Текст книги "Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев России"

Автор книги: Николай Долгополов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

БИОГРАФИЯ НАЧИНАЛАСЬ ТАК

Кто расскажет о вехах своего пути лучше, чем сам герой, всю длинную дорогу преодолевший.

Моррис Коэн написал автобиографию по просьбе «товарищей из нашей Службы». Так называл он сослуживцев из российской внешней разведки. Будем считать, что это окончательная версия его жизни, изложенная Моррисом так, как она ему виделась. Вряд ли Коэн отошел здесь от истины. А если и отошел, то недалеко. Кого обманывать? Не себя же и не разведку, на которую он работал десятилетиями.

Родился 2 июля 1910 года в Нью-Йорке. Его отец Гарри, или Генри – Генрих, в 1898 году бежал из России, спасаясь от службы в армии, в которой еврею пришлось бы наверняка худо. Хотя эмигрировал, не дожидаясь армейского призыва: до местечка Таращи Киевской губернии, где жили Коэны, не останавливаясь, катилась волна погромов. Думаю, в те времена фамилия его звучала как Коган или, может, Кохан.

Когда Моррис, отсидев 8 лет и 10 месяцев в британских тюрьмах, обосновался в Москве, то получил в придачу к красному советскому паспорту и отчество – Генрихович. Позволю себе называть его отца Генрихом.

Мать Морриса – полька, приехала из Вильно в Америку, где и встретила своего Генриха.

Коэн всегда отзывался о родителях с уважением:

«В мои детские годы отец и мать трудились в прачечной по 12 часов в день, по 72 часа в неделю. А после отец еще и развозил молоко. Вскоре сменил все это на работу в пищевой промышленности. Стал членом профсоюза. У родителей было много друзей. Почти все приехали в Америку из Российской империи.

Я еще учился в школе, когда мама стала водить меня на майские демонстрации. Видел своими глазами, как бастуют рабочие. Дома мы читали газеты, полные социалистических идей и лозунгов.

Осенью 1919 года, мне тогда было всего девять, родители повели меня в Томпкинс Сквер Парк в нижней части Ист-Сайда в Нью-Йорке. И небольшой парк, и прилегающие улицы заполонили толпы рабочих – таких же, как мои родители. Люди разных цветов кожи дружно скандировали: “Руки прочь от России!”. Тогда это был лозунг дня. Эти же слова были выведены огромными белыми буквами на красном полотнище. И когда тысячи людей скандировали звонкий призыв, то парк наполнялся мощным эхом. Рабочие протестовали против иностранной военной интервенции: “либеральное” правительство президента Вильсона посылало солдат и оружие белой армии. Тот день навсегда остался в памяти. В июле – октябре 1919 года в одном только Нью-Йорке на улицы вышло больше миллиона демонстрантов. Страна Советов должна была выстоять, Американская Лига друзей Советской России для этого много сделала.

Мою маму в те годы увлекали идеи анархизма и социализма. Она читала Маркса, Кропоткина, Горького. В 1937 году вступила в компартию.

Мы жили бедно. Я с детства сам зарабатывал себе на хлеб. В десять лет, школьником, продавал газеты, помогал в овощной лавке. Денег не было. Мои родители в молодости не смогли получить образование. И шли на любые лишения ради того, чтобы я мог закончить школу. Удалось, и сразу после окончания учебы пошел на металлургический завод. Потом был наборщиком в типографии. Но часто приходилось довольствоваться черной работой в ресторанах, гостиницах, продуктовых лавках.

В США в конце 1920-х бушевал небывалый за всю историю страны экономический кризис. Но я все равно мечтал об университетском дипломе. Разузнал, что самая низкая плата за учебу в штате Миссисипи. Но даже денег на билет из Нью-Йорка у меня не было. Пришлось добираться за тысячу миль на попутных грузовиках и в товарных вагонах. Но в небольшой университет в Миссисипи меня приняли.

Платить за учебу было нечем. На время летних каникул подыскивал подходящие места в пищевой промышленности. А в Америке – Великая депрессия, продолжавшаяся до 1933 года. Производство сократилось почти вдвое, безработных – 17 миллионов. В США забастовки и демонстрации, многие из которых возглавляли коммунисты.

Я участвовал в забастовках в южных штатах, проходил на практике курс классовой борьбы. Познавал коммунистическую идеологию, но с коммунистами связаться не смог. На американском Юге с его национализмом и расизмом компартию вынудили уйти в глубокое подполье.

Университет закончил в июле 1935-го. Изучил историю, литературу, экономику, коммерцию и очень надеялся, что все это поможет стать журналистом. Осенью меня приняли в аспирантуру университета штата Иллинойс.

Студенческий кампус находился поблизости от юридической конторы 16-го президента США Авраама Линкольна. А расизм продолжался. Студенты-негры не имели права проживать в одних домах с белыми, находиться с ними в кафе, сидеть рядом в кино. Такая несправедливость меня возмущала.

На митинге американской Лиги борьбы против войны и фашизма познакомился со студентами, думавшими так же, как я. Разговорились за чашкой кофе, и я присоединился к моим новым друзьям – членам Лиги молодых коммунистов.

Вскоре я вступил в компартию США. Моей ячейке приходилось действовать подпольно. Узнай власти о политических взглядах наших преподавателей, и они бы потеряли работу. Коммунистов в Штатах преследовали с первых же дней со дня возникновения партии.

К осени 1936 года по заданию партии я вернулся в Нью-Йорк и возглавил одну из партийных организаций. Был безработным, пока товарищи наконец не нашли мне место в небольшой фирме, распространявшей прогрессивные и партийные газеты, журналы, а также советские периодические издания на английском. Зарплата – всего 15 долларов в неделю, но эту свою работу я любил. Распространял среди рабочих партийную литературу на всех демонстрациях и забастовках. А вечерами и по выходным занимался партийной работой».

В 1936 году началась гражданская война в Испании. В скольких же митингах в поддержку Республики участвовал Моррис?

Могли он остаться в стороне от борьбы в первой схватке нарождавшейся в Испании демократии с набиравшим силу фашизмом? При его твердых коммунистических убеждениях это было невозможно.

КАКОЕ НЕБО НАД ИСПАНИЕЙ

18 июня 1936 года по радио прозвучало: «Над всей Испанией безоблачное небо». Это утверждение радиостанции, расположенной в испанской Северной Африке, было и ложью, и сигналом к путчу. Небо над Испанией затянуло грозовыми облаками. Военные во главе с генералом Франко подняли мятеж против правительства Народного фронта. Так началась гражданская война, продлившаяся до 1939 года и закончившаяся падением Республики.

Сейчас немало историков считают, будто и Вторая мировая началась не 1 сентября 1939 года со вторжения Гитлера в Польшу, а как раз в Испании. Перспектив на точный ответ уже не просматривается. Бесспорно одно: то была первая схватка набиравшего мощь фашизма с многонациональными, пусть и разрозненными силами, ему противостоявшими.

Такую позицию твердо разделяли приблизительно 40 тысяч добровольцев, прибывших в Испанию из 52 стран. В рядах бойцов интернациональных бригад сражались и 2800 американцев, хотя правительство сделало все, чтобы граждане США не смогли добраться до поля боя. С марта 1937 года во все американские паспорта ставился штамп «Не действителен для въезда в Испанию». Подобное ограничение было введено впервые в истории Соединенных Штатов.

Но всегда можно найти способ обойти любой (или почти любой) запрет. Добровольцев в Штатах хватало. И различные левые, не только коммунистические, но и, к примеру, анархистские организации тщательно отбирали людей достойных и надежных. Потому что отправляться в Испанию часто приходилось под вымышленной историей, под чужим именем и далеко не прямыми путями. Все это требовало немалых средств, которые собирались тайно и шли на покупку билетов и снаряжения для добровольцев.

21 июля 1937 года из Нью-Йорка в Ливерпуль отчалил один из самых больших пассажирских трансатлантических лайнеров «Беренгария». Среди четырех тысяч пассажиров ничем не выделялась группа молодых парней, путешествовавших некомфортным, зато дешевым третьим классом. Это отправлялись на гражданскую войну добровольцы, для которых Ливерпуль был лишь точкой пересадки. Старшим этой группы коммунистов партийные товарищи назначили Морриса Коэна, 27-летнего шатена приятной внешности с простодушным лицом и голубыми глазами. Трубы корабля были окрашены в черный и красный цвета. Один из группы невесело заметил, что их судно напоминает катафалк. Моррис мрачную шутку услышал и запомнил. Увы, в ней оказалось больше правды, чем он мог тогда предположить. Многие из его спутников остались в Испании навечно.

Причалили в Ливерпуле, откуда с пересадками добрались до французской столицы. В Париже в течение нескольких лет располагался координационный центр формирования Интернациональных бригад. Считалось, что он действовал подпольно. Хотя сложно поверить, будто власти не замечали потока молодых людей, стекавшихся сюда со всего мира и организованными группами, и в одиночку. Добровольцы и встречавшие их французы пытались соблюдать конспирацию или ее видимость: вербовка в иностранные армии во Франции, США, Канаде, Великобритании… запрещена.

Из Парижа еще надо было добраться до Испании. А пока Коэна и его друзей разместили в маленькой квартирке в одном из беднейших аррондисманов (районов) столицы. Теснота жуткая. На одной кровати спали четверо парней, еще четверо – на полу. Денег в обрез, и потому питались скудно. Все обрадовались, когда французский товарищ принес им билеты на поезд до городка в Пиренеях. У всех одинаковые дешевые чемоданчики, в которых помимо самой необходимой одежды – хлеб и бутылка с водой. А из городка до предгорья они дотащились на старом скрипящем автобусе. И вот тут-то в сельском доме им устроили настоящий пир, где впервые за все французские денечки они наконец наелись досыта. И сразу – в путь, вместе с провожатым, то ли французом, то ли испанцем, но точно коммунистом.

Июльской ночью 1937 года группа американских добровольцев перешла границу между Францией и Испанией. Пять часов в Пиренеях. Переход дается тяжело, раньше никто из друзей Коэна горных восхождений и, как выяснилось, не менее тяжелых спусков не совершал. А тут тьма, неизвестность. До Испании надо во что бы то ни стало добраться до восхода солнца. Иначе могут арестовать и вернуть домой французские пограничники. Многие из них сочувствуют республиканцам, но таков приказ властей. А коммунист-француз ведет их по тайным, только им и хоженым тропам. Огромный риск сорваться, свалиться в пропасть…

К счастью, обошлось, и ранним утром они уже на испанской заставе, где их радостно встречают пограничники – республиканцы. Передышки не предусмотрено. Через час в автобус и быстро в пункт приема добровольцев в старинной крепости Фуэнтос. Все заполнили специальные анкеты. Добровольцы получили удостоверения личности, опять же на вымышленные имена, взамен американских документов, испанцам сданных. Обещали вернуть после победы, перед отъездом на родину.

Обратно их получили далеко не все. Причины разные. Объяснение официальное: документы погибших сжигались, другие порой терялись в суматохе войны. Неофициальное: подлинные американские паспорта отправлялись дипломатической почтой в Москву. И еще долгое время использовались советской разведкой и Исполкомом Коминтерна в нелегальной разведке.

Для Коэна это первый, пусть и невольный, опыт пребывания в чужой стране по чужому паспорту. Он назвался именем своего друга по партийной ячейке Израэля Ольт-манна. Пока еще не стопроцентный нелегал, но уже близко к этому. Да и легенду путешествия в Европу он обозначил соответствующе: «поездка для лечения».

Вот как вспоминал об этом Моррис Коэн: «Французские товарищи тайно провели нас до деревни Каркассон в отрогах французских Пиренеев. Под покровом темноты мы осторожно передвигались от одного белокаменного домика к другому. Наконец добрались до подножия гор. Спустя два дня я уже находился далеко на юге Испании».

Их группу направили в бригаду имени Авраама Линкольна. Бригада – громко сказано. Бойцов – на один батальон, все в основном англосаксы. Незадолго до этого бригада была разгромлена, потеряв 1259 человек убитыми. Ее отвели в тыл, батальоны частично расформировали и слили. Моррис попал в батальон «Маккензи – Папино», названный в честь двух лидеров движения за независимость Канады, боровшихся с англичанами в XIX веке. И в основном в нем служили добровольцы-канадцы.

В записках Коэна – Ольтманна отыскались короткие воспоминания о том первом периоде его пребывания в Испании: «Носил солдатскую форму и в составе пулеметной команды учился стрелять из советского пулемета. Всего месяц, и мы уже на фронте, и новобранцев отправляют в штаб интернациональной бригады в город Альбасете».

В учебном лагере нагрузки для людей сугубо гражданских были непривычно высоки, а пища скудна и однообразна. Иногда новобранцам давали по бокалу молодого испанского вина – какое-никакое, но развлечение, да и чувство сытости прибавляло.

От дурной еды, грязной воды, тесноты в бараках его товарищи страдали от дизентерии, кровотечений, обезвоживания. В отличие от многих собратьев по оружию Моррис научился стрелять, быстро собирать и разбирать надежную русскую винтовку Мосина, которая была на вооружении батальона. Он не терял присутствия духа, никогда не унывал. Его заметили, назначили «политическим агитатором» пулеметного взвода – нечто похожее на должность комиссара.

Хотели назначить на офицерскую должность, чтобы перевести из отвратительной солдатской едальни в столовую для командиров. Но не мог Моррис командовать людьми. Таким уж был человеком, что подбадривал, уговаривал и успокаивал товарищей. Подавал пример, а не команды. Сам таскал часть тяжеленного старинного пулемета «максим», незаменимого в условиях русской равнины, но никак не подходившего для испанских камней и кочек. От офицерства твердо отказался. Зато был он смел и решителен, всегда первым приходил на помощь, и товарищи признали его вожаком. Умного и дисциплинированного солдата перевели в роту связи, потом он прошел ускоренную подготовку разведчика-диверсанта.

Учебные лагеря были рассчитаны на два месяца, но интербригады несли такие потери, что уже в сентябре наскоро подготовленных – или не подготовленных? – добровольцев из батальона «Маккензи – Папино» отправили в самое пекло. Воевать предстояло около городов, раскинутых вдоль реки Эбро.

Все в батальоне знали: скоро в бой. Наступление при Фуэнтес-де-Эбро началось неудачно, с запозданием, а закончилось трагически: республиканцы понесли огромные потери. Бои за Фуэнтес-де-Эбро, наиболее укрепленный пункт националистов, были кровопролитны. Сражение вошло в мировую военную историю. Считается, что именно тогда впервые в бой пошел танковый десант с посаженной на броню пехотой.

Весь расчет республиканцев строился на внезапности. Не получилось. Они застряли под чужим огнем. Их офицеров нещадно выбивали чужие снайперы. Франкисты не жалели пуль и снарядов, а республиканцы отвечали редкими выстрелами, подкрепление никак не подходило. И где же застряла обещанная артиллерия, почему от нее никакой поддержки? Это опоздание во многом стоило победы.

Но все равно республиканцы шли в атаку. И застревали на узких улицах испанских городков. Интербригадовцы разбивались на маленькие группы по пять-шесть бойцов. Они никак не уступали в мужестве противнику, но никто из них, иностранцев, не знал условий местности, они плутали по улочкам, попадая под меткий огонь затаившихся фалангистов, которые не сдавались сами и никого не брали в плен. Безвозвратные потери с обеих сторон были высоки. А наступательный порыв республиканцев погашен.

Участвовал в том бою и солдат Израэль Ольтманн. Возможно, его бы не узнал и родной отец. Рядовой, одет в старую армейскую форму испанской армии. На голове берет цвета хаки. В ранце нехитрая солдатская поклажа, без которой не обойтись. Всегда с ним и уже пристрелянная русская винтовка Мосина, запас патронов и английская ручная граната. Но Моррис не был бы Моррисом, если бы не прихватил с собой в окопы томик стихов американского поэта Уолта Уитмена.

Так он и пошел в бой, цель которого – захватить франкистский оплот, город Сарагосу, умело превращенный в неприступную крепость. Но до этого надо было выбить противника из Фуэнтес-де-Эбро. С ходу взять городок не удалось. Его рота укрывается в вырытых траншеях, отбивает атаки на дорогу, проходящую рядом. Интернационалисты несут потери – 84 убитых, 200 раненных, какая уж тут внезапность. Зарываются в землю, и нахлынувшая холодная осень с проливными дождями завершает то, о чем и не мечтал противник. Люди из канадского батальона «Маккензи – Папино» оказываются сначала по колено, потом по грудь в воде, заливающей траншеи. Снова дизентерия, вши, усталость, переходящая в озлобление и изредка в неповиновение приказам командиров, которые и сами не знают, как поднять боевой дух своих изможденных бойцов.

Пока еще нет случаев массового дезертирства, но все идет к этому. Паникеров приводят в чувство жесткими методами. Двоих американцев, пытавшихся устроить побег с передовой на угнанной санитарной машине, ловят, судят и приговаривают к смертной казни. Расстреляли? Моррис не знает. Увезли куда-то в тыл. Все на той войне зыбко и хаотично. Порядка в рядах республиканцев явно не хватает. Нет координации действий, единоначалия. На место выбитых командиров становятся новые – необстрелянные, с опытом политических агитаторов, но никак не боевым.

Но приходит время второй попытки, и интербригадов-цы вновь идут в наступление. В бою их поддерживают добравшиеся до реки танки. Среди них и 43 советских танка БТ-5. Но какой же хаос в рядах канадского батальона! Часть уже в атаке, а остальные еще только пытаются подтянуться к ним. И на равнине попадают под огонь фашистских пулеметов.

Моррис хладнокровно стреляет из свой винтовки по вражеской позиции. Установил прицел на максимальную дальность. Пальба с обеих сторон длится больше часа. Республиканское командование вновь приказывает атаковать прямо «в лоб» – бесхитростно, прямолинейно. Слышны американские ругательства. Санитары не успевают перевязывать стонущих раненых, и нет возможности отправить их в тыл.

Бой затихает к ночи, а утром снова приказ: оставить все лишнее в окопах и налегке – в атаку. Моррис нарушает приказ, не бросает (обратим внимание на эту деталь) ранец с вещами. На броне советского танка пытаются удержаться по шесть-восемь бойцов Испанского батальона Интербригады. Но БТ-5 для размещения пехоты не приспособлен, никаких скоб и поручней, за которые можно было бы ухватиться.

Местность то ровная, то каменистая, танки движутся в сторону вражеских позиций с максимальной скоростью. И некоторые бойцы на полном ходу буквально слетают с брони. Спешка и неразбериха, крики, бесполезные команды и прицельная стрельба фалангистов. Попытки упавших с брони освободить путь для второго эшелона танков сливаются с предсмертными стонами. Но и в этом аду ин-тербригадовцы шли вперед. Особенно ожесточенно дерутся с ними солдаты с не по-испански темным цветом кожи. Это марокканские батальоны, которые воюют на стороне Франко. Их называют «безжалостными маврами».

Небольшое отступление, позволяющее частично понять причину поражений республиканцев. Трактовка Морриса выглядит убедительно. Самоотверженность и мужество не помогают, когда наступление, по существу, не подготовлено. Командиры республиканской армии не имеют, в отличие от франкистов, боевого опыта. Да, полны решимости отдать жизнь за победу, однако стремление продемонстрировать свою власть, неумение быстро отказаться от уже отданных неверных приказов губят сотни и тысячи рядовых бойцов. И еще излишняя эмоциональность, столь свойственная испанцам, которая, быть может, хороша при застолье, но губительна на поле боя. Их стремление командовать везде, всегда, во всем и нежелание признавать свои ошибки и на них учиться.

А где же находились «совьетикос», наши военные советники, добровольно отправившиеся воевать за Республику? Для испанцев они были именно советниками, дававшие не команды, а советы. И часто их советы никак не воспринимались, пропускались мимо ушей. Попросту игнорировались во имя разросшегося самомнения. Иногда республиканцам мешали собственные внутренние политические дрязги. Чаще других не выполняли приказы подразделения анархистов.

Яркий пример – то самое сражение при Фуэнтес-де-Эбро. Анархисты отказались прийти на помощь интербри-гадовцам и советским танкистам. А ведь танки все же вклинились в оборону противника. Еще немного, и они вместе с героической пехотой сметут и второй эшелон фалангистов. Как вдруг следует совсем не советниками отданный приказ: танки с позиций отвести на срочную дозаправку. Или внезапно замолчала батарея 75-миллимитровок, так здорово поддерживавшая наступавших: ее перевели на другую позицию. Значит, зря пролита кровь пехоты и потеряны сожженные фалангистами БТ-5. После сражения подбитые танки еще долго чадили черным жирным дымом. А ведь два экипажа все-таки прорвались на дорогу в Сарагосу. До оплота генерала Франко оставалось всего 25 километров. Но танки вынуждены были отойти.

А в это время рота Морриса пошла в штыковую атаку. Марокканцы встретили их шквальным огнем. Но интернационалисты добрались до чужих окопов, и началась рукопашная. Командир роты, ее комиссар и десятки рядовых бойцов пали от рук беспощадных мавров, а при отступлении были настигнуты их метким огнем.

В том сражении при Фуэнтес-де-Эбро пали геройской и бесполезной смертью немало друзей Ольтманна – Коэна. Батальона больше не существовало. Только 13 октября 1937 года погибли 84 человека, более 200 ранены. А интербригада отведена в недалекий тыл, ее собирались переформировать. Не удалась как эта, так и еще одиннадцать попыток взять франкистскую Сарагосу. Понимали ли антифашисты, что победа отдаляется, становится почти недостижимой? Как много не хватало республиканцам! Недоставало опыта, современного оружия, подготовленных командиров. Но не только. Отсутствовали единство и здравомыслие, губительна была политическая грызня между теми, кто в год испытаний должен был бы забыть о политических разногласиях. А они, доведенные до смертельного абсурда, вылезали зачастую на первый план. Моррис признавался мне, что с той битвы надежда на успех у него окончательно исчезла. Но этими своими мыслями и выводами он ни с кем не делился, держал их при себе.

При неудачной атаке 16 танков потеряны, 19 сожжены. Погиб и заместитель командира полка Борис Шишков: его экипажу не удалось выбраться из горевшего танка. Потери по тем временам невиданные, впервые на Красную армию обрушившиеся.

А Морриса спас тот самый с собою взятый ранец. Поначалу он выкладывал его перед собой на бруствер, и сумка была несколько раз пробита. Но когда бой был уже, по существу, закончен, пулеметная очередь хлестнула Морриса по ногам. И остаться бы ему навечно близ Фуэнтес-де-Эбро, если бы товарищи по взводу не подхватили истекающего кровью друга и не вытащили его из боя. А ведь мог здесь или погибнуть, или попасть в плен.

Выжить снова помог и солдатский ранец, в котором нашлись полотенца. Товарищи перевязали ими тяжелораненого, остановив кровотечение. А потом посадили его на броню танка БТ-5, уходящего в тыл.

Иначе как чудом спасение рядового солдата Ольтманна не назовешь. На броне танка вперемешку лежали убитые и раненые. Кровь стекала ручьями, даже гусеницы окрасились в красный цвет. Облепившие броню бойцы падали на землю, где их настигали пули. Танк был серьезно поврежден, мог двигаться только задним ходом, но и пятясь его экипаж отстреливался, пулеметные очереди не давали противнику приблизиться к медленно двигавшейся машине. Когда танк выбрался из боя, с его брони сняли убитых, уложив их лицом к испанскому небу. А раненых быстро осмотрели, оказав первую помощь тем, кто имел шанс выжить.

Среди них был и Моррис. Две девушки-санитарки советского танкового полка быстро промыли и перевязали раны. Дали лекарство, чуть притупившее боль, – влили в горло американцу стакан коньяку.

Как рассказывал потом Моррис, он быстро впал в полузабытье. А вот советских танкистов, которые его спасли, помнил до конца дней. Рассказывал мне, что тонкий волосок, на котором висела жизнь, не оборвался только благодаря русским. Их, незнакомых, больше никогда не виданных, называл «мои товарищи».

Тот бой и раны мучили Морриса все годы. Десятилетиями страдал от боли в ногах. А четвертая пуля, попавшая чуть не в пах, перечеркнула все мечты об отцовстве.

Впрочем, на этот счет существует и другая не менее правдоподобная версия. Детей не было, ибо считалось, что при той их жизни с постоянным риском ареста это немыслимо. Есть и третье объяснение, о нем поведал мне сам Коэн. Играл в молодости за команду своего университета в американский футбол, даже получал спортивную стипендию. У меня на магнитофоне и тяжелый вздох Морриса: «В одной из футбольных схваток меня так саданули между ног, что унесли на носилках. Очнулся только в госпитале. Потом долго лечили». Это подтвердили и… в ФБР. Статистика любимейшей народной игры ведется в США настолько четко, что в нее попадают даже матчи студенческих команд. Какое-то время в составе одной из них на поле выбегал Моррис Коэн. Когда он уже отбывал срок в Великобритании, в ФБР это раскопали и подтвердили: да, он, тот самый.

Ну а после того трагического боя Морриса и десятки других раненых, которым успели оказать хоть какую-то медицинскую помощь, погрузили в грузовик. Люди лежали друг на друге, некоторым было не суждено добраться до госпиталя. Грузовик, переполненный телами уже мертвых и еще живых, трясясь по отчаянно плохим испанским дорогам, добрался до города Мурсия.

Коэн выжил и провел в госпитале четыре невыносимо тяжелых месяца. Сначала врачи склонялись к ампутации. Но, к счастью, обошлось. Ноги ему врачи спасли. Операция прошла успешно. Теперь предстояло выкарабкиваться, набираться сил. И здесь все зависело только от него самого.

Палаты пропитаны нездоровым запахом уходящих из жизни людей. Забиты тяжелоранеными, для которых не хватает даже элементарных кроватей. Они мучаются на наспех сбитых низких лежаках, и везение, если им достаются матрасы. А когда лежащий на кровати товарищ выздоравливает или уходит навсегда, его место сразу же занимает человек, стремящийся выжить.

Но сдаваться никак нельзя. И Коэн, весь в ранах и бинтах, пытался подбодрить соседей. Нашлись уже в конце XX века товарищи по интербригаде, рассказавшие в своих воспоминаниях о рядовом Израэле Ольтманне. Он шутил, выискивал редкие приятные новости из попадавших в госпиталь газет. Просвещал, припоминая эпизоды из древнейшей истории. К нему стали прислушиваться, а потом все чаще и чаще приходили за советом. Приметили его и медики, поначалу не слишком верившие в то, что с такими ранами пациент выживет. Но он неожиданно, пусть и очень медленно, пошел на поправку. Его избрали комиссаром отделения госпиталя. Было в нем нечто не командирское, а именно комиссарское, что заставляло слушать и доверять. Представьте, как все рушилось, ломалось, катилось в пропасть под натиском фашистов, а республиканцы по-прежнему верили в комиссаров. А в таких комиссаров, как Моррис, он же Израэль, стоило верить.

Первые его попытки подняться могли бы вселить уныние в любого: не мог передвигаться самостоятельно. И когда освобождалась инвалидная коляска, товарищи выкатывали Коэна в коридор. Но колясок, как и абсолютно всего в госпитале, не хватало. И Морриса чаще выносили из палаты на стуле. Не на волю, нет, а в коридор, чтобы хоть вдохнуть глоточек воздуха, что почище того смрада, что навсегда впитала в себя проклятая госпитальная палата. Коэн вскоре вопреки запретам взялся за костыли.

Ковылял со скоростью улитки, но времени не терял. Соседи по палате удивлялись: их товарищ откуда-то притащил два тома с надписью на переплете – «Lenin»: читает, что-то выписывает. Иногда пытался объяснить раненым смысл прочитанного. Не все его понимали, слишком сложно. Но Израэля Ольтманна чудаком не считали. За идейного коммуниста – да. Он еще еле ходит, опираясь на костыли, а его назначают политруком группы раненых бойцов интербригады.

А сразу после выздоровления, пусть и относительного, Ольтманна отправили на учебу в школу военных комиссаров. Затем далеко не скорый поезд доставил его к южной границе. Однако долго учиться не пришлось.

Его приметили чьи-то внимательные глаза. Он еще долечивался в госпитале, когда вместе с десятками раненых его буквально погрузили в забитый кузов грузовика (в некоторых воспоминаниях – автобуса). Советские чекисты везли больше полусотни предварительно отобранных интербригадовцев на собеседование. Не на массовую же вербовку. Кадров хватало. В двухэтажном особняке, изображенного на чеканке, которую Моррис показывал мне в своей московской прихожей, произошло то, что и должно было по всей логике событий произойти.

Писали, будто беседовал с ним резидент советской разведки в Испании Александр Михайлович Орлов, он же Лев Лазаревич Никольский (при рождении Лейба Лейзерович Фельдбин), он же «Швед». И что Моррис – его последняя вербовка, после чего Александр Михайлович пропал…

Моррис убеждал меня: вранье, версию о том, что его завербовал Орлов, высмеял. Никакого «Шведа». Да, беседа проходила в том самом особняке с четырьмя колоннами. Расспрашивал его на хорошем английском, пусть и со славянским акцентом, совсем другой человек. Имя собеседника Коэн не раскрыл. Может быть, не хотел признаваться, что все-таки то был Орлов – Фельдбин, который, с полным основанием опасаясь сталинских репрессий, бежал вместе с женой через Париж в Штаты.

Когда мы встречались с Коэном у него на квартире, он, конечно, знал всю печальную историю этого побега. Орлов написал Сталину письмо: в обмен на молчание требовал не преследовать оставшихся в СССР родных. Он знал очень многих разведчиков, их агентов, и его условия приняли. Считается, что Орлов сдержал слово. Но это не так. В американских архивах есть рассекреченная копия его допроса второй половины 1950-х годов. В ФБР ему показали фото Абеля, и он без подробностей, но признал, что видел этого человека в коридорах Лубянки, а фамилию его не помнит. То есть подтвердил принадлежность арестованного Абеля к разведке. А фамилию «не помнил» вовсе не потому, что спасал своего многолетнего подчиненного-нелегала радиста «Франка»-. Боялся, как бы американцы не стали глубоко копаться и в его собственном прошлом. Там было что раскапывать и до чего докапываться. Так что это полуузнавание в заслугу Орлову ставить нечего. Понятно, что Моррис все прекрасно понимал, и вербовал его «Швед» или не вербовал, глубоко невозвращенца презирал и хотел от него дистанцироваться.