Текст книги "Илоты безумия"
Автор книги: Николай Чергинец
Жанр:
Детективная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц)
– Ну ты даешь, Володя! А задание? Неужели ты не видишь, что Керим действительно что-то затевает? На кой хрен столько средств тратится на все это?
– Да, Виктор, – вспомнил Полещук, – я сегодня заглянул в тот барак, что мы собирали в прошлом месяце – там расставляют столы с макетами каких-то объектов, на стенах – большие фотографии и схемы тоже каких-то сооружений. Это все явно для обучения действиям на каком-то объекте. Гляди, скоро и нас приведут в этот барак.
– Почему ты так считаешь?
– Ну, раз боевой подготовкой начали заниматься, то следующий этап – тренировка на карте, макетах, разъяснения, что мы должны делать.
– А ты, Володь, молоток! – похвалил Мельников. – Соображаешь. Я постараюсь попасть туда, посмотреть. Там же какие-то пояснительные надписи должны быть?
– Пока не было.
– Володя, твое мнение о наших ребятах? Все надежные?
Полещук задумался, даже на мгновение приостановился:
– Не могу так уверять… Взять хотя бы Понтина. Все жалеет, что не сбежал где-то по дороге, когда сюда везли. Мечтает о жизни в Америке.
– Что поделаешь, сейчас время такое, многие не хотят жить в Союзе. Ты же радио слушаешь, кстати, надо попросить новое питание к приемнику. Сам же видишь, что сняты запреты на выезд в любую страну. Мы же с тобой не знаем, кто у Понтина дома остался.
– Он как-то говорил об этом. Родители пьяницы, нормальной квартиры нет. Хотел после школы в институт поступить, по конкурсу не прошел. Говорит, слишком много блатных было.
– Наша задача – сообщить на Родину обо всех наших ребятах, находящихся здесь, а в остальном пусть они сами решают, где им жить. Главное – уцелеть, выжить. Чует мое сердце, не для забав выкупил нас Керим у духов. Мы ему нужны для кровавых дел. – После небольшой паузы Мельников предложил: – Пойдем к ребятам, до ужина время еще есть, поболтаем.
Они направились к противоположному крылу модуля. Ребята жили по три-четыре человека в комнате. У всех – одинаковые металлические кровати и тумбочки. Комнаты и длинный коридор убирали сами, по очереди.
Они после работы уже успели умыться и, переодевшись в джинсовые брюки и легкие рубашки с коротким рукавом – все это недавно им выдали, – толпились в ожидании ужина у входа в модуль. Уставшие, они редко шутили, кое-кто молча курил, другие – кто стоял, а кто сидел на камнях, валявшихся недалеко от входа.
Ващук стоял на ступеньках, ведущих к дверям, увидев Мельникова и Полещука, сделал несколько шагов им навстречу:
– Оказывается, не я один видел русских, живущих в отдельной зоне, а и Валера Стадник, Коля Баранов, Костя Примаков. Скажите, ребята, видели их?
Послышалось несколько голосов:
– Я видел, как они прогуливались…
– А я – когда они сидели на камнях у кустарника, недалеко от заграждения.
– Я тоже видел, – громче всех сказал Куренев, голубоглазый, веснушчатый парень. Он припадал на правую ногу: при ранении у него было повреждено сухожилие, и парень был обречен на хромоту. – Я хотел подойти к ограждению, но охранник начал орать, из автомата целиться, пришлось отвалить, но я и в другом углу лагеря, в самом конце четвертого полигона, где какие-то пакгаузы стоят, видел людей, они, так же как и наши, за колючкой содержатся.
Куренев был длинным, худым, ранее он служил наводчиком орудия.
Мельников уже знал, что Александр Куренев попал в плен по своей оплошности, когда, никого не предупредив, пошел к горному ручью воды набрать. Там его и схватили душманы. Он попытался бежать, но из автомата с глушителем ранили в ногу, сунули в рот кляп, связали и, как он ни упирался, утащили.
– Не знаешь, кто они? – поинтересовался Мельников.
– Нет. Там тоже автоматчики стоят, близко не подпускают.
Мельников присел рядом с Понтиным.
– Что молчишь, Олег? Устал?
– Надоело все! Скорее бы отправили отсюда…
– В Союз же не отправят. Возьмут и куда-нибудь в Америку или в Африку запрут. Что тогда?
– А мне до лампочки, лишь бы дали возможность жить свободно.
– Чтобы жить по-человечески, надо деньги иметь. А где они?
– А я не претендую на дармовые. Перед армией слесарем работал, третий разряд имею. А работяги всюду нужны, в любой стране, при любом режиме. Так что меня это не пугает. Себе на хлеб всегда заработаю.
– Я вижу, тебя домой не тянет?
Понтин посмотрел на Мельникова. И печаль, и злость, и боль – все можно было прочитать в его голубых глазах:
– Домой, спрашиваешь? А что такое дом? По-моему, это в первую очередь родные и близкие тебе люди, которые болеют за тебя, а ты – за них. А что у меня дома? Жилья нет, отец и мать, да еще и я занимаем ба-альшую жилплощадь – двадцать один квадратный метр – комнату в четырехкомнатной квартире, где живут, кроме нас, еще две семьи. Кухня – девять метров, ванная, туалет – и все это на три семьи. Батя сначала цеплялся зубами за жизнь, но потом сломался – запил, стал алкашом. Мать билась, билась как рыба об лед и тоже спилась. Теперь им хорошо. С утра пустые бутылки по кустам стреляют, к вечеру сдадут эту тару и чернила купят. Глушанут и кайфуют, затем ругаются, дерутся. А на следующий день – все сначала. Что я ни делал: и просил, и умолял, и ругался, даже из дому уходил – все бесполезно. Они просто больные люди, а лечить у нас не умеют. Сжался я в комок, цель перед собой поставил – как можно лучше школу окончить, в институт поступить… – Понтин грустно улыбнулся: – А знаешь, капитан, я чуть школу с медалью не окончил. Сдавал последний экзамен по физике. Учительница с мухами была. На консультации перед экзаменами я немного поспорил с ней. Она мне и говорит: «Посмотрю я, Понтин, как ты во время экзамена будешь хорохориться. Если не извинишься в оставшиеся два дня, уверена, что хорошей, не говоря уже об отличной, оценки тебе не видать». Ребята из класса меня уговаривали: «Извинись, Понтин!» А в чем мне виниться? Я же не хамил ей. Спор-то деловой был. Я не пошел. А на экзамене, когда вытащил билет и увидел, что отвечать на все вопросы могу без подготовки, совсем успокоился. Начал отвечать – перебивает, вопросы подкидывает, а я и на них отвечаю. Давай она мне подбрасывать вопросики совсем не по теме – отвечаю. Ребята, которые готовились к ответу, затаили дыхание. Видят, что она пытается утопить меня. Я не выдержал, правда, и говорю, что, мол, не по-педагогически поступаете, в боксе это называется удар ниже пояса. А она мне: «Я, Понтин, не хулиган на ринге. Ты просто плохо к экзамену подготовился, поэтому я тебе „удовлетворительно“ ставлю. И то с большой натяжкой это делаю, учитывая, что ты учился неплохо».
Ляснула моя медаль. Ладно, думаю, поступлю в институт и без медали. Знания в объеме школы хорошие. Физичка у меня своей вшивой «тройкой» их не отняла. Подал документы в институт. А там, оказывается, конкурс не абитуриентов, а их родителей. Кто из них повыше, и побольше получает. Недобрал я полбалла, вернее, с этим баллом часть ребят прошла, а четыре человека, в том числе и я, – фигу. Пошел работать на завод слесарем. Неплохо у меня получалось, стал по квартире зондировать. Ан нет. По шесть метров на душу есть – сиди и не рыпайся. Конечно, шесть метров – это не два квадрата, которые на кладбище отводятся, но я дома себя не лучшим образом чувствовал. Хотел было завербоваться, уехать куда-нибудь, а здесь раз – и в армию, потом – Афган. Правда, как ни странно, человеком себя почувствовал. Кланяться хоть и надо, но пулям, да и стоять на коленях или ползать на животе не от унижения надо было.
Понтин помолчал, а затем тяжело вздохнул:
– А ты, капитан, говоришь – дом.
– Ну, а родителей не жалко?
– Жалко. Если бы нашел место, где смог себя и их прокормить, забрал бы. Может, на новом месте и не пили бы, снова людьми стали…
Мельников с состраданием смотрел на Понтина: «Ему только чуть больше двадцати, а как он устал от нашей жизни! Нет, такой не продаст. Уехать в другую страну может, а продать товарища – нет».
А Понтин вдруг сказал:
– Меня Анохин все прощупывал, вербовал в стукачи. Говорил: «Ты, Олег, хорошо понимаешь, что назад в Союз дороги нет. Но запомни, право жить на Западе надо заработать, причем там надо и деньги иметь, без них – ты не человек. Здесь, в Центре – это он так наш лагерь называет, – есть разные люди. Некоторые из них подбивают других к побегу, распространяют всякие слухи, хотят навредить нам. Если ты окажешь помощь, то можешь рассчитывать на большое вознаграждение. Поможем мы тебе хорошо устроиться, когда выполним свою миссию, и ты переедешь в любую, какую захочешь, страну».
– Ну и что ты ответил?
– Я ему сказал все, что думаю. То, что у меня нет желания возвращаться в Союз, – это да, но чтобы быть стукачом – извините, подвиньтесь. Такое занятие не по мне.
– А он что?
– Похвалил за откровенность и говорит: «Я не имел в виду информацию о наших соотечественниках». Он хитрый, дьявол. Понял, что обижает меня своим предложением, и давай лавировать: «Я, – говорит, – имею в виду людей из других стран. Что нам с тобой их жалеть? Главное – о себе побеспокоиться. Ты вот говоришь, что в школе усиленно английский язык изучал. Это хорошо. Без знания английского будет тяжело. Я тебя приставлю к одному американцу. Ты сможешь получить по языку прекрасную практику и с ним поближе сойтись. Он журналист с хорошим положением в США. Не вечно же он здесь будет, может, и в Америку вместе поедете. Поможет, если что».
– Ну, и что ты ответил?
– Хотел отказаться, стал прикидывать, как это поделикатней сделать, а Анохин воспринял это как колебания и дал время подумать пару дней.
– Когда ты должен дать ответ?
– Сегодня после ужина.
Мельников чуть придвинулся к Понтину:
– А что, если тебе принять его предложение? Понимаешь, Олег, никто не знает, для чего нас здесь держат.
– Да и мы вот с ребятами голову ломаем – на кой хрен мы Кериму?
– Я и говорю, мы же не знаем их целей, а без этого нет возможности принять решение, что нам делать. Поэтому подумай, может, есть смысл тебе согласиться. Сделать это ради нас всех. Неважно, кого и куда потом занесет судьба. Все мы скреплены кровью наших друзей и, где бы ни были, обязаны помнить друг друга.
– Да что ты меня уговариваешь, капитан, я все прекрасно понимаю. Сегодня же дам согласие, а потом поживем – увидим.
– Ребятам ты рассказывал об этом?
– Нет. Я же понимаю – чем меньше людей знает, тем лучше.
– Я подожду тебя здесь. Постарайся выяснить, что за американца имеет в виду Анохин.
– Лады. Но я могу зайти к тебе в комнату…
– Не стоит. Кто знает, может, Анохин устроит за тобой слежку, а ты от него – прямо ко мне. Соображаешь? А если я здесь буду, рядом с ребятами, то никаких подозрений у них не возникнет.
– Лады, – снова повторил это странное слово Олег и поднялся. – Ну что, пошли на ужин? Пожалуй, самый раз, да и жрать охота.
Другие ребята, увлеченные разговорами, не обращали внимания на Мельникова и Понтина. Мельников поднялся и громко сказал:
– Ну что, мужики, в атаку на столовую!
Все гурьбой двинулись к столовой.
После ужина Мельников зашел в свою комнату, но вскоре присоединился к парням, которые, как обычно вечером, собрались у входа в свой барак.
В этот вечер настроение у ребят было неплохое, поэтому нашлось место и для шутки. Куренев, стараясь не допустить, чтобы Левченко, сержант с Украины, начал шутить по поводу его веснушек, сам перешел в атаку на друга.
– Лень, а Лень, а правда, что на Украине ты ел сало только в шоколаде?
– А что тут странного? – невозмутимо отвечал Левченко. – Сало – як сало.
– Лень, а Лень! – не унимался Куренев. – Лень, а хочешь расскажу анекдот про хохла?
– Давай, давай, я сегодня добрый.
– Поел хорошо, что ли?
– Ага.
– А не обидишься?
– Да ни, на таких, як ты, не обижаются.
– Ну, тогда слушай. Входит в купе молодая симпатичная дама. А там уже на диване лежит амбал, понимаешь, Лень, точь-в-точь как ты, притом хохол. Лежит без обуви, в носках, и газету читает. На даму даже не взглянул. Ну, а носки у него издают запах не очень свежий. Дамочка покрутила носиком: «Скажите, молодой человек, вы носки-то хоть меняете?» А он ей, не отрываясь от газеты: «Тильки на сало…»
Все захохотали, а Левченко только чуть-чуть улыбнулся. Он всегда старался быть сдержанным:
– Ты, Куренев, напоминаешь мне одного мужика. Тот тоже был весь в веснушках. Смотри, чтобы и с тобой такого же не случилось, как с ним.
– А что с ним случилось? – поинтересовался Куренев.
Ребята притихли, ожидая пояснений, Левченко взглянул на Куренева, затем перевел глаза на свои огромные кулаки и ответил:
– А я ему все веснушки перетасовал.
Все смеялись, а Мельников встал и, словно разминая ноги, пошел вдоль модуля. Он увидел приближавшегося Понтина.
– Ну что, Олег? Встретился?
– Да, я согласился.
– А кто американец?
– Не знаю. Анохин назвал только фамилию – Эванс.
Глава 20
Эдвард, связанный по рукам и ногам, с темной повязкой на глазах, оказался на ребристом, покрытом резиновым ковриком полу. Ошеломленный, он не сразу понял, что произошло. На нем сидели двое, и Эдвард, стараясь приподнять голову, чтобы не поранить лицо, требовал объяснить в чем дело. Правда, смятение прошло довольно скоро. До него дошло: он схвачен, и конечно террористами.
По тому, как часто стучали колеса на стыках и мелких ямах, по тряске Эдвард понял, что машина несется на большой скорости. Наконец сидевшие на нем убедились, что пленник не сопротивляется, и отпустили. Ему стало легче. Он перевел дыхание и теперь все силы тратил на то, чтобы удержать голову на расстоянии от пола, но с каждой минутой делать это становилось все труднее и труднее, мышцы шеи от постоянного напряжения уже не выдерживали, и Эдвард часто больно ударялся головой о пол.
К счастью, ехали недолго – минут пятнадцать-двадцать.
Эдвард почувствовал, как машина сбавила ход, сделала несколько поворотов и остановилась. Кто-то развязал ему ноги, и он услышал команду:
– Выходи, американец, и не трепыхайся, а то прикончу!
«Тот же голос, что и в момент захвата», – подумалось Эдварду. Его держали под руки двое, подвели к какой-то лестнице. Все тот же голос предупредил:
– Сейчас будем спускаться по ступенькам вниз.
Эдвард насчитал девять ступеней, затем после поворота – одиннадцать. Сделав несколько шагов, скорее всего по площадке, он опять начал спускаться вниз. Насчитал еще двадцать две ступени. Потом сделали несколько десятков шагов по гулкому и ровному, вероятнее всего бетонному, полу и остановились. Послышался лязг металла, и его повели дальше. По тому, что его подтолкнули вперед, понял, что прошли в какую-то дверь. Когда сняли с его глаз повязку, первое, что он увидел при свете тусклой электролампочки, – это помещение с каменными стенами, сводчатый, тоже каменный или бетонный потолок. Рядом стояли трое. Один из них обыскал Эдварда. Достал из кармана документы, деньги и о ужас! – пакет с донесениями бейрутского агента.
Эдвард совсем забыл о нем. Он покрылся холодным потом. Достаточно прочитать, что там написано, и станет ясно, кто перед ними. Эдвард даже не обратил внимания, что к нему подошел еще один мужчина и, развязав руки, подтолкнул к узким металлическим дверям. Он машинально сделал несколько шагов и оказался в другом небольшом помещении. Сзади послышался металлический лязг, и не успел Эдвард обернуться, как дверь захлопнулась. Он услышал звук запирающихся замка и засова, после чего наступила тишина.
Эдвард огляделся: комната не более пяти – шести квадратных метров. При свете лампочки, встроенной в потолок и прикрытой металлической решеткой, он увидел прикрытые грязным байковым одеялом сколоченные из грубых досок нары. Слева от нар – пластмассовое ведерко, о предназначении которого нетрудно догадаться. Еще левее, недалеко от двери, на бетонном выступе – металлический чайник и алюминиевая кружка. Дверь – некрашеная, ржавая. В центре ее на высоте полутора метров – небольшое круглое отверстие, закрытое задвижкой снаружи.
Еще раз оглядев помещение, Эдвард неожиданно горько улыбнулся: «Приехал! Как же они меня взяли? Кто они? Знают ли, кто я? – он прошел к нарам и сел. – Жестко, а сколько ночей придется лежать на них, одному Всевышнему известно».
Попытался проанализировать ситуацию, но мысли путались, перескакивали, и он, с досадой стукнув кулаком по нарам, завалился на них и тупо уставился глазами в потолок. Он был уничтожен: его, опытного разведчика, взяли как цыпленка! И еще как! Прямо с секретными материалами – самым лучшим доказательством, свидетельствующим о том, кто он!
Эдвард словно от невыносимой боли застонал.
Постепенно он успокоился, на смену возбужденности и тревоге пришла апатия. Он то ли забылся, то ли задремал.
Пришел в себя от лязга запоров. Эдвард даже не успел сесть – дверь отворилась, и в камеру вошли трое. Один, держа в руках наручники, молча кивнул, чтобы Эдвард протянул руки. Эдвард также молча вытянул вперед руки, и наручники защелкнулись на запястьях.
Второй мужчина указал рукой на дверь. Эдвард направился к выходу.
Теперь он шел по коридору и по звуку шагов, количеству ступеней понял, что идет по уже знакомому маршруту.
На улице было темно, но Эдвард определил, что его вывели в большой двор, обнесенный высоким каменным забором.
Его провели вдоль здания, потом зашли в просторный, залитый ярким электрическим светом холл и остановились у глухой деревянной двери. Один из сопровождающих приоткрыл ее и что-то спросил. Ответа Эдвард не слышал, но дверь открылась, и он оказался в большом кабинете. Окна зашторены. Освещение – яркое. Напротив входа, чуть левее, у окна – большой двухтумбовый стол, за ним в мягком кресле – одетый в темный костюм с галстуком мужчина. Ему – около пятидесяти. Круглое, полное лицо, большой мясистый нос, глаза неопределенного цвета, смотрят беспристрастно, хотя тщательно скрываемое любопытство Эдвард в них угадал.
Эдвард хорошо знал пушту, немного арабский, но хозяин кабинета заговорил с ним на чистом английском языке:
– Я не стану вас приветствовать здесь, потому что вы попали к нам не по своей воле и, значит, радости или хотя бы удовлетворения, естественно, не испытываете. Поэтому начну с того, что приглашу вас присаживаться.
Эдвард молча подошел к стулу и сел на мягкое, удобное сиденье. До стола было около двух метров, и это создавало психологическое неудобство. Эдварду, конечно, был знаком такой прием. Когда ведущий допрос удобно сидит за столом, а допрашиваемый – весь у него на виду, не зная, куда деть руки. У последнего такая ситуация вызывает чувство дискомфорта, которое нередко выбивает из колеи. Хозяин кабинета сразу перешел к делу:
– Ваша фамилия?
Эдвард решил несколько потянуть, для того чтобы понять, с кем имеет дело. Поэтому спросил:
– Могу ли я узнать, кому понадобилось так бесцеремонно обходиться с подданным иностранного государства, хватать его и бросать в подземелье?
– Вы находитесь в организации, ведущей борьбу за новый порядок на всей планете. Вы оказались в наших руках неслучайно. Мы сразу же обратили на вас внимание и после ваших встреч с профессором Кресом решили, что настало время познакомиться с вами поближе. Для дальнейшего разговора нам надо представиться друг другу. Я – Мухаммед Мирех, политический руководитель арабского отделения нашей международной организации. Хочу услышать, кто вы.
Эдвард понимал, что нет смысла молчать.
– Я – Эдвард Эванс, журналист из Соединенных Штатов Америки. Прибыл в этот регион по заданию редакции для сбора материала об аномальных явлениях, астрологии и уфологии.
– Да, да, мы уже успели убедиться в ваших интересах, – глаза Миреха впились в лицо Эдварда. Он искал признаки растерянности, испуга.
Мозг у разведчика работал четко. Глаза хоть и не смотрели на Миреха, но фиксировали все, даже мелочи. Перед Мирехом нет ни бумаги, ни блокнота, а ведь каждое слово пленника, несомненно, важно ему. Ясно, идет магнитофонная, а может, и телевизионная запись.
«Надо следить за каждым словом, главное – не запутаться».
– Кому информацию подготовили? – спросил Мирех.
«О, черт, – догадался Эдвард, – он же меня за агента принимает. Считает, что я вез подготовленную информацию своему хозяину. А что? Может, рискнуть? Хотя, стоп, Эдвард, им же ничего не стоит почерк исследовать, и станет ясно, что писал не я».
– Вы ошибаетесь, господин Мирех, я не готовил никакой информации. Те бумаги, которые вы обнаружили, дал мне какой-то палестинец, когда я, проводив свою даму в номер, направлялся к выходу, чтобы сесть в автомашину и ехать в посольство. Теперь мне ясно, что этого человека наверняка вы мне подставили. Не скрою, я успел пробежать текст. Все, что там сообщается, меня как журналиста, естественно, заинтересовало.
– Считаете нас глупцами? Скажу только одно: вы были под постоянным контролем. Каждый ваш шаг нам был известен. Не надо выкручиваться, Эванс. Никуда не денетесь, расколетесь. Времени впереди много, к тому же, поверьте, у нас есть прекрасные возможности заставить вас говорить правду, – при этих словах Мирех зловеще улыбнулся. – Надеюсь, вы не станете принуждать нас прибегать к этому. Идите, подумайте как следует.
Мирех нажал кнопку в стене у окна, вызвал охрану.
Вошли двое и повели Эдварда обратно в камеру. Там с него сняли наручники, лязгнули запоры на дверях, и он остался один. Подошел к чайнику – вода была. Налил полкружки, выпил, чувствуя неприятный привкус, затем сел на нары и задумался: «Итак, я в руках террористов. Кто они? Какое течение представляют? Версия, что информацию передал неизвестный мне человек, их, конечно, не устраивает, но буду держаться ее. – Горько улыбнулся: – Пытками угрожает, идиот. От них, конечно, всего можно ожидать».
Вдруг погас свет. Эдвард оказался в полной темноте.
«Для чего это им? – подумал Эдвард. – Обычно за арестованным следят день и ночь, а тут делай с собой что хочешь. Уверены на все сто, что я не стану вешаться. Они правы, черт возьми, меня пока еще не тянет на тот свет».
В этот момент вспыхнул свет, он казался настолько ярким, что Эдвард на минуту закрыл глаза. И тут в камеру вошли двое. Они жестами приказали выходить. Эдвард вышел и, сделав несколько шагов, увидел в дальнем конце коридора Миреха. Тот стоял у открытой двери:
– Прошу сюда, господин Эванс, – громко позвал он.
Эдвард оказался в хорошо освещенной комнате. Стены выкрашены в светлые тона. Окон, конечно же, нет, помещение находится глубоко в земле. В левом углу – письменный стол с креслом. У стола два стула. В правом углу кресло, похожее на зубоврачебное, у которого на стене на длинной ножке – лампа-рефлектор.
Мирех, впустив охранников, плотно прикрыл дверь и чуть подтолкнул пленника на середину помещения:
– Мы хотим вам разъяснить с помощью наглядных средств, к чему вы нас можете вынудить, если будете дурачить, уклоняться от правдивых ответов. Присядьте в это кресло.
Мирех подвел Эдварда к «зубоврачебному» креслу и помог ему сесть. Охранники в мгновение ока защелкнули на руках, а затем и ногах застежки, и Эдвард оказался прикованным к креслу. На шею надели петлю – теперь голова была прижата к спинке.
«О, черт! – подумал Эдвард. – Такие же кресла, только электрические, применяют в Штатах для смертной казни. – В душе возник не страх, а гнев. – Сволочи! Кого они хотят пытать? Меня – свободного гражданина свободной и могучей страны?!»
Не скрывая презрения, глядя в темные глаза Миреха, он сказал:
– Вот что, Мирех, меня вы этим не испугаете. Я знаю, что моя страна вам лично и вашим помощникам никогда не простит этого, и кара настигнет вас, где бы вы ни пытались спрятаться. Неужели вас ничему не научил печальный опыт Ирака?!
Мирех приблизился вплотную и, наклонившись к Эдварду, злобно прошипел:
– Заткнись, янки! Я вас всех ненавижу! Наплевать мне на тебя и твою страну. С тобой я сделаю все, что захочу. Кстати, никто о твоей смерти, американец, в твоей хваленой стране и не узнает. Эти стены ни ушей, ни глаз не имеют.
Он взглянул на одного из охранников:
– А ну, покажи ему инструменты, пусть увидит своими глазами, что его ждет!
Охранник взял чемодан, похожий на кейс, поставил его на стул и раскрыл. Мирех, холодно улыбаясь, взял в руки небольшие клещи:
– Вот этим мы вырвем тебе по одному все зубы, а вот этой штучкой – язык. А вот этим инструментом, когда его накалим, будем прожигать твое тело, а этими тисками – ломать кости пальцев и рук. А этой штучкой, – он взял в руки длинный заостренный штырь, – мы проткнем тебе тело и выколем глаза. Так что готовься, американец, к даче правдивых показаний или к смерти! Иди, подумай!
Эдварда развязали и, надев на заложенные за спину руки наручники, повели в камеру.
Эдвард вошел в каземат и, не оглядываясь, остановился, ожидая, когда снимут наручники. И вдруг страшной силы удар обрушился на его голову. Он зашатался, и тут же получил второй удар по голове. Эдвард упал около топчана, и охранники стали безжалостно, с какой-то звериной злобой избивать его ногами.
Эдвард потерял сознание, а когда пришел в себя, понял, что лежит на полу в луже крови. Наручников не было. С огромным трудом он поднялся и рухнул на топчан. В ушах стоял звон, малейшее движение вызывало нестерпимую боль. Он снова потерял сознание.
Трудно сказать, сколько прошло времени, а когда сознание вернулось, он услышал стон и никак не мог понять, кто это стонет. Прошло еще несколько минут, и Эдвард сообразил, что слышит свой собственный стон. Боясь пошевелиться, с трудом вспомнил, что с ним произошло.
«Думай, Эдвард! Для чего им надо было сразу же бить тебя?.. Первое – это, конечно, сломать психологически, напугать. А что второе?.. Второе – они торопятся… да, да, торопятся получить от меня сведения, интересующие их… Что их интересует? Стоп, а что, если они торопятся, потому что хотят найти моего источника? Набиль сообщает очень важную информацию, возможно, об их организациях или филиалах. Если они считают, что Набиль – это я, значит, имеют в руках или опасного предателя, или врага. Если же поверили мне, что источник не я, то пытаются, не теряя времени, выйти на Набиля. Но это у вас, господа террористы, не получится…»
Теперь, после этого бессмысленного, жестокого избиения, у Эдварда уже не было сомнений – он в руках террористов. Эдвард решил повернуться на бок, но не успел. В дверях послышался лязг металла, и, скосив глаза, он увидел, как в камеру входят трое. Один из них по-английски визгливо приказал:
– Встать!
Эдвард начал медленно подниматься, но сильнейшая боль в боку сковала все его тело. Сжав зубы, Эдвард с огромным трудом, заставляя себя не стонать, встал на ноги. Притронулся рукой к губам и пальцами ощутил пустоту.
«Выбили зубы, звери», – подумал он, а пришедшие подхватили его под руки, даже не надевая наручников, повели по длинному коридору.
Чем дальше шагал Эдвард, тем больше понимал: его ведут в ту же комнату, где стоит зловещее кресло. Его будут снова избивать и пытать.
От этой догадки Эдвард непроизвольно замедлил шаг, но его грубо и бесцеремонно толкали вперед.
У открытых дверей комнаты стоял Мирех. Он улыбался.
Эдварда подвели к креслу, накрепко пристегнули руки и ноги, набросили на шею ремень. Мужчина поставил на табуретку тот же похожий на кейс чемодан, с содержимым которого Эдвард был уже знаком, и лениво, не торопясь, начал его открывать.
Эдвард словно завороженный смотрел на чемодан, не в силах оторвать от него взгляд.
Мирех будничным голосом негромко сказал:
– А теперь, американец, мы будем убеждать тебя нашими методами. Прежде чем перейти к делу, я в последний раз спрашиваю тебя: будешь говорить правду?
– Я сказал вам все, что знал, – еле размыкая запекшиеся кровью, распухшие и от этого ставшие огромными губы, ответил Эдвард.
Послышался какой-то шум. Эдвард увидел большую газовую горелку. На ее огне один из мужчин нагревал какой-то штырь. На глазах он разогрелся до красноты, и мужчина, ухмыляясь, молча поднес штырь, излучающий жар, к самому лицу:
– Ты готов, американец?!
К креслу подошел Мирех:
– Эванс, мы шутить не намерены.
Эдвард смотрел на еще одного палача, который держал возле его руки длинные иголки:
«Готовится загнать их мне под ногти», – как-то отрешенно подумал Эдвард, и вдруг, словно от электрического тока, его глаза расширились и округлились. Он смотрел в сторону двери. Там в элегантном светлом костюме, с красивым цветком на лацкане стояла… Глория! Она улыбалась:
– Эдвард, тебе ничего не стоит спасти свою жизнь, – произнесла она. – Скажи правду, и ты не погибнешь!
Эдвард хотел что-то сказать, но губы не разжимались. Он застонал и потерял сознание.