Текст книги "Повести и рассказы"
Автор книги: Николай Байков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)
Повести и рассказы
На юру
Улица сворачивала и – под уклон; Топорков невольно ускорил шаг: миновал длинный зеленый забор родильного дома, приземистое прокопченное здание артели металлоизделий; опять потянулись бесконечные палисадники – разрослась сирень и вишня, спрятав от посторонних глаз старенькие домишки. Обостренным зрением Топорков улавливал те незначительные изменения, которые произошли в этой окраинной слободе за последнее время, – Мальковы подремонтировали штакетник, продовольственная палатка теперь переименовалась в «Продмаг», недавно проехала поливочная автомашина и смочила песок, прибила пыль на дороге и тротуарах.
На перекрестке Топорков остановился, посмотрел в глубь переулка – как раз на крутом повороте за трансформаторной будкой его дом, приметный, – две березы растут у калитки: их сажал отец. С войны он не вернулся, пропал без вести, а березки выросли.
Топоркову расхотелось идти домой, уединяться в четырех стенах, словно это было бы трусостью, попыткой спрятаться от людей: на работе, в переполненном троллейбусе, в толчее магазина, в случайно брошенном взгляде шофера встречной машины или в строгой придирчивости автоинспектора с болезненной подозрительностью он отыскивал то жалость, то презрение, чаще – равнодушное любопытство: «А, вот он...» – и ни разу не встретились ему участливые глаза, а может, никто и не предполагал, что такому здоровому, сильному мужчине позарез нужно, чтобы совсем незнакомый человек просто и открыто улыбнулся, признавая его горе, метания, и понял их.
Топоркова привлекло объявление, прилепленное на столбе: «Недорого продается детская коляска в хорошем состоянии»; они с Машей решили не продавать коляску, упаковали и затащили на чердак: вдруг пригодится? Петька уже ходит и говорить начал, но всякое бывает – другого ребенка захочется...
Топорков затосковал по сыну, он заторопился, позабыв на время о том, что не давало покоя. Топорков побежал; в глухом пустынном переулке слышно было топанье кирзовых сапог и скрип песка под подошвами; ни одна собака не тявкнула из-под заборов – жарко, и им лень поднимать гвалт белым днем, да и какой в самом деле прок лаять на знакомого...
На ходу Топорков сдернул с головы кепку, утер ею потное лицо; узенькая голубая калитка, как магнит, притягивала – он страстно верил, что стоит толкнуть ее, и откроется перед ним прежний, надежный мир, который исчез месяц назад, испарился мгновенно, оставив лишь неясные, зыбкие очертания. Трепетала мысль: «Я сплю, сплю... Сейчас напрягусь, проснусь, и... кончатся кошмары...»
Топорков рывком открыл калитку, нагнувшись, чтобы не задеть ветки вишен, шагнул во двор. Вроде бы все, как прежде: дом, сарай, бочка с дождевой водой возле крыльца, слева – огородные грядки. В шлепанцах на босу ногу Маша снимала просохшие простыни с веревок; она как потянулась за бельем, так и застыла, увидев мужа. Топорков, обмякнув, еле волочил ноги – подошел к жене, осторожно положил руки на округлые плечи. Он пристально рассматривал ее: в цветастом халатике, бечевка с бельевыми защипками лежала ожерельем вокруг шеи и на груди, исчезли легкомысленные ямочки на щеках; на лице, белом, с редкими веснушками, – ни кровиночки, будто выпиты они по капле, зло и неожиданно. Топорков встряхнул ее, стараясь пробудить в ней прежнюю радость. Обычно, встречая мужа, Маша летела с крыльца навстречу, обнимала и пунцово алела. Он чувствовал твердую полную грудь и смущенно, подавляя вспыхнувшее желание, бормотал невразумительно бестолковые слова, и не было его счастливей.
Сейчас в глазах жены было недоумение, немой вопрос – неизвестно к кому. И возбуждение Топоркова прошло, все вокруг потускнело. Понурившись, он бесцельно побрел по двору, в тесном закутке дровяного сарая опустился на чурбак.
Пахло опилками, сосновой и березовой корой, сладкой лесной влагой, испарявшейся из сохнувших дров, еще горше теснило в груди, и Топоркову до слез стало жалко себя.
Сарай, крытый листовым железом, жарко дышал, и Топоркову показалось, что он едет, как обычно, в машине, опущены боковые стекла, и так же горячо от разогретого двигателя, так же бесчисленные запахи леса и песчаной дороги гуляют в кабине, и он свободен, радостен, беспечен: лишь на миг, но Топорков все же ощутил себя прежним, и тем яснее стало огромное расстояние, разделившее его жизнь на две половинки – до и после.
Закрыв глаза, он молча кусал губы.
Из этого состояния Топоркова вывели слабые ручонки сына, цеплявшиеся за рубаху, и детский лепет, совсем рядом:
– Па-па... Мама кушать зовет...
Топорков подхватил сына, потер подбородком ему по щеке. Тот, поддаваясь игре, восторженно завопил:
– Борода колючая!
Зарывшись лицом в детскую рубашку, Топорков, спотыкаясь, вышел из сарая. Он чувствовал, что правильное решение – его решение! – должно прийти, оно здесь, надо только строго спросить самого себя – тверд ли ты, крепка ли твоя закалка, не сломаешься?..
Он поднялся на крыльцо, поставил Петьку на ноги, легонько шлепнул ниже спины:
– А ну, живо мыть руки!
Половицы в коридоре, разделявшем дом на ухожи и жилую часть, скрипели, и Топорков подумал, что надо бы перестелить пол, да и кое-что другое подремонтировать: пора сменить обои, заделать возле печной трубы щель на крыше – течет, не забыть, пока осень не наступила, дров на зиму заготовить. Все это припомнилось без всякого усилия с его стороны.
Топорков замешкался у порога – стаскивал сапоги, снимал рабочую куртку, долго мылся под висячим рукомойником; Маша прошла из кухни с кастрюлей – не поглядела, ничего не сказала; он видел ее глаза и внезапно ожесточился: «Ладно, мне не сладко... Так она-то чего убивается и меня изводит?» И тут же привычно пожалел: «Иссохла, измаялась... Ну зачем ее-то винить!» Топорков, заходя в комнату, постарался улыбнуться – Петька протянул к нему ладошки, сиял: «Папка, чистые!» – и почувствовал, что улыбка получилась фальшивая; сумрачный, он сел за стол, широко расставив локти и сгорбившись над тарелкой с супом; ел и не ощущал вкуса. Когда Маша подала жареную картошку с мясом, он глянул исподлобья и съежился от ее упорного взгляда; и этот нечаянный его испуг, как удар по голове, оглушил Топоркова, он вскочил, стукнул обоими кулаками по столу:
– Хватит, хватит ныть! Не хочу, не желаю терпеть больше! Бросаю к черту эту работу, пропади все пропадом!
Петька, перепуганный, захныкал. Топорков в сердцах отпустил ему затрещину; тут же неподвижный взгляд жены отрезвил, он пошатнулся, закрыл лицо руками и убежал в спальню, упал на кровать, мял, кусал подушки, давился сухим комом в горле; хотелось заплакать, но не было слез, как не было их никогда в его жизни – и тогда, когда в детстве доставалось иной раз в драке, и тогда, когда умерла мать, и это томление успокоило; Топорков забылся легким, как туман, сном; однако какой-то частью сознания он продолжал жить наяву, слышал, как в соседней комнате ходит Маша, елозит по полу Петька – катает кубики, и отчетливо тикает будильник.
Бодрствование во сне – тягучее, зыбкое, схожее с опьянением – длилось долго; он отдавался ему без остатка, устав бороться с самим собой; но лишь Маша коснулась его плеча: «Леша, встань, я кровать разберу...» – Топорков сразу очнулся.
Был уже вечер, но по-прежнему сквозь окна сочилась духота. Стемнело, и неподвижная неясная фигура жены безмолвно застыла у изголовья.
Топорков в одних носках неприкаянно забродил по дому: задержался в соседней комнате над диваном – Петька посапывал, откинув правую руку к стене. Топорков поправил сползшее одеяло; подошел к этажерке, пальцами ощупал корешки книг – читать не тянет; заглянул в ухожи, – свинья вытянулась во весь закуток, тихо повизгивали возле ее брюха поросята. Ничегошеньки не произошло за то время, когда он то ли уснул, то ли забылся.
Вернувшись в спальню, Топорков сел на подоконник, смотрел в темень: обрывки воспоминаний, мельком услышанные разговоры и лица людей скользили перед взором, захлестывала пестрота, и опять откуда-то снизу, от живота, наползал ужас, постепенно наполняя тело дрожью. В бессилье он застонал, заколотился лбом о раму – гнал прочь страшное видение, наплывающее неумолимо. Топорков отшатнулся от окна – там, за стеклом, снова, наяву, виделось ему: испуганные лица, обезображенное тело, кровь...
Казалось, можно сойти с ума от такой постоянной пытки. Он торопливо разделся, лег рядом с женой, приник похолодевшей щекой к ее плечу, стараясь унять лихорадочный стук зубов; в голове возник звон, сначала едва слышный, потом звучащий все громче. Топоркова корежило; сдерживая судороги, он прижимался к теплой спине Маши – искал у нее защиту, успокоение; звон разрастался, затмил все звуки и шорохи, от нестерпимой рези защипало в глазах, вдруг потекли слезы, и поток их не унимался. Маша повернулась, обхватила голову мужа, крепко притиснула к себе; он исступленно целовал шею, грудь, лицо жены. Руки Маши ласково оглаживали его всего, он упивался ее голосом: «Родненький, милый, все будет хорошо, вот посмотришь! Забудь, ты со мной, ты всегда мой, слышишь?»
...Потом Топорков лежал на спине; притулившись под рукой, Маша едва слышно всхлипывала, он перебирал ее тягучие прохладные волосы и думал о том, что неужели до конца жизни между ними будет стоять осязаемая боль, горечь, недоумение...
– Мне сегодня предложили принять новый лесовоз...
Маша перестала плакать, затрепетала, отодвинулась:
– А как же... Ты согласился?
– Понимаешь... Не знаю...
Ночь – бесконечная – шла своим чередом. Давно уснула Маша, по-детски подложив под щеку ладошки, вздыхала изредка во сне; ее присутствие облегчало думы Топоркова, он предвидел, что, если пойдет на такой шаг – отмахнется от случившегося, – потеряет в себе и в ней веру в нечто незыблемое, и это окончательно убьет всякую надежду на лучший исход, которая еще – робко – теплилась...
* * *
Топорков ощутил дрожь двигателя: теплая и мощная махина с переплетением проводов, труб, приборов, рукояток, запахом бензина, возникавшим из каждой щели, неотделима от него; он сразу успокоился, с виду равнодушно, но зорко смотрел на дорогу – многолетняя привычка, по которой собрат по профессии сразу отличит новичка от опытного шофера: одна рука на дверце кабины, другая на баранке; ровный гул исправного мотора, прохладное утреннее шоссе, ныряющее под передок и колеса, хлопанье брезента, покрывающего кузов, – и можно засвистеть мотив песенки про влюбленную девицу и музыканта, дующего поочередно то в кларнет, то в трубу.
После каждого поворота улицы встречались – справа и слева – знакомые фасады домов, окна, заборы, хилые тоскливые ларьки и киоски по продаже овощей, мороженого, курева, книг, газет, продовольственные палатки, магазины: сколько же нужно человеку различных предметов...
Топорков размышлял об этом мимоходом, и отзвуки мыслей не давали окончательно успокоиться, забыть ту беду, те терзания и безысходность – владели они им и вчера, и позавчера, и много дней и ночей.
И когда он крутнул руль, сворачивая на Торговую площадь, уже твердо знал – все останется с ним.
На автобусной станции еще пусто. Топорков постучал в закрытое окошко диспетчерской. Недовольный женский голос изнутри пробурчал:
– Не громыхай! Рано еще!
– Это я, Топорков, с таксомотора...
Окошко открылось. Показалось заспанное лицо диспетчера. Она удивленно таращилась:
– Ты? Давненько не было... Неужто на прежний маршрут?
Топорков сунул ей путевой лист, сухо сказал:
– Поменьше болтай, делай свое дело...
Диспетчер отвела глаза, засуетилась, перебирая на столе бумаги:
– В зале бабка из Заворова. Забери ее.
Шофер прошел по узкому коридорчику, приоткрыл дверь в зал ожидания: ему не хотелось заходить – не мог привыкнуть к застоялым запахам. Всюду в таких помещениях одно и то же – люди текут через них, долго не задерживаются и оставляют после себя дорожную шелуху, отбросы и затхлый воздух. Топорков негромко спросил:
– Кто в Заворово?
Все лавки заняты: кое-кто сумел пристроиться поудобнее – растянулся во весь рост, некоторые дремлют, привалившись к узлам, мешкам и чемоданам; на широком подоконнике, поджав ноги, спал парнишка – под головой красная спортивная сумка.
На ближней лавке зашевелилась женщина; откинув угол платка, которым укрывалась, указала пальцем:
– Вон дрыхнет бабка Нюра... Бабка Нюра, вставай!
– Ай-ай! – спросонья запричитала в углу бабка, хватая мешки, заторопилась. Топорков признал ее: она частенько ездила в город на рынок, торговала чем придется – ягодами, сметаной, творогом, сушеными грибами. И хотя сочувствовал ей Топорков, ведь кормит отца и сноху с тремя детьми – бабкин сын куролесит по вербовкам, денег не шлет, – но недолюбливал за изворотливость, злой язык и всем известную скупость.
– Ай-ай! – продолжала ныть бабка. – Милай, подсоби мешочки-то в кузов затолкнуть!
Шофер протопал в угол, взялся за связанные вместе два мешка, поднатужился и перекинул через плечо.
Бабка с трудом залезла по откидной лесенке в кузов, приняла поклажу, пристроила ее к переднему борту.
– Милай, я в кабинку сяду, там мягчей...
Длинный и широкий подол ее платья путался между ног, мешал слезать; Топорков подал руку, желая помочь: бабка близко увидела его лицо и, ошарашенная, шлепнулась толстым задом на пол кузова. Топорков нахмурился: все начинается так, как он ожидал: люди будут удивляться, кто сочувственно, а кто осуждающе думать: «Вот он, как с гуся вода... выкрутился». Топорков сжал зубы, в эту минуту он ненавидел испуганную бабку Нюру за ее страх, удивление – именно естественность происходящего больше всего и злобила его.
– Лешка, никак ты? – только и смогла промолвить бабка и заикала – часто, противно.
Топорков нагнул голову, чтобы не видеть бабкиной физиономии:
– Билет за вещи тоже возьми. Хватит бесплатно возить мешки!
– Возьму, Лешенька, вот те крест, возьму! – бабка задрыгала ногами, стараясь попасть на ступеньку лестницы; уже стоя на земле, она отвернулась, нырнула рукой в пазуху, достала платок с деньгами, зубами развязала узел и протянула две смятые рублевки. Рука у нее дрожала. Топорков отсчитал сорок копеек сдачи, оторвал билеты; он пожалел о своей вспышке – что со старой сделаешь! – миролюбиво сказал:
– Садись в кабину...
Бабка, прежде чем спрятать мелочь, тщательно пересчитала монеты.
– Обманул, что ль? – спросил Топорков. Ему стало весело.
– Обманул, обманул, – бабка совсем оправилась от неожиданной встречи; как обычно, когда ей досаждали чем-то, неодобрительно причмокивала, растягивала слова, и они выползали из ее рта скользкие и верткие:
– Вчерась в автобусе-то кондуктор подсунула старенькую денежку. Я когда-а спохватилась! – глянь, двугривенник до реформы деланный!
– Небось и ругалась здорово? – Топорков обошел машину: проверяя скаты, стучал по ним каблуком сапога: дорога дальняя, ну как сядет, если недоглядишь!
– Без толку это, – частила она, переваливаясь следом за шофером. – Поднабрала я мелочишки-то да сплавила в магазине старую денежку-то скопом...
– Ну хитра ты и скупердяйка к тому же!
Цепко и остервенело потащила бабка шофера от кабины. Куда только подевалась ее благость! Топорков споткнулся, ухватился за подножку:
– Ты что, сдурела?
– Я те сдурею, злодыга, я те гляделки повыцарапаю! Непокаянная твоя душа: промеж людей сморчком ползать должон, а туда ж – указывать!
Топорков сильно сжал кисти бабкиных рук, та скривилась и осеклась: перепугалась исступленного взора шофера. Он быстро пришел в себя, и не осталось зла на бабку – испытание началось: кто знает, чем все это кончится, что ожидает в дальнейшем и какие будут последствия. Но – надо, обязательно надо что-то делать, ибо ожидание еще хуже и горше. Перед законом он чист, а перед собой? – ведь любой людской суд ничто перед судом собственным, никуда от него не денешься. Приговор нужно выносить самому – ты и прокурор, и судья, и защитник, а зрителей хватит, бабка Нюра поспела первой.
Он кротко обнял бабку за плечи, подвел к машине; она слабо сопротивлялась, не хотела влезать в кабину, но Топорков настойчиво уговаривал:
– Извини, бабуся, погорячился я. Давай устраивайся, ехать пора, заболтались...
За рулем не до чувств и переживаний: знай гляди на дорогу. Топорков на миг стал прежним – полным сил, здоровья и уверенности. И тихое теплое утро, ало разгораясь в тумане над лугами за рекой, убаюкивало, обещало покой.
От пристани величаво ползли в разгон по маршрутам пустые желтые троллейбусы, туман осел на них росой, и мельчайшие капельки – словно пот, выступивший на коже трудяг после вчерашнего рабочего дня.
Пройдя разведенный понтонный мост, медленно и гулко шлепал колесами буксир, тянувший связку барж, – по воде стлались языки белесой мги, закручивались, рвались в клочья, поднимались вверх и таяли. И буксир и баржи, и два катерка, сводившие концы моста, безлюдны, будто покинули их в одночасье, позабыв выключить механизмы, и они обречены теперь на вечное движение, пока не высохнет река или не откажут двигатели.
Дощатый настил на понтонах колеблется, прогибается под тяжестью автомашины. Где-то совсем близко хлюпают заплески. Асфальтированное шоссе едва проглядывается на крутом берегу, а наверху – куда ни глянь – стена сплошного тумана. Шоссе петляет по лугам, изредка возле обочины привидится темное пятно – то ли строение, то ли скирда – и опять вокруг застыло белое море, и нет ему ни конца ни края.
Топорков вел машину почти на ощупь, несколько раз тормозил, напряженно всматривался в пустынное шоссе: если вылетит с потушенными фарами встречный грузовик или легковушка, недалеко и до беды.
Бабка Нюра пригрелась: развязала узел платка, расстегнула верхнюю пуговицу кофты. Ее разморило и клонило ко сну.
Эти утомительные километры в непроницаемой пелене кончались. Туман местами расступался, редел, двигался. Скоро спасительный лес, да и солнце поднимается все выше, оно растопит без остатка последние приметы ночи.
Машина вынырнула из тумана, шоссе с обеих сторон обступили сосны, прямые, молчаливые. Топорков переключил скорость, колеса зашуршали по влажному асфальту. На крутом повороте бабку привалило к дверце. Она очнулась: поправила волосы под платком, завязала концы.
– Спала бы и спала... еще далеко ехать-то, – сказал Топорков.
– Э-э... Куда ночь, туда и сон‚ – отмахнулась подобревшая бабка.
– Что нового в Заворове?
Она будто ждала этого вопроса, заерзала на сиденье, всплеснула ладошками. Ее распирало от желания ворохом высыпать все деревенские сплетни и события.
– Волк шастает вкругаля! – выпалила бабка и аж задохнулась от возмущения: – Сколько овец извел! И нашего барана перил, перил, да не переперил, с ляжками кусаными пришел. Зарезал его Прокопыч; а я на рынок мясо свезла. Молодой, видать, волк, матерый бы заботал...
– Куда ж егеря смотрят?
– Э-э... Прокопыч каждый день кино крутит да самогон хлещет, а Шурка – тот грибоваркой занялся – до волка ли? Барыш-то какой – грибы заготовлять!
– А председатель сельсовета?
– Так Васильевна-то в отпуске, у родичей мужа, в городе гуляла... Недавно назад заявилась, ох и поколдобит их!..
Бабка зажмурилась, помотала головой. Накипело у ней в душе от убытков, понесенных с погубленным бараном, радовалась, что председатель сельсовета – крутая женщина! – пошерстит егерей: хоть малая, но все ж утеха.
Деревни, чем дальше от города, встречались реже и реже – еще безлюдные. Изредка мелькнет одинокая фигура возле колодца или хозяйственных построек, да кое-где идет дым из труб; раннее солнце полыхает в стеклах, блестят капли росы на изгородях, крышах, придорожной траве и кустах. Лес то редеет и отступает от шоссе – тогда за кюветом начинаются травники-болотца, луга с россыпями ромашек, просеки, – то придвигается желтый частокол сосен и лапистые ели. Топорков вдруг вспомнил сына – по утрам его лицо ясное и покойное, как эта притаившаяся, еще не пробужденная от задумчивого сна природа.
Остался позади огромный щит-плакат с призывом «Берегите лес – народное богатство!», и Топорков снова затревожился: скоро поселок лесокомбината. Он даже забыл о старухе, без умолку тараторившей, чаще высовывался из кабины, посматривал без нужды на приборную доску, тщательно прислушивался к работе двигателя. Этими ненужными действиями он пытался подавить волнение, крепче сжимал баранку, невпопад перебил бабку:
– Чем мешки набила? Тяжелые... У вас что, магазин закрыли?
– Работает, как же, работает... Да я ни в жисть к Катюхе не пойду! Что ж она делает! – завозмущалась бабка Нюра. – Купишь сахарок аль муку, развернешь, а они сырые. Хитрюга подлая, на ночь ведра с водой поставит промеж мешков, увлажнит их и продает. У... шашница! Спозаранку бельма нальет водкой и торгует. И на пенсию никак не спровадят – такое прибытное место упускать! Я вот понакупила в городе припасов, и ладно, к ней, паскуде, и не загляну...
Рядом с шоссе – рельсы узкоколейки, за поворотом показались штабеля дров, лесопогрузочная площадка, а за ней – беспорядочно разбросанные дома поселка – добротные, обитые тесом, крытые шифером или свежей дранкой.
Напротив автобусной остановки – съезд на узкую, мощенную белым известняком дорогу, которая кружит между заборов и, миновав контору мелиоративной станции и склад, обрывается; дальше – лес, грунтовая дорога, местами топкая, а в основном песчанистая.
Когда машина запрыгала по камням, Топорков сбавил скорость, оттягивая встречу с тем местом. И чем ближе, тем сильнее сжимал он баранку, аж белели пальцы, невольно вдавливался в сиденье, в висках гулко застучало. Стало жарко, выступивший пот едко щипал глаза, но не было сил, чтобы оторвать руку и протереть их. Все, чем жил Топорков последний месяц, обрушилось на него, и он желал сейчас одного – спрятаться, забиться в какую-нибудь щель, переждать, прошмыгнуть незаметно мимо неотвратимого мостика; нестерпимо захотелось исчезнуть совсем, чтобы от памяти о нем не осталось следов, словно никогда не случалось этой беды.
Бабка Нюра колыхнулась, жадно уставилась на дорогу, тыкала пальцем вперед, линялые глазки зорко скосились на шофера:
– Во, во, тамоть и будет... Как же он так, сердешный, прыгнул-то, прям под колесо!
Оцепенение у Топоркова после этих слов враз прошло, будто свалилась с плеч непомерная тяжесть. Теперь ожило его сердце, и от острой боли в груди он застонал сквозь зубы. С непонятным наслаждением и злостью двинул он бабке в бок, та охнула и замолкла, облизывая губы.
Топорков тут же забыл о ней, навалился грудью на баранку, пристально всматривался в то место; вдоль дороги потянулся зеленый штакетник, огораживающий контору мелиоративной станции. Машину, как и тогда, отметил он, тряхнуло на двух колдобинах; к закрытой двери склада приткнута телега, под ней дремлет на разостланной телогрейке сторож, из-за угла выбежала рыжая дворняжка, замерла, тявкнула нерешительно, поглядела на сторожа. Тот нехотя поднял голову, признал таксомотор и лениво цыкнул на собаку. Дворняжка виновато заюлила хвостом, отвернулась, будто ей не было дела до того, что происходит на дороге, и легла, уткнув нос в лапы. Теперь небольшой бугор, и там, за ним – мостик. Машина осторожно, словно ей передалась боязнь Топоркова, сползала вниз. Передние колеса наехали на настил, громыхнули неприбитые бревна, и сквозь этот деревянный стук Топорков снова услышал удар кулаком по верху кабины. Он до отказа нажал ногой на газ – машина затряслась по настилу, преодолела мостик и пошла, набирая скорость. Хлестали ветви деревьев по переднему стеклу, бабка Нюра ухватилась за дверцу, то ли боясь, как бы она не открылась, то ли собираясь выпрыгнуть на ходу.
Страх гнал Топоркова прочь от мостика; стучало в ушах звонко, убыстряясь: «Бум, бум...» Убежать бы из этой тесноты – клетки из стекла и тонкого металла, упасть в густое топкое месиво болота и проваливаться медленно, успокаиваясь. Серая пелена застила Топоркову глаза.
Бабка Нюра повисла на руке шофера:
– Останови-и-и... Изгубишь!..
Ее резкий голос охладил исступление Топоркова. Перед глазами еще все плыло, качалось, но уже устаивалось. Он повернул ключ зажигания. Машина по инерции проехала немного и остановилась.
Тишина, звенящая, томительная, нарушалась тиканьем наручных часов. Шофер вывалился наружу, шатаясь, забрел в березник и повалился в мокрую росную траву.
Видение навязчиво маячило перед глазами, и Топорков припоминал подробности: в стороне валялась погнутая бляха солдатского ремня, ноги у задавленного скрючены, он еще жив, руки судорожно загребают песок.
«Я не виноват, я не виноват, – твердил Топорков. – Зачем ты пил у родных в поселке, зачем прыгал на ходу в кузов? Сам же и сорвался под заднее колесо...»
Возле уха занудил комар, примостился на мочку, впился хоботком. Один за другим комары облепляли открытые шею, лоб, щеки Топоркова. Их укусы раздражали и в то же время отвлекали. Он зашлепал ладонью, отгоняя комаров, но спастись от них было невозможно. Они вились тучей, подлетали новые.
Отмахиваясь от назойливых насекомых, Топорков вскочил и побежал к машине, захлопнул дверцу кабины. Отдышался, огляделся – бабка Нюра исчезла, и в кузове ее нет, а мешки на месте, разве она утащит такую тяжесть...
«Перепугалась поди», – размышлял Топорков, обшагивая близлежащие осинники, березники; угодил в сырой моховой кочкарник с редким ольшаником и сосняком – зачавкало под ногами; аукал, кликал бабку.
«Надо ехать, опоздаю! Объявится! Мешки завезу к ней домой, а она на попутке доберется», – решил Топорков, выбираясь из кочкарника.
Колея глубоко провалилась в песок – машина идет тяжело, на подъемах пробуксовывает, оседает задним мостом; ревет двигатель, и жар от него заполнил кабину. Впереди над пробкой радиатора парит.
С километр оставалось до озера, когда Топорков заметил метнувшийся с дороги в кусты бабкин черный платок.
«Ишь куда утопала!» – удивился он, заглушил мотор, выпрыгнул и бросился наперерез через мелколесье.
– Стой! – надрываясь, кричал Топорков, петляя между деревьев и стараясь не упустить из виду бабку. Та, видно, уже устала, плюхнулась на колени, обхватила руками комлястую березу – голосила истошно:
– Сгинь... Сгинь, ирод проклятый, с глаз долой!
Тяжело дыша, шофер приблизился. Бабка отвернулась, закрестилась, защищаясь, выставила ладони, будто отталкивая:
– Пронеси, господь, изгубить хочет...
– За нечистую силу меня принимаешь? – горько спросил Топорков. – Ведь все прошло, поедем? Двадцать верст до деревни, не дойдешь...
Бабка Нюра утихла, быстро зыркнула искоса глазом – убедилась в безопасности, – встала с колен, отряхнулась и снова запричитала, только теперь уже круто и осуждающе:
– Я председательше все скажу, накрутят тебе хвост, чтоб не озорничал, ишь бешеный. Да ни в жисть с тобой никто не поедет! Я пехом пойду, ну тя к лешему, разобьет...
Топорков, усталый и покорный, слушал ее – пусть выкричится, пусть, это ему сейчас нужнее всего – испытать осуждение людей, даже таких вздорных, как бабка Нюра. Одно желание – чтобы она поехала с ним, ради этого он согласен на все: в этом видел прощение и примирение.
– Бабуся, прости, а? – умолял шофер. – Я тихонько поеду, вот честное слово!
– Ишь, бабусей стал звать, – смилостивилась бабка Нюра, – раньше-то я и такая, и сякая... Бить тя некому! – неожиданно заключила она. – Да будь моя сила, я б тя так до кровушки исколошматила, урва треклятая...
И она пошла к машине. Топорков двинулся следом; бабка останавливалась, отчитывала его – что он и в бога не верует, оттого и грешен, а от господа куда денешься? – вот и наказует таких нехристей, молодых, да ранних, что старших не почитает, что... Много всякого наговорила бабка Нюра.
Усадив ворчавшую старуху в кабину, Топорков вздохнул облегченно, но слабость не проходила, тело болело, как побитое; он опустил руки, уставился на приборную доску, ничего не различая там: цифры, стрелки – незнакомые и будто ненужные здесь.
– Чего сидишь? Поехали! – приказала бабка Нюра.
Топорков включил зажигание, нажал на стартер. И опять разбитая песчаная дорога, веселая зеленая скамейка на бугорке, а рядом с ней плакат «Берегите лес!». Чащоба поредела, сначала клочками, потом во всю свою голубую округлость справа открылось озеро Линево с низкими топкими берегами, заросшими камышом и осокой.
* * *
Машину Топорков поставил сзади сельсовета; отцепил из-под кузова ведро – надо смыть пыль и грязь.
Колодец неглубокий – совсем близко отражается в нем наискось рычаг журавля. Топорков переливал воду из деревянной бадейки в ведро – до краев, когда нес – плескало на сапоги; щедро обливал капот, подножки и дверцы кабины.
Ребятня гоняла мяч посреди широкой улицы: гомонила, пылила босыми ногами. Топорков издали понаблюдал за игрой. К нему подкатился мяч – обшарпанный, избитый. В азарте Топорков размахнулся было... но сдержался, пнул легонько и быстро пошел прочь.
Возле пожарного сарая, где хранилась ручная помпа и висел кусок ржавого рельса, притулилась изба Веселовых: окошки задернуты занавесками, во дворе пусто, и настежь открыта дверь хлева. Не копошатся куры и иная домашняя живность – неуютный дом с покосившимся почерневшим крыльцом; сруб подгнил и слегка осел на один угол, будто немощный старик, кряхтя, укладывается поудобней; и ветхая дранка на крыше кое-где поросла мхом – надо перекрывать, а то скоро порушится.
Топорков глянул в оба конца деревни – кроме пацанов, никого не видно, все на работе или хозяйствуют; но он ощущал – даже спиной! – чьи-то глаза следят за ним, ждут его следующего шага: Может быть, следят из-за занавески? Из-за угла? Сквозь плетень? Из ближних кустов за огородами? И никуда от этих глаз не денешься, придется преодолевать последние метры до развалюхи Веселовых. Потому и тянуло его туда, и страшился, и жил – пока! – слабой надеждой: случится нечто неправдоподобное, чудо, черт возьми! – все перевернет, исправит.
Окна школы-восьмилетки, деревянной двухэтажной, украшены резными наличниками. Козырек широкого крыльца подперт четырьмя столбиками. На крыльце – две толстенные лавки, почерневшие, отполированные, изрезанные ножами и бритвами вдоль и поперек. Шифер с половины крыши школы снят, разобрана обрешетка – торчат голые стропила. В сторонке, на бревне около ограды, перекуривают плотники – прислушиваются к разговору двух женщин на крыльце. Три топора воткнуты в толстый чурбан один за другим, как по ниточке и под одним углом, словно и они притомились вместе с плотниками, отдыхают, последует команда – и начнут ловко и без передышки тесать, рубить пазы, заколачивать гвозди.
Топорков остановился у калитки, ждал, когда освободится председатель сельсовета Чарышева. Плотники не спеша осмотрели шофера сверху донизу и... опять задымили махорочными цигарками. Надо бы поздороваться, но Топорков осекся – могут понять неправильно, подумают, что заискивает, а ему не хотелось жалости.
