Текст книги "Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев России"

Автор книги: Николай Долгополов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

СВЯЗНИК АБЕЛЯ И КОЭНОВ

Юрий Сергеевич Соколов был связником Коэнов в США. Это он помог им бесследно исчезнуть из Нью-Йорка. И в Москве Юрий Соколов до кончины супругов оставался одним из ближайших их друзей. Они дружили семьями, общались. Юрий Сергеевич часто приходил на помощь Коэнам, попавшим в среду новую, не всегда ими хорошо понимаемую.

Начну главу о связнике Абеля и Коэнов Юрии Сергеевиче Соколове эпизодом, связанным с нашим другом «Персеем». Никогда мы с моими собеседниками-разведчиками не сюсюкали, не заливались горючими слезами. Даже в моменты утрат, когда один за другим уходили их друзья и мои герои, держались стойко, всегда поминая ушедших. Но тут рассказал я старому разведчику о смерти Теда Холла. И Юрий Сергеевич расплакался. Прибежавшая в комнату супруга принесла сначала валидол. Потом нитроглицерин. Соколов был не склонен к сентиментальности. А тут рыдания.

Мы сидели, молчали. Суровая, резковатая супруга Юрия Сергеевича успела как следует выговорить мне, что ни к чему травить душу неприятными новостями. Сам же Соколов успокоился нескоро, все повторял: «Какой был парень, какой парень… был у меня на связи». Потом кое-что рассказал, вспомнил подробности – но это так, для моего общего понимания.

Да, когда в середине 1990-х мы встретились с полковником Службы внешней разведки Юрием Сергеевичем Соколовым, он оставался последним из тех, кто работал с героями нашей разведки Абелем – Фишером и Коэнами не в кабинетах Лубянки, а рисковал вместе с ними «на поле» тогдашнего ГП – главного противника – в Штатах. Его фамилия известна лишь в узком кругу коллег. Соколов словно исчез, растворился в зоне повышенной секретности, где людей знают лишь под оперативными псевдонимами.

Во времена Абеля и Коэнов он звался «Клодом». Родился в 1921 году, а с 1947-го работал в США под дипломатическим прикрытием, занимался научно-технической разведкой. Затем последовали командировки в Швейцарию, Австрию, другие страны. Юрий Сергеевич Соколов, всегда оставаясь разведчиком, работал в крупных международных организациях. Долгие годы – и даже после выхода в отставку – занимался с молодыми разведчиками. Ушедший от нас Юрий Сергеевич – автор многих стихов и песен, посвященных внешней разведке. Его дочь Наташа недавно подарила мне самодельную книжку стихов отца. Очень откровенных. И грустных. Лихих песен о разведке поэт-разведчик не сочинял. Все написанное им полно глубокого, тонкого смысла. Понятен ли он людям, от этой профессии далеким?

Все-таки разведка – занятие специфическое. О ней трудно писать, не докопавшись до истины. А когда докапываться, если сейчас принято сочинять быстро, что называется похвальным словом «оперативно». Но тут скорость идет во вред истине. Сегодня вокрут героев-разведчиков выдумки и мифы, размноженные Интернетом и людьми, небрежно к журналистике и писательству относящимися.

Каюсь, но и я, пытавшийся разобраться в немыслимых хитросплетениях советской атомной разведки, внес свою постыдную лепту в покрытую мраком историю. В одной из статей публично «похоронил» Соколова – «Клода».

Юрий Сергеевич сам позвонил, представился, принял без всякой обиды мои извинения, и мы познакомились. Знаете, что поражает в людях той, к сожалению, уходящей когорты? Они, будто на подбор, скромны и интеллигентны. Не совсем уверены в том, что уже можно рассказывать, а чего никогда нельзя. И еще – весьма небогаты. Офицерская пенсия плюс крошечные блага и, как правило, никаких сбережений. И при этом гордость за свою профессию – не выставляемая напоказ, однако весьма заметная.

Упреки в том, что слишком много места уделил в этой книге Юрию Сергеевичу Соколову, категорически отвергаю. О нем написано до обидного мало. С журналистами, кроме меня, он не встречался. Да, много на себя беру, но иначе кто, если не я? И не сочтите за хвастовство или пижонство. Считаю это своим долгом. Если дал Бог встретиться и услышать, пусть узнают о святых скромных людях и другие.

К Соколову я ездил на самый край Москвы – в Теплый Стан. Он шутил: «Увидите у конечной остановки автобуса самый последний дом в конце улицы – мой». Зато из окна видны были подмосковные леса. Иногда выходили на балкон. Он любил вздохнуть полной грудью. Тяжело заболел, но сумел победить даже инсульт. Вернулся на работу. А трудился, готовя юную поросль последователей – своих и Абеля с Коэнами. Поэтому не рискну называть известное мне конкретное место его службы.

Юрий Сергеевич всегда принимал радушно. Иногда, попросив выключить магнитофон, вспоминал эпизоды заведомо запретные, припоминал лиц, которые навсегда так и останутся безымянными, а жалко: они заслужили известность и почет. Но Соколов обязательно предупреждал, что это «ни в коем случае не для печати».

Натура тонкая, отличный рассказчик, из которого не нужно вытягивать детали клещами, Соколов сам немало написал. Показывал мне свои стихи, всегда посвященные коллегам.

Рассказывают, что на праздничных, но все равно сугубо закрытых вечерах чекистов они звучали со сцены. Их великолепно читал атомный разведчик, будущий Герой России Анатолий Яцков (оперативный псевдоним «Джонни»). С ним Соколов работал в зарубежье. Оба были связаны с Моррисом и Лоной Коэнами.

Где-то в архивах Службы внешней разведки есть откровенные воспоминания Соколова. К сожалению, полковник сознавал: все это сугубо для служебного пользования, тут ничего и никогда не рассекретить… С ним было интересно говорить на любую тему. Настоящий интеллектуал. Он прожил долгую жизнь, не выходя из тени. Есть же на свете светлые люди – с ними легко всем! Обидно, конечно, что недополучил полковник славы, но разведчики работают «Без права на славу, во славу Державы».

Святой был человек… Сколько лет, как ушел, а вспоминаю его почему-то все чаще и чаще.

Прямо ощущаю недосказанность, не удалось и уже никогда не удастся рассказать о Юрии Сергеевиче все, что знаю. Ловлю себя на мысли, что его интонации были более искренни и задушевны, нежели то, что получилось у меня на бумаге. Но чего никак нельзя, того нельзя. Приходится мириться с тем, на чем настаивал связник наших нелегалов.

Что ж, Абелю – Фишеру и Коэнам было с таким связником спокойно.

– Юрий Сергеевич, сколько же лет вы проработали в США?

– С 1947 по 1952 год. Сначала я работал в консульстве. Дипломатического ранга, а значит, и неприкосновенности у меня не было. Потом перевели в представительство при ООН. Столько годков – и без всяких отпусков…

– Напряжение наверняка огромное. Теперь, по-моему, так не бывает: дают передохнуть.

– Да, сегодня это кажется невероятным. Но тогда было так. Оглядываясь назад, анализируя прошлое, чувствую удовлетворение. Не сочтите за нескромность, – полное. Начало было захватывающим! Пусть огромное напряжение, риск, но положительные результаты давали радость, уверенность. Если что-то удавалось сделать, значит, все усилия не зря.

– У вас были ценные источники информации?

– Серьезнейшие. Достаточно много интересных людей, от которых я получал материалы по тому же атому. А когда и наши взорвали свою бомбу, интерес все равно не угас. Дело совершенствовалось, ученые двигались уже к бомбе водородной, возникал трудный вопрос о средствах доставки оружия массового поражения.

– Откуда вы брали агентов? Вербовали? Кем были эти люди?

– Они мне достались от предшественников. А кем они были, говорить не буду. Меньше всего наши помощники нуждаются в славе.

– Ну, Юрий Сергеевич, ведь столько лет прошло…

– Хорошо. Например, в Штатах я работал с Моррисом и Лоной Коэнами. Имена в нашем мире известные.

– Да это одна из самых прославленных семейных шпионских пар!

– Слово «шпион» здесь грубо и неуместно.

– Простите. Моррис и Лона добыли для СССР чертежи атомной бомбы.

– В США меня как раз и отправили, чтобы восстановить связь с ними. Встретились, познакомились, подружились. Мы оставались друзьями до конца. А первым в Штатах установил связь с Моррисом Коэном, давшим в Испании согласие работать с нами, Семен Маркович Семенов. Оперативный псевдоним – «Твен». Затем контакт с Коэнами и их группой «Волонтеры» поддерживал Анатолий Яцков – «Джонни». Тот самый пакет с документами по атомной бомбе, переданный Лоне в Лос-Аламосе нашим агентом «Младом», она доставила в Нью-Йорк как раз ему. И за это тоже Яцкову уже посмертно было присвоено звание Героя России. А тогда из США Яцков уехал в другую страну. С ними работал Абель и я тоже. С Коэнами встречался один-два раза в месяц. Но обстановка сложилась такая сложная, что рисковать «Волонтерами», передававшими ценнейшую секретную информацию, мы не могли. И подключилась группа нелегалов во главе с Абелем.

– А как получилось, что вам пришлось стать связником и Абеля? Ведь вы трудились в посольстве.

– Тогда – в ООН.

– Все равно – легально. Но он-то был нелегал, а контакты между разведчиками, действующими под какой-то официальной крышей, и нелегалами запрещены.

– Правильно. Я в США, да и после, всегда был в легальной резидентуре. Но поручили поработать с нелегалами – надо было срочно налаживать связь с Абелем. Требовали, чтобы информация передавалась быстро. И вот отыскались мои молодые крепкие плечи.

– Ничего похожего раньше в вашей жизни не было?

– Как вам сказать, все же определенный опыт имелся. Был удачный и счастливый шанс испытать себя и в некоторых смежных областях. Вспоминаю начало 1945-го, Ялтинскую конференцию. Послали туда меня, юного оперативного работника, под прикрытием Министерства иностранных дел. Сначала в Пресс-службу, а затем быстренько перебросили в Протокольный отдел. Решалась на Крымской конференции в определенной степени судьба мира, и мы это в полной мере понимали, ощущали. Считали себя сопричастными. Не буду вас мистифицировать: на конференции, проходившей в Ялте, не довелось мне побывать ни разу. Работал я, как мы говорим, на объекте «Воронцовский замок». В нем – резиденция премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. И там имел я возможность встречаться с самыми различными людьми, наблюдать их. Понятно, больше и чаще всего общался с англичанами. Хотя и с американцами – тоже.

– И с самим Черчиллем?

– Да, с самим. Такая была работа в Протоколе, что встречался с ним каждый день. Он ежедневно проходил мимо меня. Точнее, моего стола, стоявшего при входе во дворец, ему было никак не миновать. Иногда обращался с просьбами – формулировал их точно, коротко, исключительно сжато. Занят – страшно, весь в делах, но никогда не забывал обратиться с приветствием: «Как, молодой человек, себя чувствуете? Как дела?»

– Ей-богу, не вяжется с образом грозного премьера, вскоре произнесшего речь в Фултоне, которая, как у нас считают, и положила начало холодной войне.

– От Алупки, от Воронцовского дворца, до Фултона было еще далеко. Однажды Черчилль вдруг завел какой-то общий разговор – о конференции, о погоде, о молодых людях типа меня, знающих английский. Остановился около нас, куря сигару. Слышать, признаюсь, было лестно, особенно о молодых, на английском говорящих. Знаете, тогда я по одному его виду мог судить, как проходит конференция и доволен ли ею премьер. Бывало, возвращался с заседаний хмурый, походка быстрая, кивок – холодный. Для нас даже непривычно. Проходил, как-то сгорбившись, к себе в апартаменты. Но чаще – в хорошем настроении, чувствовал, значит, Черчилль, и заодно я тоже: на конференции все нормально.

– Правда, что постоянно курил сигару?

– Да, точно. Не все время, но частенько. А когда приезжал в хорошем настроении, то изо рта ее не вынимал. И во дворец входил с сигарой, как правило только начатой, до конца не докуренной. Один раз оставил сигару у меня в пепельнице. Наверное, привык это делать. По-моему, это ценилось окружающими – такие сувениры расхватывались мгновенно.

– Хранится в вашей коллекции?

– Должен признаться, что сигару я взял, долгие годы хранилась у меня дома. Но потом столько поездок, переездов… Жаль, но не дожила сигара до наших дней.

– А окружение Черчилля – они догадывались, что вы… не совсем из Протокола?

– Что вы, нет, конечно! Мы старались – я, к примеру, даже очень. Был примерным работником Протокола.

– Без формы?

– Какая форма, господь с вами! Никогда в жизни. Хотя нет, всего несколько раз при съемке на удостоверения в связи с повышениями в звании. На конференции мне приходилось встречать и провожать некоторых высокопоставленных людей из английской делегации. Однажды встретил и привез во дворец дочь Черчилля Сару. В другой раз дочь Гарримана – был такой посол США в России, потом достиг в Штатах высоких постов, был очень близок к Рузвельту, стал его ушами и глазами. Так вез я Сару из Ялты в Алупку, и она, любознательная, всем интересовалась, спрашивала. Были мы неплохо подкованы, отвечали на все вопросы, и я удостоился комплимента от дочки премьера. Она мне запомнилась моложавой миловидной дамой, приятной в общении. И фанаберии – никакой. А когда ехал встречать, немножко волновался. Но знаете, мы были готовы тут же всем гостям помочь, быстро все устроить. Оперативной работы как таковой, настоящей, практически никакой – у меня уж точно. Но плотное общение, контакт, обеспечение безопасности – стопроцентное. Ялта – это вам не Тегеран 1943-го, когда на тех же руководителей трех держав-союзниц немцы во главе с бандитом Скорцени пытались устроить покушение. А вдруг и в Крыму чего – диверсанты какие, недобитки, оставленные немцами, или просто неосторожность, разгильдяйство? Ведь Крым только недавно освободили. И мы были начеку.

– Юрий Сергеевич, а какие-то ЧП все-таки происходили?

– Бог миловал – ни разу ничего похожего. Время от времени подходили ко мне члены английской делегации, были среди них и военные в высоких чинах. Просили: нельзя ли посмотреть Алупку, место живописное. И мы обязательно устраивали экскурсию. Я как-то даже возил британского генерала, который потом меня долго благодарил. Но разговоры шли только о местных красотах. Все так наедались конференцией, решавшей послевоенную судьбу Европы и определившей зоны оккупации Германии союзными войсками, что о делах старались хотя бы на короткое время забыть, отвлечься. Ну и просьбы поступали соответствующие, проходили протокольные мероприятия. Я о той работе вспоминаю с удовольствием. Вот он – опыт живого общения, он мне здорово пригодился.

Был и еще один своеобразный ознакомительный эксперимент. В конце 1945-го, уже после войны, ездил в Лондон в составе белорусской делегации на Всемирную конференцию демократической молодежи. Тогда образовалась и мировая молодежная организация. Ну а в мае 1947 года, ровно полвека тому назад, я отправлялся в США, но через Париж.

– Мы с вами далеко отъехали от разведчиков-нелегалов. Но сейчас, чувствую, снова к ним приближаемся.

– Конечно, ибо Париж – лишь точка и короткая остановка на пути в Штаты, куда меня послали в первую долгосрочную командировку. В Париже предстояло встретиться с двумя разведчиками, моими предшественниками, до того работавшими в США. Мне повезло – то были Семен Маркович Семенов и Анатолий Антонович Яцков… Сначала встреча с Яцковым в посольстве СССР, потом с Семеновым. Оба прекрасные люди, выдающиеся разведчики. Столько совершили – я перед долгой командировкой читал их донесения в Центр, думал: как же можно так много успеть! Личные дела – увесистые, переписка – внушительная. Поэтому об их методах и привычках я знал многое.

– Вы хорошо готовились.

– Да, меня готовили серьезно. И счастье – долгие беседы с ними в Париже. Они старательно и исключительно добросовестно стремились как можно глубже посвятить новичка-сменщика в смысл будущей работы. Ничего не таили. Так что о Лоне и Моррисе я узнал из уст их ближайших друзей.

– Вы называете Яцкова и Семенова не связниками, а друзьями Коэнов?

– Сознательно. Так и есть.

– Встреча с Яцковым – «Джонни» и «Твеном» – Семеновым была запланирована в Москве?

– Меня предупреждали в Центре, подготовили к ней, чтобы не тратить драгоценного времени на ненужные вопросы. Только наиболее важное, сплошная конкретика. Понимаете, обойтись без этих бесед в Париже мне было просто невозможно. Все шло естественно, тщательно. И два аса, по существу, благословили меня на деятельность в нью-йоркской резидентуре. Это было первое и наиболее важное благословение – запомните этот момент!

– И вы по заданию резидента в Нью-Йорке встретились с Абелем.

– Да, помощь Абелю нужно было ускорить, он в ней нуждался.

– Какую помощь?

– Всевозможную. Дожидаться связников-нелегалов? Потеря времени. И решили, что без связи через посольство тоже не обойтись. Я как-то в резидентуре услышал разговор двух своих начальников. И один из них, Владимир Барковский, который работал по линии научно-технической разведки, рекомендовал нашему резиденту использовать в этом сложном деле Глебова.

– При чем здесь Глебов?

– Глебов, как и «Клод», это тоже я. Эти имена не я изобрел. Со мной не согласовывали, сказали только: ты будешь называться так.

– Сколько лет вам тогда было?

– Двадцать семь лет. Только что лейтенанта дали. Так вот, слышу разговор, а потом мне объясняют: установить связь с нелегалом, помогать ему в решении оперативных вопросов, и срочно, срочно…

– А вы знали, чем занимается Абель?

– В общих чертах сведения о нем я получил. Но сразу же пришлось преодолеть один серьезный момент. С ним связались по радио из Центра…

– …Из Москвы?

– Да, и встречу назначил Центр, а не резидентура в Нью-Йорке, как это обычно принято. Оказалось – что в трех кварталах от моего дома! Значит, дополнительный риск. Предстояло несколько раз провериться, нет ли наружки. И задачу мне поставили такую: мгновенно установить контакт, только сообщить ему о месте нашей ближайшей встречи уже в каком-нибудь другом районе – и сразу разойтись. Проверялся я долго. Менял автобусы, кружил – нет, чисто. Подъезжаю к кинотеатру, где должен стоять Марк, выхожу резво из автобуса, естественно первым. За мной – никого, и чуть не бегом, а бегал я быстро, к тому месту, и так мне было легко. Вижу: он, узнаю его еще на подходе.

– Вам показали фотографию?

– Никаких фото. Это был человек с острыми чертами лица. Иду, прыгаю себе, а проходя мимо него, что-то как бы уронил, нагнулся, шнурок поправляю, подбираю на землю упавшее и попутно говорю ему по-русски: «Товарищ “Марк”, через пять минут в кинотеатре, внизу, в туалете».

– А как нелегал понял, что вы – свой?

– Для него это было совершенно ясно. Во-первых, говорю по-русски, во-вторых, обратился «товарищ “Марк”», в-третьих, назвал его оперативным псевдонимом. Ну, я смотрю, он спокойно идет к кинотеатру, а я на всякий случай еще разок проверился. Забежал в том же темпе в маленькую лавчонку и быстро-быстро купил себе фруктов, конфет. Все нормально, и я мигом в кинотеатр, спустился в туалет. Там – никого, кино началось, и «Марк» увидел меня, подошел, обнял. А я немножко откинулся и говорю: давайте сначала обменяемся паролем. «Марк» мне: да-да, назвал пароль, я – отзыв, и теперь уже полная гарантия: мы как раз те самые, что и должны встретиться. Он – теплые слова, я ему тоже, что рад видеть. Я ведь знал, что он выдающийся нелегал. Показываю на записке: встречаемся тогда-то и там-то. Он кивает, мол, знаю, знаю. Я ему никаких бумажек, записку уничтожаю и передаю только письма от родных и говорю гул-бай. Собираюсь уходить, но «Марк» на прощанье попросил: «Целый год своих не видел. У меня совершенно нет денег. Заложил все, что только мог. Нет ли у вас?» У меня с собой около ста долларов, отдал. До новой встречи оставалось два дня, и я потом принес ему уже нормальную сумму. Так что «Марку» как раз крайне надо было, просто необходимо встретиться. Связника у него не было. И легальная резидентура могла и оказала товарищу «Марку» необходимую помощь.

– И никакого роскошества?

– Что вы, какие там роскошества!

– И вы пошли на встречу как атташе?

– Для других – атташе. А так – я был оперативный работник. Для «Марка» – разведчик.

– Вы с ним сразу на «ты» или все-таки на «вы»?

– Только на «вы». Это теперь ведущие на телевидении всем «ты» да «ты». А мы уже только потом, когда хорошенько поработали.

– Долго ли еще пришлось выступать в роли связника?

– С Вильямом Генриховичем довелось работать около двух лет. Были личные встречи, безличные, тайниковые операции. Личные встречи были не частыми, скорее редкими, но запоминающимися.

– Юрий Сергеевич, поясните, пожалуйста, ваши термины – личные, безличные, тайниковые…

– Личная – это, понятно, когда я вижу, с кем встречаюсь. Но злоупотреблять ими нельзя, потому что каждая требует сложнейшей подготовки, огромного внимания, напряжения, в том числе и нервного. Главное тут – обеспечение безопасности нелегала. Я же прекрасно понимал, что значит его провал. Любая моя оплошность может обозначать бегство Абеля или даже что похуже.

– Что?

– Страшнейшее – арест. И потом я понимал, что это такое – подготовить человека к нелегальной работе. Поэтому вопросам безопасности уделялось первостепенное значение. Личные встречи были редки, ну, раз в квартал, и я их все помню.

– Может, расскажете о самых запомнившихся?

– Расскажу, но сначала отвечу на другой ваш вопрос – о встречах безличных. Встречи безличные, безличная связь, это, к примеру, когда я закладываю контейнер в какое-то условное место. Называется – тайник. Ставлю определенный сигнал, обозначающий, что я заложил информацию, материал в каком-нибудь контейнере. Нелегал или другой мой коллега это видит, принимает сигнал. Идет к тайнику и изымает из него материалы. Это и есть тайниковая операция. Но можно также действовать и с помощью сигналов различного типа, условных меток, знаков, которые ставятся, а затем считываются в условленных местах и служат для нелегала определенной информацией.

– Допустим, крестики-нолики.

– Это – дело изобретательности. Каких-то стандартов здесь не бывает. Многое зависит от оперативного работника, от страны, в которой трудишься, от ее обычаев. Поставленный сигнал должен не бросаться в глаза окружающим необычностью или чем-то еще. Чтобы какой-то случайный человек или совсем не случайный – из контрразведки – не обратил внимания на этот сигнал и не поставил около него своего наблюдающего. Вы говорите «крестики-нолики»? Хорошо, допустим, кнопка, воткнутая в определенное место. Или фигурка, кружочек, обозначенные мелом в заранее договоренном месте. А может быть изменение положения какого-то предмета.

– А какие варианты были у вас?

– Различные, их – бесчисленное множество, и одного какого-нибудь я не придерживался. У каждого оперативного работника – свое. У меня была метка мелом, очень удачно получалось с гвоздем. Например, шляпка вверх – все нормально. Вниз – значит, подожди, не делай.

– Юрий Сергеевич, а где были тайники? Как их готовили? Что закладывали?

– Тайники устраивали в разных местах: в лесу, в парке, где деревьев побольше, только не в Нью-Йорке и не на открытой местности. А с «Марком» у меня однажды случилась история своеобразная. Это было на окраине Нью-Йорка, в парке, на горе. Природа красивая, внизу играют в футбол, бейсбол. И я должен был заложить ему там шифрованные материалы – текст на тончайшей бумаге. В тайниковых операциях «Марк» проявлял невероятную изобретательность. Контейнеры изготовлял – прямо штучное производство: и болтики, и гайки, и чего только не вытачивал. Он их внутри просверливал и вкладывал материалы. И я попробовал показать, что тоже умею. Решил изобрести нечто оригинальное. Тем более что как раз накануне операции подходит ко мне мой коллега с куриной косточкой. Она не маленькая, но и неброская, я ее поскоблил, почистил, просверлил – и действительно получилось внутри этакое хранилище толщиной в палец. Помочил в керосине, чтобы была гарантия: собака или кошка случайно не утащат. И всунул туда тонюсенькие листочки, заделал аккуратно отверстие пластилином, получилось нормально. Эту самую косточку я и бросил в тайник. Через день – тревога. Подхожу и вижу: Абель выставил наш сигнал, что контейнера не нашел.

– Какой сигнал?

– Наш, условный. У нас же все на сигналах. Опасность! Если кто засек, то им надо бы и меня накрыть. Хочу пойти, проверить, может, где-то моя косточка рядом валяется и над нами с Абелем смеется. Но не могу, права не имею. Я обо всем резиденту. Он тоже предположил, что Абель контейнер просто не узнал. Запросили Центр.

– Неужели даже по такому незначительному поводу – и сразу в Москву?

– У нас все на нюансах, на тончайших деталях, и повод как раз серьезнейший. Немедленно был получен ответ. Другого сотрудника Центр вводить не стал, разрешил проверить тайник мне. И, не доходя до него, нашел я эту свою злосчастную косточку: лежит себе в высокой траве около каменной гряды и в глаза никому не бросается. Тут же проверил: контейнер никем не вскрывался.

– Почему вы в этом были настолько уверены?

– Мы обычно метку оставляем. Но перенервничал я страшно: ошибку допустил явную.

– Так чья ошибка? Разве не Абеля? Мог бы догадаться, что послание в косточке.

– Моя. Я не предупредил его о новой форме контейнера. Потом он мне рассказывал: «Я действительно взял косточку, подержал в руках. На контейнер не похожа. И отбросил ее в кусты». Абель был человек исключительно тактичный, представляю, чего только не натерпелся, а мне, молодому, только и заметил: «Ну ты меня и перехитрил».

Пунктуальности и огромной выдержки у него всегда хватало. Я лишь раз видел его не таким.

– Когда же?

– Однажды мы встречались с Абелем в другом городе, не в Нью-Йорке. Я хорошо проверился, мы встретились, поговорили на общие темы, и я передал ему письма от жены и от дочки Эвелины. «Марк» замялся, хотел раскрыть, но что-то засомневался. Я успокоил: все в порядке, обстановка вокруг нормальная. Он читает, и смотрю – лицо у «Марка» краснеет, задумался глубоко, по щеке капельки слез. Видно, чем-то расстроился. Больше никогда не видел, чтобы он давал волю нервам, ни до этого, ни после. Слезинка у нелегала – это что-то небывалое. И тут я проявил бестактность, осведомился, не случилось ли чего печального. А он мне: «Что ты! Совсем наоборот. Но я очень скучаю. Расчувствовался. Мне снятся мои, Родина. Знаешь, я все время один, совсем один. Очень тоскую по дому». И тут Абель попросил меня узнать, нельзя ли устроить так, чтобы встретиться с женой. Я спросил: а как ему это видится? Он подсказал, что его жену могут принять на работу, допустим в наше представительство в ООН, посмотрю, говорит, на нее хоть издали, как она идет. Я понимал, что дело это очень сложное, вряд ли кто способен устоять, увидеть жену – и не подойти. И надо ли вообще предпринимать попытки для таких вот личных встреч. Я задумался: сначала он, бедняга, посмотрит на жену, потом мы устроим ему встречу с выездом на конспиративную квартиру, и где-нибудь нас могут и прихватить – вдруг неприятности? Видимо, об этом же подумал и Абель. И сказал тихо: «Как бы мне на нее посмотреть хотя бы издали… Остальное – несбыточно. Приходят, лезут в голову иногда такие мысли. Не обижайся, желание вполне понятное. Вы устраиваете встречу в мотеле, потом – вторую. И нас засекает наружка». Подобные случаи, предложения, просьбы, я узнал позже, много позже, бывали и у других нелегалов, надолго от Родины, от семей отлученных. Так что в принципе удивительного здесь ничего не было. А «Марк» попросил купить жене, арфистке, музыкальный инструмент. Вот так…

– Такая была любовь?

– И любовь, и тоска – все вместе. Не уверен, но когда Юлиан Семенов описывал в «Семнадцати мгновениях весны» встречу Штирлица с женой в маленьком ресторанчике, он, наверное, все же намекал и на то несостоявшееся свидание, о котором упоминал я. Может, слышал и об этом случае с Абелем.

– Говорят эту сцену придумала режиссер Татьяна Ли-ознова прямо во время съемок фильма. У Семенова ее нет ни в книге, ни в сценарии. А где вы об этом писали? В каком-нибудь своем стихотворении? В воспоминаниях?

– В своих отчетах в Центр. Возможно, Семенов видел это в архивах, куда был допущен. Похоже, читал – очень похоже. Может, рассказал режиссеру. Получилось очень правдоподобно. Да, романов я не сочиняю, а стихи… Некоторые посвятил Абелю, Моррису и Лоне Коэнам.

– Не прочтете?

– Мы как-то встретились на одиноком пустынном берегу океана. Обсудили всевозможные наши вопросы, и я смотрю: «Марк» словно окаменел, взобрался на камень и стоял как памятник, как статуя, всматривался в океан. Молчал долго. Я не решался заговорить с ним, он задумался, ушел в свои мысли. Подождал, и Марк спустился со скалы, подошел, вздохнул: «Знаешь, а там, за океаном, мой дом». И снова мы долго молчали. Чувства глубокие, говорить сложно. Подобное испытывает каждый разведчик: тоска по семье, по Родине. И со мной тоже случалось. Я к тому времени уже несколько лет работал в Нью-Йорке. Как я все это понимал! Эти мои стихи я посвятил Абелю, той нашей встрече. Преподнес ему 20 декабря 1963-го к нашему празднику, 20 декабря (теперь День работника органов безопасности Российской Федерации. – Н. Д.), когда он уже вернулся из тюрьмы. Вот отрывок:

 
Я стою на краю синевы океана
И любуюсь его необъятной красой…
Отпусти же меня,
Ты,
Земля, окаянная,
Дай забыться, глаза напоить бирюзой.
Ощутить, как меняются блики и краски,
Шум и буханье волн и спокойствия миг,
И побыть одному хоть минутку без маски,
Неизбежной, не нашей, к которой привык…
…Я здесь нужен. Работе обучен, натаскан,
И об этом мечтал еще дома юнцом…
И я снова надел ненавистную маску,
Как хоккейный вратарь,
Защищая лицо.
 

Мне очень не хотелось бы, чтобы наши чувства показались вам наигранной банальностью. Нервы, напряжение, оторванность от родного. Любой разведчик постоянно рискует. Нелегал рискует вдвойне. Все это изматывает, иссушает. И у многих, как у Абеля, долгое одиночество.

– Юрий Сергеевич, а как вообще складывается личная жизнь нелегала? Ведь одному же действительно тоска смертная. Не возникает ли мысли обзавестись связями, может и семьей?

– Об этом трудно говорить. Но представьте себе, что мне как связнику приблизительно такой вопрос был задан руководством из Центра: попросили, чтобы я выяснил у самого «Марка», нет ли у него кого-то рядом. И я, испытывая колоссальную неловкость, был вынужден спросить его. «Марк» мое смущение заметил. Сказал: не смущайся, вопрос этот вполне понятный. Но я могу твердо ответить, что верю, вскоре встречусь с семьей, и никаких других наклонностей или желаний у меня не было, и нет. А потом, когда уже садились в машину, взявшись за ручку двери, вдруг обратился ко мне с вопросом: «А что, у нас в Центре начальство опять сменилось?» Я подтвердил: да, совсем недавно, но как догадались? «Марк» улыбнулся: «Да когда они меняются, то ко мне обязательно с этим вопросом. Не красней, я уже привык».