Текст книги "Повести и рассказы"
Автор книги: Николай Байков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)
В амбулатории фельдшер Тоня выслушала рассказ Аверычева, заставила Димку раздеться, долго и тщательно стетоскопом выискивала какие-то шумы в сердце, измерила давление и успокоила главного инженера:
– Ничего тревожного не обнаруживается, но подождем, что покажет кардиограмма. Вы не беспокойтесь, я тоже завтра еду в райцентр, прослежу за обследованием...
Тоня счастливо улыбнулась, и засветились ее синие глаза. Пополнела она, округлилось лицо, и движения стали замедленными, плавными, словно боялась ненароком повредить новому человеку, ждущему своего скорого рождения.
Еще в поезде, спешащем в казахстанские степи, среди веселой, бесшабашной колготы, среди песен, звона гитар и, чего греха таить, алкогольных паров, приметил Димка Пирожков девушку – молчаливую, сторонящуюся всякой компании. Она часами стояла в коридоре вагона и смотрела в окно: тени от столбов, деревьев, станционных построек мелькали по ее застывшему лицу, будто отсчитывая расстояние, на которое бесповоротно отдалялась прежняя жизнь.
Опыт знакомства и общения с девушками у Димки Пирожкова равнялся нулю, и, хотя ему очень хотелось подойти к ней и заговорить, он не решился на такой отчаянный шаг. На станции Атбасар, после шума и гама встречи, после распределения групп по назначению, погрузившись с легким фанерным чемоданчиком и патефоном, купленным на подъемные по случаю отъезда на целину, Димка обнаружил, что девушка едет на этой же машине.
Он понимал всю безнадежность своего увлечения – ведь девушка старше его лет на пять, но ничего не мог поделать с собой. Димка чувствовал ее одиночество, ее большую беду, скрутившую и кинувшую в водоворот безоглядного переселения. Казалось, она не совсем соображала, почему очутилась здесь, на пыльном пути в неизвестность, на автомашине, битком набитой парнями и девчатами, а, когда кто-то заметил сурков, улепетывающих от дороги по норам, и, спрыгнув, все бросились за ними вдогонку, девушка осталась сидеть безучастно. Не побежал и Димка.
Обосновавшись на центральной усадьбе в ремонтных мастерских после того, как целое лето возил и скирдовал сено в отделении, он узнал, что Тоня вышла замуж за агронома Лепилина. Встретив ее, Димка Пирожков поразился перемене, происшедшей с ней, – шла она легко, открыто, не осталось следов замкнутости, и тихонько, глубоко про себя, порадовался, словно исполнились его мечты, и это он, а не кто-то другой, незнакомый, сумел заполнить любовью ее жизнь и смыл тяготы с души.
Димка Пирожков сейчас впервые видел Тоню так близко, через стол, впервые ощутил прикосновение ее пальцев, нежных и уверенных, впервые заглянул в глаза, и холодное чувство невозможности соприкосновения со счастьем, которым она полна, и безмерность утраты чего-то прекрасного и единственного объяло его: закружилась голова, снова, как и на столбе, по-нехорошему сжалось сердце. Димка вскочил, пошатнулся – не придержи Аверычев, глядишь, растянулся бы на полу. Тоня сунула ему под нос ватку, смоченную нашатырным спиртом.
– Видно, взаправду болен. Придется тебе сегодняшнюю ночку у нас провести, в амбулатории. А утром погрузимся и поедем.
– Нет, нет! – запротестовал Димка Пирожков. – Мне уже лучше, я... в общежитие... к ребятам...
– Пускай идет, я провожу, – пришел на помощь пареньку Аверычев. – Там ему будет веселее. Чего тут, в одиночестве, валяться...
Вот какая история приключилась вчера с Димкой Пирожковым, вот почему он мается сейчас, мучительно решая, как быть – признаваться в обмане или... Что «или»? – ужаснулся он и похолодел, представив себе свой отъезд, схожий с бегством, осуждающие разговоры ребят, живущих с ним в одной комнате: Ивана Рассказова, Лешки Копытина, Женьки Пузанова. А Аверычев ничего не скажет, не в его натуре много говорить, но Димке больше всего было бы стыдно от того, о чем молча подумает главный инженер. Дядя Миша среди местных пустится в рассуждения: «Во, молодежь пошла... Какие это комсомольцы!..»
Да, нельзя бежать Димке Пирожкову, никак нельзя. Остается одно – положиться на естественный ход событий, будь что будет, авось обойдется, может, и взаправду у него больное сердце, а если нет – после отговорится тем, что это, мол, последствия сказались.
Придя к такому решению, повеселел Димка Пирожков. Теперь надо узнать, сколько сейчас времени. Своими часами он не успел обзавестись, поэтому босиком прошлепал к Лешкиной тумбочке, нашарил часы и спичечный коробок, чиркнул – ого, половина пятого, а в шесть отходит трактор.
От шороха и света проснулся Лешка Копытин, спросил сонным голосом:
– Чего шебаршишь в такую рань?
– Я... в райцентр, в больницу еду...
– Ага-а... – протянул Лешка, смежил веки, словно опять засыпая.
Спичка погасла. Димка в темноте пробрался к своей постели, стал одеваться.
Но не уснул Лешка, заворочался, под его телом заскрипела кровать. Он включил настольную лампу и пружинисто спрыгнул на пол, помахал руками, сгоняя остатки сна, зычно сказал:
– Братва, подъем!
– Что случилось? – из-под одеяла поинтересовался Женька. – Я же печенкой-селезенкой чую, что норму еще не выбрал, часа на полтора осталось...
А Иван сидел на кровати с закрытыми глазами, обхватив плечи руками и скрестив ноги.
– Братва, требуется экипировать Димку в дальнюю дорогу, аж до райцентра. Семьдесят пять километров зимой по степи – не шутка.
– Ничего мне не нужно! – запротестовал Димка Пирожков. – Я же в домике поеду, а там печка. Тепло, светло, и мухи не кусают, – через силу пошутил он, сам с ужасом думая, как бы заговорили ребята, догадайся они об истине.
– Отставить возражения! – скомандовал Лешка. – Из своих запасов выделяю меховую шапку, шарф и шерстяные носки, Любанька прислала, ох и теплые!
– Возьми мой свитер, – безучастно сказал Иван, по-прежнему не открывая глаз.
– Растревожили вы душу, растревожили!– с надрывом пропел Женька и решительно сбросил одеяло. – Так и быть. Жертвую для общего дела валенки, размер как раз подойдет, и... пару носовых платочков! Вдруг простынет наш ненаглядный Димка Пирожков и подхватит насморк. Стыд и срам будет всей нашей славной комнате, если в Денисовке, столице необъятного степного государства, посреди главного прошпекта, возле сверкающего огнями кинотеатра, недостижимого для удаленных простых смертных вроде нас, он засморкается, пардон, в кулак или, еще позорнее, заткнет одну ноздрю пальцем, а из другой выстрелит и попадет... Нет, дорогие товарищи, этого я не могу ему позволить!
– Ты свои платки сначала простирни, – меланхолично подал реплику Иван. – Анти-сани-тари-ия...
– Что за народ, что за народ! – завозмущался Женька, вставая с кровати и гибко потягиваясь. – Хочешь, как лучше, а не понимают, совсем не понимают души прекрасные порывы...
Потом они ели разогретые на электроплитке макароны с тушенкой – с ужина припасли, пили чай, а Димка Пирожков чуть ли не плакал от такого дружеского участия, ведь он для них – пацан, несмышленыш, они же – взрослые ребята, вместе армию отслужили. Лешка Копытин жениться успел, на днях Любанька приедет. «Ну что я для них, что?» – пытался он понять, не подозревая о сговоре ребят, узнавших от Аверычева о его безродительской доле и взявших под опеку, словно младшего братишку.
– Еды в дорогу запас? – спросил Иван.
– Купил в буфете, – сказал Димка Пирожков, – хлеба, печенья, конфет, пару консервных банок с рыбными фрикадельками.
– Увы, выбор довольно скуден в буфете, – Женька сокрушенно покачал головой. – Только для поддержания искорки жизни в наших молодых телах.
– Если положат в больницу, – наказывал Лешка Копытин‚– с Потаповым верни валенки. Они тебе там ни к чему, а Женьке вдруг придется за грузом на станцию ехать. Договорились? Сапоги свои в чемодан сунь. Выписываться будешь – дай знать, может, удастся подъехать, встретим...
Морозным утром шел к гаражу Димка Пирожков, уютно было ему в валенках, меховой шапке, а толстый вязаный свитер плотно обтягивал грудь: словно рядом идут ребята, положив руки на его плечи, их тепло согревало, и не страшен теперь ни холод, ни бесконечная выстуженная степь.
Вокруг гаража светло: когда начинает работать движок, то вспыхивают фонари на столбах по всему поселку. Потапов озабоченно вслушивался в негромко работавший двигатель трактора. Из ворот гаража вышел Аверычев, поманил паренька:
– Вот тебе ключ от домика. Натаскай кизяка и протопи печку.
Возле кузни Димка выбрал корзинку почище – в них носят уголь к горну, и отправился за здание ремонтных мастерских к пристройке-времянке. В нее сваливают изношенные и списанные детали и хранится про запас, для зимних поездок, кизяк – куски высушенного навоза.
За несколько ходок он засыпал кизяком пространство под лавками, но усердно продолжал носить и носить, и завалил им аж вход, так что трудно пробраться внутрь. Спохватился Димка – ну как заругает Аверычев! – собрался было стаскивать часть кизяка назад, в пристройку; не успел – позвали его.
Рядом с главным инженером стоял дядя Миша. Покашливая, чтобы скрыть смущение, тот сказал: Накось, сынок, возьми в дорогу... Старуха моя точит и точит – отнеси да отнеси... Ну вот... одевай, никакой мороз не одолеет...
Старик накинул на плечи паренька тулуп – длинный, до пят, тяжелый, и Димка Пирожков растерялся:
– Не нужно, честное слово, не нужно, мне тепло, в домике и печка есть, я кизяка наносил...
Он хотел снять тулуп, но дядя Миша перехватил его руки:
– Не отказывайся, сынок...
А главный инженер тихо добавил:
– От чистого сердца предлагают, не обижай стариков...
Путаясь в полах тулупа, убежал Димка Пирожков в домик, позабыл о том, что собирался поубавить кизяка, открыл дверцу круглой печурки, смастеренной из бочки, сунул в ее холодное железное чрево стружек, по пути прихваченных у столярки, чиркнул спичкой. Весело полыхнул огонь, жадно облизывая куски кизяка. Едко задымило, и в трубе, выходящей через форточку оконца, возник ровный гул.
Потом снаружи заурчал и коротко взревел – мощно, уверенно, нетерпеливо – двигатель трактора, словно застоявшийся конь, рвущийся в путь. Через полминуты поутих. Дернулся домик, медленно пополз по разъезженной дороге и закачался на ухабах – вверх, вниз.
Спят еще, досматривают сны люди перед началом нового рабочего дня. А по улице поселка с приглушенным двигателем, чтобы не тревожить попусту народ, крадется трактор ДТ-54. Тащит он на полозьях, вытесанных из толстых березовых бревен, маленький уютный домик. Смастерили его просто – взяли несколько деталей из запасов от неукомплектованного сборного щитового дома: два половых щита – для пола и потолка, четыре стеновых – из них один с оконцем, другой с дверью. Внутри по стенам сколотили широкие лавки, установили печку. Тепло, не продувает стылый ветер, и можно ехать далеко-далеко, в общем, кому куда надо.
Внутри этого нехитрого сооружения расположился Димка Пирожков. Закутавшись в тулуп, он следил за нагревавшейся печкой, подбрасывал небольшие куски кизяка. На ходу домик скрипел, отпотевали вымороженные доски щитов, потускнели льдистые узоры на стеклах оконца, и первая капля протекла с наледи на нижнюю обвязку рамы. Щипало Димке Пирожкову глаза, и кто его разберет – почему: от едкого ли дыма, а может, от нечаянных мальчишеских слез, непривычно радостных.
Глава третья
За тонкой дощатой перегородкой задребезжал будильник – долго и с остановками, словно ему жалко поднимать хозяев в такую рань. Сколько годков он вот так заливается – каждый день; всякий раз бабка Анна очухается, будто и не спала, а лишь прилегла отдохнуть, и сейчас снова потянутся однообразные будни. По раннему утру, когда в доме и за окнами темно, только ходики на стене утомленно тикают да кое-где начинают побудку редкие петухи, тихие надоедливые думки одолевают бабку Анну: она не вспоминает прошлое, свою жизнь – что без толку ворошить и умиляться; а может, и не было ничего, не было той далекой поры, когда и началась вся сутолока? По шестидесяти годам думается лишь о нынешнем – веренице ежедневных забот. В неприметных хлопотах угасли чувства и желания, даже умершего еще до войны мужа она уже не помнит, он стал для нее одним из сотен людей, промелькнувших и исчезнувших, – с трудом всплывает имя или фамилия. Но иногда приблазнится, что Гриша рядом, в доме, сидит у окна и переплетает кнут; она всмотрится, будто признает его, и по-спокойному удивится – откуда взялся? Пропадет видение, бабка Анна перекрестится на почерневшую иконку богородицы, вздохнет, забормочет о чем-то, невразумительном даже для себя, – тут и смирение, и жалоба, и просьба; кажется ей, что богородица – обыкновенная баба и можно к ней запросто: хошь говори, хошь нет, а поймет, вместе погорюет, сразу и полегчает.
За перегородкой завозились: прошлепала босыми ногами к лампе невестка Нюрка, зажигая свет, почиркала спичкой о коробок; Петр закашлял надсадно, словно потрошится нутро. Бабка зажалобилась – простыл прошлой зимой сын-то, мается; лечиться надо, да разве Нюрка отпустит в больницу, изойдется криком: «Давай деньги на прокорм!»
Невестка громко, чтобы услышала свекровь, заворчала на мужа: «Вставай на работу да сходи пока навоз из сарая повыкидай, вчера-то обещал и не сделал!»
«Ах ты, лярва треклятая!» – возмутилась бабка Анна, но привычно сдержалась – жалко сына, ему теперь из невесткиных рук не выкрутиться, опутала накрепко.
Печка за ночь поостыла, а слезать не хочется – сегодня иные, беспокойные раздумья овладели бабкой Анной, даже за Петьку мысли не такие вертлявые – все он тут, за стенкой, все изредка видит его – иногда заходит к матери. О другом томится она: перебирается на станцию Тобол дочка Зина, уже и дом там купили, и прописалась она, только ее мужик паспорт никак не выправит. Разморозит дороги, повысохнут после майских праздников, и подадутся они семьей, а Танечка, старшенькая внучка, в здешней школе доучится.
Муторно бабке Анне: вроде недавно был ее дом полон – сыны да дочка. Меньшой после армии сразу в город уехал, на завод устроился, нынешним летом оженился, угол снимает. Жена у него пухленькая, хозяйственная, но всего день побыла и назад заторопилась. Что ж, ее дело городское; Витька – теперь тоже отколотый от дома, смущался, говорил, что часто будет навещать. Куда там! – если Петька за стеной, а заходит два раза в неделю. Нюрка разрешила ему по хозяйству матери помогать, когда что необходимое или тяжелое поделать нужно. Чтоб просто так, повечерять – ни-ни. Месили саман, делали из него кирпичи и строили дом весело: просторный, на три большие комнаты, уж как рассчитывали – Петька с Нюркой да ихние ребята, им две комнаты, а уж бабка с Витькой в одной перебьются. Все прахом пошло. Девка как девка была Нюрка, с соседнего поселка взял ее Петька; и миловались, и дружно жили, и свекровь обхаживала. Недолгой оказалась тишь-гладь: родила третьего дитя, девочку, и зашлась, словно скотина от оводов – брыкается, въедливая, жадность точит – бабке в рот глядит, куски считает. Спасибо Зинке с ее мужиком, защитили – отделили комнату перегородкой, вход прорубили, печку сложили, а корову свою бабка себе оставила – хорошая корова, дойная и приветливая до дома, не заплутает по степи или в камышах на озере, придет замычит – вымя полнехонько.
Так потихонечку и перебивалась бабка Анна – много не надо, никому ничем не обязана, сено на зиму зять подзаготовит, и на огороде бабка понасадит тыкву, уродится ее видимо-невидимо; хватало коровке пропитания.
Нынче же бабка призадумалась: «Остаточек зимы кое-как уж прокормлю коровку, а там продавать придется. Худо будет без молочка, на картошке да каше долго не протянешь. Может, и вправду подняться в город вместе с Зиной?»
Разгорается буза за перегородкой: вместе со взрослыми просыпаются и ребятишки – возня, двигаются табуретки, Нюрка горшками в печке шастает, Петр уже успел отшлепать Сашку, и тот плаксивится. Как наказание это бабке Анне, – свои же там кровиночки, сын да внучата, а будто чужая она им; чем только богородицу прогневала, что послала испытание на старости лет...
Под окнами заскрипел снег. Бабка Анна быстренько слезла с печки, сбоку, из-за простенка, глянула: Петр, сгорбившись, прикуривал из сложенных в горсти ладоней, горящая спичка освещала его лицо – похудевшее, со впалыми щеками, на которых проступала щетина. Такое родное лицо увидела бабка Анна, вроде бы существовало оно с тех изначальных времен молодой и радостной жизни, какую уж и не помнит...
Петр отбросил погасшую спичку, долго стоял, курил, затягиваясь в кулак, посматривал на окна материной комнаты, а потом пошел – тяжело и проваливаясь по щиколотки в сыпучий грязный дорожный снег...
Неблизок путь до склада горюче-смазочных материалов – через весь поселок и еще метров триста в степь, поэтому Петр Потапов успел передумать о многом, трудном и привычном, скрутившем его жизнь в тугой узел, который не развяжешь, а выход один – рубить с плеча. Вот этого он не мог сделать, ясно представляя себе, что острый нож пройдется не по нему – если бы так, он оттерпит! – сколько по Сашке, Томке, Любочке. Нюрка, конечно, не отдаст их, а каково им будет потом, с безотцовщиной...
Приходили Потапову мысли о разводе, приходили, но он отбрасывал их, как выкидывают из хозяйства уже изношенную, отслужившую вещь. Ведь привязывало его к Нюрке, помимо детей, и другое – еще любил ее Потапов, не по-молодому – иначе. С годами мало изменилась она, хотя слегка и пополнела, по-прежнему легко, гордо держала голову с тяжелым пучком волос, и у Потапова замирало сердце, когда рассыпались они черной пеной по белым плечам и шее. Холодел он, ненароком натыкаясь на ее взгляд, – в больших, иссиня-чистых глазах плескался потаенный испуг, тот самый, впервые им увиденный перед рождением первенца, Сашки. Держала Нюрка руку мужа и горячечно шептала: «Боюсь я, Петенька, ой боюсь!» Тогда Потапов терзался невозможностью помочь и чувствовал невольную вину, что он – причина ее страданий. Каждый раз перед родами это повторялось, а вернувшись из больницы с третьей, Любочкой, вошла Нюрка в дом пугающе незнакомой – резкой, решительной, мужа по имени не называла, на его попытки приласкать отвечала грубостью.
Скоро будет год, как стала между ними невидимая стена, и Потапов, со стороны наблюдая за женой, искал в ней прежнее, молодое, и не находил. Он не злился на Нюрку, ведь ни в чем она не провинилась перед ним, детей народила по его желанию. «Какая семья без детей?» – убеждал он ее. Жалел Потапов жену, жалел за те муки, на которые пошла и приняла, жалел и потому, что понимал – мается Нюрка, преступив какую-то черту, и стало ей жить невмоготу – нерадостен белый свет, отдалились дети и муж, еще вчера столь родные и близкие...
А мать... та все разумеет по-своему, не укоряет Нюрку, лишь, увидя сына, она молча зажалобится да украдкой всплакнет. Сестра с братом попытались было вмешаться, но и Потапов, и Нюрка отвергли их помощь.
Заботила эта беда Потапова, пока уходил из дома, но, отдаляясь от него, он постарался приглушить в себе горькие размышления о семейных неладах, тем более, по пути общежитие и необходимо разбудить напарника Володьку.
В коридоре темно. Подсвечивая спичкой, Потапов разыскал выключатель, пощелкал им. Не зажегся свет, видно, перегорела лампочка. Касаясь ладонью стены, Потапов двинулся по коридору, на ощупь отсчитывая двери, добрался вроде бы до нужной, снова подсветил спичкой – вышел точно. Он знал, что Володькина койка – первая слева. В потемках, вытянув вперед руки, стараясь не зашуметь, не зацепить что-либо в комнате и не разбудить остальных ребят, Потапов прокрался к койке напарника, легонько потряс его за плечо и прошептал на ухо:
– Володя, пора вставать...
Парень недовольно передернул плечом, чтобы скинуть руку Потапова, но тот не отставал, продолжал трясти:
– Вставай, вставай!
Очнулся парень, резко поднялся:
– А... это вы, дядя Петя…
– Собирайся и иди в гараж, выгоняй трактор. Я на ГСМ сбегаю, подниму кладовщика.
– Поднимешь его, – проворчал парень, – провозимся, как вчера, и не выедем.
– Сегодня надо обязательно ехать, кровь из носа, а надо…
За оградой склада ГСМ остервенело, в три голоса лаяли собаки. Черные туши цистерн резко выделялись среди снежной бескрайности. Они не давали тени в свете луны, неслышно и скорбно скользившей к горизонту, а лишь сгустили за собой сухой промороженный воздух в слегка посеревшие клубки.
Потапов еще раз легонько постучал в окно. Тихо в доме. После вчерашнего очередного загула дрыхнет без задних ног кладовщик. Только собаки аж хрипели от мороза и злости. «Хватит деликатничать!» – разозлился Потапов и размашисто забарабанил по переплету рамы. Тут же распахнулась форточка, и заспанным голосом заворчал Колосов:
– Чего стучишь в рань несусветную? – Он не ограничился этим естественным вопросом, а приукрасил его отборной матерщиной, на которую был первейший мастер.
– Слышь, Колосов, заправиться надо, в рейс иду, – как можно миролюбивее, сказал Потапов, зная по всеобщему горькому опыту, что если кладовщику попадет шлея под хвост, то никакая сила не вытащит того на склад. Бились и мучились с ним долго, выгоняли, а потом опять брали на работу, чуть ли не в ножки кланялись. Просто беда – нет подходящего человека на эту хлопотливую, но с маленьким окладом должность.
– Который час? – Колосов изловчился вставить среди своего красочного монолога новый вопрос.
– Уже пять...
– А… – совсем осерчал кладовщик, и полилась из форточки невразумительная речь.
– Мне же засветло нужно успеть в Денисовку, людей везу, директора!
– ...в восемь придешь, – напоследок донеслось из форточки, и она захлопнулась.
Обычно смирный Потапов сейчас закипел от бешенства, мыкался под окнами, и попадись ему что-либо под руку, то переколотил бы стекла этому пьянице и бездельнику.
– Гнида! – отчаянно закричал Потапов и обоими кулаками молотил по раме. – Из-за твоей пьянки сорвался мой рейс в райцентр, половина тракторов на снегозадержании и подвозке кормов простояла! Ну ничего, последние денечки измываешься, хватит! Теперь уж совсем выгонят и из дома выселят. Дом совхозный, по твоему требованию выстроили, чтоб поближе к складу, а ты, гнида, выкобениваешься!
– Чего, говоришь, сделают? – нормально поинтересовался Колосов через вновь открывшуюся форточку.
От неожиданной перемены в настроении кладовщика Потапов поперхнулся и замолчал. Он заопасался, что запустят в него каким-нибудь швырком, и потому отскочил в сторону.
– Ну, скажи, скажи, что вчера было-то? – озабоченно требовали из форточки.
– А то и было, – с издевкой сказал Потапов. – Собрались в гараже шофера и трактористы и решили предъявить тебе ультиматум: не кончишь безобразничать – уматывайся к чертовой бабушке из совхоза, а на твое место пойдет по жребию один из нас. Чтоб ему в зарплате не потерять, ребята из своего кармана ежемесячно будут добавлять до тех пор, пока подходящего человека не найдут. Всю область обрыщут, а найдут. Уж так ты всем насолил, на простоях столько потеряли... Досыпай, дрыхни...
Подождал Потапов немножко, огорченно махнул рукой, спрятал лицо в поднятый воротник полушубка, повернулся и побрел, утопая в снежной колее, что вела в гараж. Всего с десяток шагов успел отмерить, когда сзади попросили:
– Петька, погоди! – Потапов остановился. – Тебе сколько солярки надо?
– Бак и бочку в запас.
– Ладно, подгоняй трактор...
Довольный Потапов улыбнулся – припекло, видать, кладовщика сообщение об ультиматуме, пусть теперь повертится. Больно злы на него ребята, на этот раз ему бы не отвертеться.
Не доходя метров ста до гаража, Потапов услышал треск пускача, а потом заработал двигатель, из распахнутых ворот вырвался сноп света – зажглись фары, – высветил полузанесенные снегом комбайны, выстроенные в несколько рядов. Трактор выполз осторожно, развернулся, и свет ослепил Потапова. Он погрозил кулаком. Фары погасли. Некоторое время Потапов шел, ничего не видя перед собой, пока глаза не привыкли к темноте:
Из кабины выпрыгнул Володька:
– Порядок, дядя Петя!
– Порядок, порядок, – пробурчал Потапов. – Сколько раз говорил – сначала погоняй двигатель на разных режимах, нет ли чего, все ли в порядке. После этого садись за рычаги...
– Да ладно, дядя Петя, – беспечно сказал Володька. – Мы ж гоняли вчера!
– То было вчера, а сегодня – это сегодня... Быстренько езжай на заправку.
– Неужели уговорил Колосова?
– Уговоришь его... Припугнул ультиматумом.
Володька засмеялся, присел, напяленными на руки варежками выбил глухую дробь по коленям, бедрам и груди, словно надумал станцевать.
– Ну-ну, не до танцев, – остановил напарника Потапов. – Езжай, а то, глядишь, передумает Колосов. Не забудь налить бочку в запас...
– Есть, дядя Петя! – Володька чертом вскочил на гусеницу. – Если передумает, я ему весь дом разворочу!
Постоял Потапов, напряженно слушая ровный гул, и вроде бы не уловил перебоев и посторонних звуков, означавших неблагополучие в двигателе. Угромыхал, прочеленькав гусеницами, трактор к складу.
Из гаража вышел Аверычев, встал рядом с трактористом. Молчали. О предстоящей поездке разговаривать им незачем – все обговорено и подготовлено на совесть, дорога известна. Впервой ли Потапову колесить по степи, вырос здесь...
В убывающем лунном свете спит поселок – как на юру, открытый всем ветрам и непогодам. А бескровные, тусклые фонари на столбах – у конторы, гаража, клуба, магазина и общежития – единственные маяки на десятки километров. Во все стороны горизонт непроглядно темен. Бескрайна степь, велика Земля, и пролегли по ней бесчисленные пути-дороги.
Впервые Потапову стало неуютно и холодно среди недвижного стылого мира, словно та земля, которую он вроде бы и не замечал – так она привычна и плоть от плоти есть суть его, – задохнулась в жестких морозных объятиях и затихла навеки: по весне не возродится теплом, не приукрасится степными цветами, не запахнет полынью, не засеребрится ковылем. Ему захотелось взвыть от страха одиночества, подкрадывающегося незаметно и вдруг объявшего сердце: неужели молодость прошла, а в зрелости – сожженная пустыня, серая и скучная? Неужели в этой пустыне сгорели и чувства, соединившие двух любящих людей: стоит лишь достигнуть возраста, когда смиренно утихают желания и плечи человека сгибаются под обязанностями и пониманием их суровой необходимости?.. Потапов мысленно вернулся в свой дом: как наяву, увидел отчужденную, застывшую жену, услышал за перегородкой невесомые шажки матери, ее копошение на печке. Где, когда потерял он устойчивость в жизни, с какой минуты возник разлад с матерью, с женой – с любимыми людьми, без которых нет человеку счастья, а сам он тоже никого не греет, стужей несет от него и бедой...
Аверычев переступил с ноги на ногу, глухо откашлялся, прикрывая рот рукавицей, сказал неопределенно:
– Морозец... играет...
Он явно вызывал на разговор, но Потапов, озабоченный собственными думами, не отреагировал на его слова. От склада ГСМ двинулся трактор. Свет фар колебался по снежной колее, на изгибах дороги соскальзывал на нетронутый наст, и тот блестел голубоватыми ослепительными полосами, словно вспыхивали и гасли холодные молнии. Аверычев заторопился – на людях не наговоришщься.
– Слышь, Петр, есть небольшая просьба, – он смущался и, чтобы как-то перебороть состояние неуверенности, потянул Потапова за рукав. – Пойдем в помещение, чего торчать на холоде.
У него в гараже свой закуток – хилая фанерная клетушка в углу. Здесь едва поместились стол и стеллаж с запчастями и инструментом.
Не узнать Аверычева – суетился он, прятал глаза и краснел; зачем-то полез в ящик стола, достал папку с бумагами, лихорадочно полистал ее и решительно отодвинул в сторону:
– За парнишку-сироту беспокоюсь, ты пригляди за ним, мало ли что, и в больницу с ним сходи...
Он поднял голову. Потапов увидел его умоляющий взгляд, затуманенный слезами, и, удивленный, опустился на табуретку. Застыл Аверычев, лицо – обветренное, остроскулое – задеревенело, лишь слезы катились быстро-быстро. С усилием расщелив губы, он глухо заговорил, и тяжело падали слова, произнесенные свистящим шепотом.
– Повоевали мы вдосталь. Ты-то молодой, кроме матери тогда – никого, а у меня была семья, двое ребятишек... Нет... их... один я остался на свете... Столько лет прошло, старость на пороге... По ночам изболеешься от памяти, истерзаешься... Не могу забыть, не могу видеть сирот... Словно мои они, дети мои погибшие...
К гаражу пригрохотал трактор и затих на малых оборотах. Володька прокричал:
– Дядя Петя, налил выжига-кладовщик в запас бочку солярки!
Молчали Аверычев и Потапов, молчали трудно, будто вновь вернулось то время, когда бродила промеж них смерть, когда ждешь ее в любой день и час, когда не выбирает она, а сечет без разбора. Горше всего беспощадность ее – часто ударяла она по самому дорогому.
На столе лежали кулаки Аверычева – пальцы с чернью под ногтями. Потапов прикрыл их своими ладонями, стиснул и почувствовал дрожь. Ничего не сказал он – да и как можно успокоить словами? – но собственная беда показалась Потапову уже не такой большой и непоправимой – у него-то еще есть надежда на лучшее!
Ушел Потапов, и трактор почти несльшно удалился от гаража. В одиночестве сидел Аверычев – ни шороха вокруг.
