Мы опять выходим на профессиональные проблемы. Конечно, мне иногда хочется увидеть кого-то из друзей детства. Ребят из интернациональной бригады Авраама Линкольна – кое с кем из них я, между прочим, не так давно встречался. С иными увидеться не суждено. Но тут я дома, у себя, это – моя родина. И я гражданин России – такой же, как вы.

Они с Лоной долго прожили в Москве. Девять лет в тюрьмах ее Величества – и Коэнов – Крогеров обменяли на английского антисоветчика-неудачника Джеральда Брука плюс двух контрабандистов наркотиков. Громаднейшие были преграды: КГБ официально не мог признать Крогеров «своими». Пришлось действовать «через польских товарищей». В Москве их ждал Лонсдейл – Конон Молодый, обмененный еще в середине 1960-х на британского разведчика Винна.

Абель – Фишер, Лонсдейл – Молодый, Блейк… В этой галерее разведывательной славы есть почетное место и для них – Леонтины и Морриса Коэнов.