Текст книги "Повести и рассказы"

Автор книги: Николай Байков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

– Охо-хо, дивная собачка, что телок, ей-богу, телок, в зубы не попадайся! Видать, стая на нее навалилась, ты и пальнул? – спросил старик у чабана, но тот промолчал, по-прежнему сидел неподвижно. – В одиночку аль на пару волкам ее не побороть, не-е... Не побороть! Она и больше осилит, а вот стаю... растерзали бы собачку. Они зимой с голоду лютые. Летом же волк овцу боится обидеть – ну как царапнет его копытцем! Пропадет тогда волчина, от жары заведется в царапине червь, и сгниет он заживо. Зато об эту пору... Охо-хо... А все ж хоть и разная конструкция, да не совсем. Это со змеюкой совсем разная, а тут и сердечко есть, и кровушка красная, и легкими дышит. Может, ей укольчик какой сделать, чтоб силенок поприбавилось со смертушкой сладить, а, девонька?

– Есть у меня кофеин...

– Вот и ладно! – обрадовался старик и снова обратился к чабану: – Собачке легче станет от укольчика, глядишь, доживет до врача. Укольчик... оно пользительно. По себе не скажу, не знаю, не испытал – не берет пока хворобина, я моторный, болестям за мной не угнаться. А старуха прихварывает, покряхтит, покряхтит, то за поясницу, то за сердце хватается. Ну, когда невмоготу, кличем нашу голубушку, врача участкового. Укольчик, другой – и закрутится старуха по дому, все в руках горит!

Старик дробненько рассмеялся, прикрывая ладонью рот, качал головой; видимо припомнив нечто потешное про свою старуху, совсем зашелся в смехе, аж слезы выступили. Вытирая кулаками глаза, он радостно всем сообщил:

– Смолоду она у меня юла-юлой, и-их, дым коромыслом в доме. А я нет, я степенный был. Куда там, расшевелила, разогнала, с тех пор не могу остановиться. В иной раз, жалеючи, скажешь: «Мать, а мать, присядь, передохни». Отмахнется, как от назойливой мухи: «Помрем, тогда передыхать будем. Наших делов за нас никто не переделает».

Под его затейливый говорок Тоня на печке прокипятила шприц, из ампулы набрала лекарства и замешкалась – куда колоть? Уж так, наверное, был устроен старик, что знал все, даже куда колоть собаку, – он сказал в полной уверенности:

– Коли под лопатку, тут ближей до сердца. – Он раздвинул шерсть: – Во-во, сюда давай.

Собака никак не среагировала на укол – не шевельнулась, ни один мускул не дрогнул. Старик опять пригладил ее холку:

– Потерпи, милая, потерпи, скоро полегчает. Моя старуха тоже не сразу очухивается...

Внезапно плавное движение домика прекратилось. Путники, озабоченные хлопотами о собаке, поначалу восприняли это спокойно, но потом почти все одновременно взглянули в оконце, и старик ахнул: «Мать честная, снег пошел!» Потапов с телогрейкой в руках выскочил наружу. Обеспокоенный Лепилин открыл дверь и встал в проеме, из-за его плеч выглядывали и директор, и старик, и Димка Пирожков. Лишь чабан Ташеев и Тоня не тронулись с места.

В блеклом рассвете – куда ни глянь – падал и падал крупный лохматый снег, и за его шевелящейся завесой исчезла степь, исчезла дорога, а трактор, хоть и близко он, едва угадывался в неясной темной глыбе.

По-разному отнеслись к снегопаду путники. Старик присел, просунул руку возле бедра Лепилина и ловил крупные снежинки, с радостным удивлением смотрел, как тают они на ладони:

– Ишь ты, снежок-то богатый... Это ничего, это... по весне растает, и землице польза великая, глядишь, хлебушко уродится, – бормотал он, разглядывая капли.

А Димка Пирожков подумал о Лешке Копытине: «Как же он жену будет встречать? До станции болыше ста километров, не добраться в непогоду... Помается Любанька, сидя на чемоданах...»

Привычно озаботился директор совхоза – о подвозе кормов на фермы, о доставке стройматериалов и о многом другом, чему наверняка помешает этакая хмарина. Хотя и приболел, хотя и ехал Глушаков с просьбой освободить от беспокойной должности, однако не был уверен, что учтут его обстоятельства. А раз так... он даже не пытался в мыслях своих откреститься от дел, которыми жил раньше.

Поначалу Лепилин отрешенно наблюдал за снегопадом – сыплет, ну и пусть сыплет. Но потом сообразил: если разыграется буран, и надолго, – может опоздать он в райцентр; подождет, подождет Вязников и обойдется без него, Лепилина. Поэтому забеспокоился он, каждая секунда остановки казалась ему попусту потерянным временем.

– Долго еще будем стоять? Ехать надо, быстрее ехать, – сказал Лепилин и уже хотел бежать к трактору, но из снегопада вынырнул Потапов. Перед дверью тот стряхнул снег с плеч.

– Плохо дело, дороги не видно. Я прошел вперед, поискать отметины. Куда там... Через десяток метров – как в яму попадаешь. Еле назад вернулся... Посоветуемся, Сергей Иванович? – обратился тракторист к директору совхоза.

Глушаков неторопливо вернулся в свой угол, прилег на лавку, покряхтел, прилаживаясь поудобней, и пробурчал:

– Посоветуемся... Какой я советчик, недавно здесь обитаю, а ты... ты же вырос тут, тебе и решать. Если не уверен, если не сообразишь, как положено, вон, к Ташееву обратись. Уж он-то все степные причуды изучил. Аманжол, скажи-ка Потапову насчет дороги, что делать будем, а?

За все это время в фигуре чабана не произошло никаких изменений: сидел он истуканом, а руки с малахаем стиснул коленями, и неизвестно – слышал ли разговор о разыгравшейся непогоде, взволновала ли непредвиденная остановка. Застыло темное широкоскулое его лицо, иссеченное глубокими бороздами морщин, глаза закрыты. Потапов подошел к нему, положил руку на плечо, потряс: «Аманжол, Аманжол, очнись!»

– Не сплю, слышал я, – почти не двигая губами, выдохнул Ташеев, но глаз не открыл.

– Лучше нам стоять на месте, – сказал Потапов. – Мы сейчас на полпути к Смайловке. Если поедем вперед или назад – запросто проскочим мимо! Переждать надо, и горючее сэконоим.

На полу волкодав подал признаки жизни: проскулил тонко, с хрипотцой, задвигал лапами, поднял забинтованную голову и, обессиленный, уронил ее. Чабан бросился к собаке – оглаживая, удерживал, чтобы не билась она; склонившись почти к уху собаки, Ташеев что-то быстро говорил по-казахски, умоляющие слова, казалось, дошли до Самолета – притих он, только по неподвижному телу пробегала судорога и в лад с ней вздрагивали лапы.

Ташеев выпрямился и встал лицом к лицу с Потаповым, от прежней его отрешенности не осталось и следа: махал руками, левая щека дергалась, полностью закрывая и без того узкую прорезь век, а на правой стороне застыл широко открытый яростный глаз.

– Буран долго будет, – прохрипел чабан, и Потапов отшатнулся от такой исступленности. – День будет, три будет, еще будет, дорогу занесет – куда поедешь? На месте мерзнуть будем? Самолет помирать будет? Нельзя в степи стоять, ехать надо!

– Мне что, – растерялся тракторист, – ехать, не ехать... Лишь бы не свалиться куда-нибудь, впереди ведь река, у нее возле Каменки берега крутые, если свалимся, то – в лепешку…

– Ну-у, так уж и в лепешку! – директор коротко хохотнул, в груди у него тяжко хлюпнуло и разразилось кашлем – долгим, с надрывом. Отдышавшись, он сказал примирительно: – Действительно, когда эта непогода кончится – неизвестно. Лучше ехать, авось наткнемся на жилье.

– Трактор – не лошадь, которая не заплутает в степи. Чуть рыскнул в сторону, чуть колдобинка подвернулась, враз собьешься с направления, – рассуждал Потапов. – А горючее сожжем? Вовсе закукарекаешь!

– Я тебе лошадью буду, хорошей лошадью буду! – разгорячился чабан. – Давай веревку, длинную надо!

– Это еще зачем? – удивился директор, а Потапов аж хмыкнул.

– На пояс привяжу веревку, другой конец в трактор на руку бери... Я – впереди, натянулась веревка – тормози трактор, дергается веревка – ехать можно!

– Ишь ты, толково придумал. Вроде бы должно получиться‚– сказал уважительно тракторист и выскочил в дверь, в снегопад, а Ташеев нахлобучил малахай, надел патронташ.

Вернулся Потапов с мотком, одним концом веревки он плотно перепоясал чабана, другой конец захлестнул петлей у себя на запястье. Оба спрыгнули вниз и исчезли за плотной колышущейся стеной снегопада.

Все произошло так стремительно, что ошеломленные путники едва успели сообразить, что к чему. Старик бочком вертанулся возле двери, может, тоже хотел спрыгнуть или иное пришло на ум, но он от восторга присел враскорячку, привычно шлепнул себя по ляжкам:

– Ах ты, мать честная, елки гороховые! Недалеко и до беды, степь... она с виду гладкая да безопасная. Без этого... снежища и то боязно идти, а тут валит и закруживает. Ясное дело – степь, с ней шутки и геройство не выказывай. Жене своей – сколько хошь выказывай...

Изливался бы старик еще долго, видно, обитала в нем потребность делиться теми мыслями и чувствами, что переполняли его непоседливое сердце и любопытную головушку, но тут дернулся домик на полозьях, и старик, едва не повалившись на печурку, поспешил на свое место.

Трактор двигался медленно, часто останавливался. От постоянных рывков путники чувствовали себя прескверно, однако никто не выразил неудовольствия, понимая, что им еще повезло – сидят в тепле. А вот Ташееву, идущему поводырем по степи, и трактористам в холодной кабине – довольно-таки несладко.

Снег шел и шел, словно прорвались хляби небесные. Скоро снежинки помельчали, падали уже не отвесно, а постепенно убыстряли полет – их путь искривлялся, закручивался в тугие широкие струи. Первый порыв ветра хлестанул по стене домика, и тот желчно скрипнул под ударом. Разом взорвалась шуршавшая белая тишина свистом, воем, глухим грозным гулом, и стремительные шлепки снежных зарядов содрогали еле передвигавшийся тракторный поезд.

Глава седьмая

Долго набухал циклон среди безмолвной ледяной пустыни: ее холодом и ее силой, множеством снежинок, не успевших упасть и вовлеченных в гигантский воздушный водоворот. Наконец Арктика выбросила циклон из недр своих, и он тысячекилометровым фронтом ворвался на материк. Перед ним стремительно двигалась стужа, и вымороженный воздух звенел сухими льдинками, стыла и потрескивала тайга, лопались камни, покрываясь трещинами. После нескольких дней прозрачного затишья опускалась низкая хмара и беспорядочно кружил снег.

Ударился циклон об Уральские горы и разделился – меньшая его часть перевалила через хребет, а основная масса, скользя вдоль преграды, ринулась вниз, в степи.

Неистовая непогода быстро меняет облик земли: под снегом скрывались дороги, замерзшие реки и озера, вровень с крышами домов вырастали сугробы. Словно несет с собой циклон память о ледяной пустыне и стремится обратить в нее все, что ни встретится на пути; нет в нем жалости к жизни – ни к людским жилищам, ни к одинокому путнику, ни к зверью, попрятавшемуся в норы...

С первыми снежинками, бесшумно упавшими за стенами дома, бабка Анна проснулась, будто кто толкнул. Она полежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, почему вдруг так по-нехорошему заныло сердце и стеснило в груди.

Повернувшись на бок, бабка Анна посмотрела в окно: хмурый рассвет шевелился, как живой. «Снег пошел!» – обмерла бабка и по лесенке-приставке слезла с печи, торопливо сунула. ноги в разношенные старые валенки и приникла к стеклу.

Снег валил и валил – тихо, густо, за ним не видно домов напротив через улицу. Заслезились глаза у бабки Анны – то ли от напряжения, то ли от тревоги за Петра, угодившего на тракторе в этакую круговерть. Знала она, ох знала, каково теперь ему, сердешному, в степи – и сбиться с дороги может, и трактор поломаться тоже может, а где взять подмогу, кто обогреет?.. Концом платка бабка Анна вытерла слезы, привычно глянула в угол – темно еще там, и на иконке ничего не разберешь, но она зашептала невнятно: просила богородицу оградить сына от напасти, послать ему знак, коли заблудится, обогреть, если заледенит мороз.

Беззвучно отхлипалась бабка Анна, вроде и полегчало на душе. Прислушалась она – из-за перегородки не доносится обычная колгота: «Неужто Нюрка с ребятней смоталась?» Ухом приложилась бабка к строганым доскам. Тишина. Но вдруг раздался пронзительный крик Сашки: «Маманя!» Бабка Анна отпрянула от перегородки. Захныкала и средненькая, Томка. Они ревели в два голоса, а бабка забеспокоилась – тянет ее посмотреть, что же там приключилось у внучат, и боится невестки – ну как обругает и выгонит. А рев не прекращался, и это словно ножом по сердцу бабке Анне. Не вытерпела она – до обид ли, раз началось столпотворение; засуетилась, одеваясь; в затасканной телогрейке и вязаном платке выбралась на улицу.

Снег уже не падал хлопьями, а крутил мелкой колючей крупкой. Присыпало тропинку, под окнами росла суметь. Холодный ветер сек лицо, и бабка Анна, укрываясь, сдвинула платок аж на глаза. Почти ничего не видя перед собой, она добралась до крыльца второй половины дома, на терраске веником обмела валенки, постояла у двери.

В кои-то веки решившись прийти к неласковой невестке, бабка Анна ни о чем не помышляла, кроме одного – взглянуть хоть одним глазком на внучат и – назад, притаиться в своем закутке. А как встретит Нюрка, какими словами ошпарит– вроде и не страшно, собака лает – ветер носит, уж больнее, чем раньше бывало, не поранит она исстрадавшееся бабкино сердце, за долгую жизнь научившееся терпению.

Укрепившись духом, бабка Анна вошла в темную прихожую, пошарила руками, отыскивая дверную скобу, и потянула ее на себя. Тяжелая дверь, скрипучая, а порог – высок. Перебираясь через него, подобрала бабка подол застиранной юбки. Невесомо, неслышно просеменила она по тесной кухоньке – прямо к ситцевой двернице, закрывающей вход в комнаты, осторожно отодвинула ее – до щелочки – и заглянула.

Нюрка неподвижно сидела за столом и смотрела в окно. Бабка видела лишь ее застывшую спину, потерянно поникшие плечи и руки, безвольно уроненные, как плети, на скатерть. Сашка, наревевшись, приладился рядышком. Ладонями размазывая по щекам слезы, он исподлобья зыркал на мать и глубоко, с хлипом, икал. Томка же уткнулась в материны колени, обхватила их ручонками. Меньшенькая, Любочка, стояла в кроватке и сосредоточенно сосала палец. Ничего-то она, дите еще неразумное, не понимала, но уже чувствовала своим крохотулечным сердечком, что приползла какая-то беда в семью; потому и не гулюкала, как обычно, не бегала по кроватке, не плаксивилась, просясь на пол.

Сашка первым заметил бабку. Не побежал он навстречу, хотя часто тайком гостевал у нее, а тронул мать за руку и сказал испуганно: «Маманя, бабушка пришла...» Испуг его понятен бабке Анне – доставалось Сашке шлепков, когда обнаруживала невестка, что побывал он на другой половине дома.

Не шелохнулась Нюрка, так и сидела пригвозднем, глядя в окно. Раньше какой только не видела ее бабка Анна: певуньей и хлопотуньей после свадьбы, усталой и озабоченной после работы и домашней колготы, последнее время чаще злой и истеричной, аж губы тряслись. Жила в крупном и ладном Нюркином теле беспокойная сила, стремившаяся все подчинить себе, все переиначить на свой, неведомый никому лад, словно не соглашалась она на ту судьбу, что определила ей жизнь, и рада бы переделать, а не знает – как. Непонятно это бабке Анне: дом у невестки – полная чаша, семья, да и Петр – статный мужик, ведь не из-под палки шла за него. А она, старуха, не помеха, лишь бы жилось им в достатке и как хочется. Не век же ей вековать, помрет скоро; иной раз ночью найдет дурман на бабку, уж просит она господа, чтобы прибрал к себе.

Сейчас не признавала она невестку, ишь, головы не повернула, может, копит злость, а потом накинется, как пес с цепи сорвется.

Любочка вынула пальчик изо рта, ладошкой ударила по спинке кроватки и требовательно заканючила: «Ма-а-а!» И опять никак не отреагировала Нюрка, будто все происходящее в данный момент не имело никакого значения.

От такой необычности ее поведения бабка Анна осмелела – направилась к детской кроватке, а сама нет-нет и посматривала на невестку, не дай бог та вскочит и наорет, еще и пристукнет, кто знает, что у нее на уме. Любочка с готовностью подняла ручонки. Бабка Анна подхватила внучку и прижала к истосковавшейся груди пухленькое тельце. Пахнуло на нее детским духом – родным, до потемнения в глазах, словно помолодела она и не внучку тетешкает, а собственного ребенка – Петяшу, Витюшу или Зину.

Любочка задергалась, вырываясь из объятий, – просится походить на полу. Вздохнула бабка Анна, не обиделась на внучку, спасибо ей хоть за подаренную секундочку счастья; этой секундочки старому человеку хватает надолго, много ли ему нужно, кроме ощущения того, что жил не бесплодно и корень его родительский не зачах, значит, исполнил он свой главный смысл на земле.

Прихватив пластмассовую дудочку, переваливаясь и косолапя, Любочка подбежала к Сашке, протянула ему игрушку. Бабка Анна шла следом – вдруг внучка споткнется и шлепнется. Сашка взял дудочку, два раза дунул и отдал сестренке. Любочка тоже старалась извлечь звук, но ничего не получилось. Тогда она, ни на кого не обращая внимания, сосредоточенно затопала вдоль стены – от двери к окну, дудочку не вынимала изо рта, тужилась, а раздавалось лишь шипение.

Бабка Анна искоса мельком посмотрела на невестку и поразилась выражению ее лица: с щек исчез румянец, побелевшие губы тряслись – будто шептала она, и жалобный взгляд, как у побитой собачонки, умолял о помощи. Испугавшись за нее, волновалась бабка Анна, начисто позабыв все обиды, которых Натерпелась за последний год. Не обидами живы люди, а добротой, отходчивостью, иначе каждый день будет черным, любая живая душа – ненавистна. И хотя давала себе зарок бабка Анна, что никогда ни о чем не спросит и не попросит невестку – в горьком одиночестве всякие мыслишки приходят на ум! – но сейчас ее потянуло приласкать и утешить.

– Приключилось-то что? – участливо сказала она, бочком придвигаясь к столу.

Нюрка вздохнула, будто не хватало раньше воздуха, ее взгляд потух – только на мгновение приоткрыл он отчаяние; не таким человеком была невестка, чтобы переживать на миру и выказывать свои страдания.

Бабка Анна скорее догадалась по движению непослушных губ о смысле ответа, чем услышала. Эти слова Нюрка произнесла тускло, как прошелестела, без той злости, которой прежде, разговаривая со свекровью, бывала она наполнена; будто сгинул тот бес, что сидел в ней, и стала она понятной со своей болью и заботой. Простая баба, задавленная предчувствием беды, сидела и горевала. Бабка Анна притворно строго накинулась на невестку:

– Да что же это ты загодя оплакиваешь? Эка невидаль – снег пошел. Тыщи раз шел, будто впервой Петяше, он небось степь исходил-изъездил вдоль и поперек. А может, и не уехал он, – вдруг сообразила бабка Анна. – Вчера не уехал и сегодня не смог. Может, сидит Петяша в гараже, и ничего страшного нет. Чем убиваться раньше-раннего, сбегала бы и разузнала...

Убеждала она Нюрку, у самой веры поприбавилось, что обманулась, когда с рассветом почуяло ее сердце несчастье. Но в одиночку оно, несчастье, не ходит – знала это бабка Анна; видать, взаправду худо сыну, если близкие забедовали в одночасье.

А Нюрке бабкины слова – как соломинка утопающему или глоток воды в жарынь: приободрилась, заблестели померкшие было глаза. Заметалась она из комнаты на кухню, в прихожую и обратно, на бегу бормоча, как заклинание:

– Я сбегаю, быстренько сбегаю... Маманя, пригляди за ребятней... Я – туда и обратно... Может, и не уехали, может и обойдется... Платок куда-то запропастился...

– У двери на гвоздике висит, – подсказала бабка Анна и урезонила невестку: – Не мельтеши, чай, не на пожар, успеешь. За ребятами я пригляжу, как не приглядеть, разве в тягость с внучатами времечко скоротать.

У нее от обморочной радости, что Нюрка назвала, как встарь, «маманей» и допустила к ребятам, ослабли ноги, и она присела на краешек стула, присела тихо, застенчиво.

Наспех оделась Нюрка, шубейку не застегнула, платок не заправила – так и выскочила из дома. Бабка Анна сквозь замерзшее окно попыталась углядеть ее, но лишь мелькнуло темное пятно и пропало в снежной замети.

Снег, вой бурана, и – не видно ни поселка, ни людей. Затревожилась было бабка Анна: «Как Нюрка доберется до гаража?» Но внучата отвлекли от дурных мыслей. Сашка есть запросил. Удивилась она: «Неужто мать не кормила?» – «Кормила, да я не наелся». – «Ишь ты, обжористый, и куда только лезет. Пузишко-то еще махонький». – «Я, бабушка, расту, мне много надо есть!» – «Расти, расти, чего ж не расти. Глядишь, отцу с матерью помощником будешь». – «Я не помощником, я шофером буду». – «Вот и ладно».

Вытащила бабка Анна из печки чугунок с пшенной кашей, сваренной на молоке, – натомилась каша, распарилась и пахла вкусно-вкусно.

У всех разыгрался аппетит: Томка подсела к столу, Любочка устроилась на коленях у бабки. А та сама припомнила, что еще не ела сегодня. Корову-то она подоила и прилегла отдохнуть, а поесть попозже собиралась.

Желтая рассыпчатая каша таяла во рту, жевать ее не надо, хорошо это бабке – зубов-то почти не осталось, посгнили и выпали, одни корни торчат.

С ощущением сытости бабку Анну сморило в сон. Она заклевала носом над миской, да завозилась Любочка, схватила кашу в горсть и запихала в рот – битком набила, перемазалась вся. Сашка ложкой стукнул ее по затылку и, подражая отцу, солидно сказал: «У тебя что, отнимут?» Любочка заплакала, широко раскрывая рот, полный каши.

Пока утихомирила их бабка, пока перемыла посуду и убралась на столе, времечка пролетело порядочно. Глянула она на будильник: «Куда Нюрка пропала? Вдруг заблудилась по бурану, хоть и день на дворе, а все ж лихой буран».

Присела бабка Анна к окну, внучатки рядышком занялись своими дитячьими делами. Сашка мастерил из газеты голубей и пускал по комнате. Томка выставила игрушечный столовый прибор и с серьезным видом кормила куклу и медвежонка. А Любочка таскала на веревочке тележку, та задевала за крохотный столик и стульчик, они падали, и Томка сердилась, отгоняла сестренку. Поревет, поревет Любочка и перестанет, пять примется за бесконечную, для посторонних вроде бы и бессмысленную игру – ходить с тележкой кругом Томки с ее хозяйством.

Бабка Анна то Сашку одернет, то на девочек прикрикнет и не заметила, как темное пятно промелькнуло за окном, лишь услышала – заскрипела входная дверь: «Нюрка заявилась!» Да, пришла Нюрка. Заметенная, залепленная снегом с головы до пят, на лице – ледяная корка, и только в щелочках отвердевших ресниц угадывались глаза. Она стояла на пороге, прислонившись к косяку, стояла неподвижно, и под валенками сначала закапало, а потом образовалась лужица.

Попервости и бабка, и ребятня, озадаченные ее видом, молча ждали. Затянулось оно, томительное ожидание. Что-то тоненькое, жалобное – как печальный свист сурка на закате – засвербило у бабки Анны в груди. Это истончалась и рвалась слабая надежда, запрятавшаяся глубоко-глубоко, вроде и не было ее совсем, но лишь сейчас, с последними остаточками веры, поняла бабка Анна, без Нюркиных слов, – привалилось лихолетье. А пережить его надо, не для себя – для внучат.

Вскинулась бабка Анна, захлопотала вокруг невестки:

– Да ты разденься, разденься! Ишь обметелило и захолонило... – она сняла с нее платок и полушубок и потащила в комнату.

Идет Нюрка, словно сонная; лицо мокрое от растаявшего снега – мимоходом бабка Анна вытерла его полотенцем. Усадила она невестку за стол, затеребила ее, чтобы вывести из оцепенения:

– Сказывай – уехали, а, уехали? – хотя и догадалась обо всем.

Из застывших Нюркиных глаз выкатились крупные слезы. Разлепила она губы и обреченно сказала:

– Уехали...

– Ну пусть уехали, небось тепло им в домике, нипочем буран не одолеет.

– Главный инженер на радиостанцию подался. Попробует связаться со Смайловкой и Камышовкой. По времени они уже должны их проехать, а может, остановились там...

– Забежит сказать-то?

– Обещался...

За разговором вроде бы отошла Нюрка, осмысленным взглядом обозрела свое жилище, признала и свекровь, и детей; ожила в ней привычная домовитость; засуетилась по хозяйству – пеленки и ползунки споласкивать, поросятам варево мешать в ведре, полы мыть. Но видимая эта деловитость, все валится из рук у Нюрки, возьмется за что-нибудь и застынет – невидяще смотрит в одну точку. Бабка Анна, занимаясь с внучатами, зорко следила за ней – уж такая огневая и непонятная она, Нюрка, не знаешь, что и отчебучит в следующую минуту.

После обеда заявился Аверычев: долго топотил ногами на терраске, сбивая снег, а потом мялся на пороге, глядя в пол.

– Присаживайся, присаживайся! – приглашала бабка Анна. – Может, отобедаешь?

Нюрка, укладывавшая меньшенькую спать, так и замерла, прижимая к груди одеяльце, тискала его и тискала побелевшими пальцами.

– Да я в столовой перекусил, – Аверычев не поднимал глаз, запнулся на секунду и выдавил глухо, будто подвел итог чему-то, и слова его, упавшие в тишине на свежевымытый пол, не раскатились по углам-подпольям, а так и остались лежать у порога валунами-горюнами – не обойти, не сдвинуть их с места:

– Через Смайловку и Камышовку трактор не проходил...

Пронзительно ойкнула Нюрка и повалилась лицом вниз на кровать: смяла кружевные накидки, кусала подушку и исходила приглушенным стоном.

– Искать надо, по степи искать! – наступала бабка Анна на Аверычева. – Тракторов сколько понагнали, машин сколько понавезли, ужель не найдут?

– Буран, мамаша, света белого не видно, где их искать? А пошлешь, и эти заблудятся... Утихнет – тогда пошлем...

Еще потоптался на пороге Аверычев, пробормотал: «Извините...» – и ушел.

А буран шуршал снегом в окна и стены; скоро, очень скоро засыплет он доверху старые саманные домики, лишь будут торчать крыши и трубы новостроек – клуба, гаража, магазина, совхозной конторы, полтора десятка щитовых домов и двух общежитий да тонкая игла радиоантенны, посылавшая незримые сигналы о беде в степи.