Текст книги "Повести и рассказы"
Автор книги: Николай Байков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)
Глава четвертая
Лепилин пошарил босыми ногами возле кровати, нащупал тапочки, прислушался – Тоня спала, дыхание у нее ровное, спокойное. Он долго и пристально разглядывал лицо жены – низкая луна снаружи словно прилипла к стеклу, освещая комнату, и в этих полусумерках голова и плечи на подушке казались пугающе незнакомыми, будто чужая, холодная женщина неведомо как очутилась рядом с ним на кровати, и если осторожно коснуться ее, то пальцы ощутят гладкую поверхность мрамора. Лепилин снова – в который раз! – стал казнить свою бесхарактерность: почему вовремя не остановился? не сбежал куда глаза глядят? Пожалел, посочувствовал одиночеству, и вот – расплата.
Лукавил наедине с собой Лепилин, лукавил искренне, ибо глубоко сидела в нем – нет-нет да всплывавшая на поверхность – мыслишка, что во всех терзаниях причиной он сам. С детства жила в нем уверенность в исключительности своей судьбы, которая вот-вот поманит куда-то, на некую вершину, и с нее он увидит далеко вокруг – весь мир, а внизу потечет, как муравьи по муравейнику, многолюдье человеческих голов. От этого мечтания Лепилин добрел – шутил, смеялся, был великодушным и щедрым...
Прихватив со стула одежду, Лепилин крадучись прошел на кухню, в темноте оделся и приник к окну, выглядывая гараж. Там вспыхнули фонари. Он щелкнул выключателем и стал ждать. Через несколько минут под потолком загорелась лампочка. Лепилин воткнул в розетку штепсель электроплитки, долил воды в чайник. К утру выстудился дом – угли в топке водонагревателя едва-едва краснели, а низ забило золой. Совком он выбрал золу, прочистил кочережкой колосники, из корзинки накидал угля и прикрыл дверцу топки.
Механически сделав привычную работу, Лепилин придвинул табуретку к водонагревателю и сел, прислонившись спиной к его чугунному боку. Медленно, с любопытством – словно впервые – оглядывая тесную кухоньку, он ужаснулся: неужели ему уготована такая жизнь? – среди грубо сколоченного кухонного стола, аляповато покрашенного шкафчика на стене, рукомойника с тазом; мешка с картошкой в углу у двери... Вещи, до сих пор им незамечаемые, вдруг открылись своей непритязательностью, и Лепилин почувствовал, как неуютно ему и одиноко. Разве об этом он мечтал, когда рвался сюда, на целину? Разве мог он подозревать, что, покинув прежний, обжитой мир людей и вещей, останется он один на один с самим собой и будет спрашивать с тоской: «Зачем все это мне?»
Раныше Лепилину нравилось мечтать о деятельности агронома. Конечно, после школы выбор профессий перед ним был велик. Но агроном... Вот тысячелетия копошились люди на земле, кормились кое-как, а пришел он, Лепилин, во всем разобрался, проник до каждого комочка и в любое зернышко и сказал: «Делать нужно так-то и так». Осчастливленные его советами, люди поспешили на поля, в точности соблюли рекомендации. Вырос богатейший урожай, ломятся закрома, ото всех ему, Лепилину, почет и уважение.
За годы учебы многому научился Лепилин: как подготовить почву и семена, как посеять и убрать урожай. Он считал, что этого хватит с лихвой. Но с первых же дней стало ясно – этого явно недостаточно. Измяло его степной бесконечностью, покрытой ковылем. Еще в конторе, вместе с управляющим отделением Бутенко рассматривая план вспашки целины, он удивился – ведь поля намечались протяженностью в три-четыре километра! Потом, в степи, под обжигающими лучами полуденного солнца он долго наблюдал, как все дальше и дальше уползал трактор, превращаясь в точку на горизонте. Одинокая борозда – словно страшная черная рана на живом теле. Он испугался того неведомого, что придет сюда.
Бутенко трогал пальцами пахоту, разминал комочки:
– Сейчас бы дождичка, очень нужно...
Дождей не было. Все лето горела степь – то тут, то там возникали столбы дыма, тревожно гудел кусок рельса возле конторы. Люди бросали свои дела, набивались в кузова автомашин и спешили к очередному пожару. Глушили огонь водой, засыпали землей, сбивали мокрыми тряпками. После пожара чернели многокилометровые плешины среди высушенной до желтизны степи.
А на пахоту смотреть тошно – бугрилась она кусками вывороченной земли. В окаменевшей почве быстро выходили из строя ножи лемехов. Бутенко сокрушался, бродя по глыбистому полю:
– Не посеешь, не пожнешь... А план дай... Что делать, агроном?
Не знал Лепилин, что нужно делать. Сообразили вместе. Прицепили на тросах к мощному трактору С-80 пару двутавровых балок – они били по глыбам, кроша их в пыль, и клубилась она, оседала, покрывая ровным слоем пахоту.
Это лето, засушливое лето пятьдесят пятого года, начисто выжгло у Лепилина честолюбивые мечты. Внешне оставался прежним – говорливым, уверенным, но ощутил он пустоту внутри и, чтобы как-то убежать от нее, решился на женитьбу. Ему казалось, он любит Тоню, ему нравилось, как слушает она его – внимательно, чуть склонив голову набок, а ее задумчивые синие глаза поощряли Лепилина, и он говорил, говорил... О чем? Сейчас он не мог вспомнить всего, слова утекли, как вода между пальцев. А когда Тоня сказала, что у нее будет ребенок, Лепилин, еще во власти собственных речений, сделал великодушный жест.
В тот год урожая не было: пшеница поднялась на вершок от земли – редкая и чахлая. Комбайны за день работы едва набирали бункер, хотя и носились по-сумасшедшему. Однажды Лепилин увидел, как плакал на краю поля Бутенко. Согнулся этот большой, добродушный человек над ладонями – в них покоился, словно дитё малое, одинокий слабенький колосок, – и что-то шептал: может, просил прощения за беду, в которой он, Бутенко, не виноват, которая горькой сушью скрутила и хлебное поле, и его, Бутенко; а может, твердил и твердил заклинания, истово веря, что случится чудо – нальется животворящими соками хилый колосок, а вместе с ним раздобреет и хлебное поле.
Живут люди на земле ради добрых дел, в этом смысл и цель их существования. Но нет тяжелее минуты, когда поймет человек: впустую была его работа – ее пот трудовой и радости; не сумел он одарить людей плодами рук своих, а от сознания бессмысленности работы сердце заходится в боли и мир вокруг видится чужим и враждебным. В подобный миг многое решается в жизни человека: выйдет ли он из этой передряги не разуверившимся в добрые начала бытия или озлобится на все и вся, захлебнется в желчи.
Подойдя поближе к Бутенко и увидев почерневшее его лицо с запавшими глазами, Лепилин внутренне отмежевался от происходящего. Уже ничего не хотел он – ни тешить честолюбие, ни переживать о неурожае, а от этого день за днем копилась в сердце пустота. Раньше Лепилин искал общения с людьми, ибо только они могли утвердить его исключительность. После памятной встречи с Бутенко он предположил: для других людей тоже не прошли бесследно эти события. Поэтому Лепилин ждал, когда новоселы побегут из неласковой степи, в которой все так зыбко и необъятно: даже в совхозе расстояния – на сотни километров; зимой мороз – нередкость сорок градусов, летом жара – опять за сорок; и некуда деться от этой непривычности, она всегда рядом – сразу за порогом. Пена, состоящая из любителей приключений и длинного рубля, схлынула давно, в первую же осень. А самые упорные и основательные пока не трогались с места. Чтобы побежали они, размьшлял Лепилин, нужны катаклизмы. Засуетятся тогда люди, как муравьи перед дождем, укрываясь в надежном муравейнике. Но грянула засуха, и в бега пустились немногие. Тогда Лепилин снова ухватился за спасительную мысль о своей непричастности к происходящему. Ничем другим он не мог объяснить пришедшее вслед за пустотой равнодушие – к работе, к земле, так и непонятой им, к людям, его окружающим, и к жене. Поглощенная собой и той новой жизнью, которую носила под сердцем, Тоня не замечала состояния мужа. А Лепилин вдруг обнаружил, что он уже не владеет ее мыслями и чувствами, – другой человек, еще не народившийся, потеснил его. Это-то и было обидно и явно не устраивало Лепилина. Разумом он понимал, что так и должно было быть, так уж заведено природой, но никак с этим не примирялся. Любой пустячок теперь превращался в событие. Даже неразогретый ужин, когда Лепилин приходил с работы, возмущал. Он видел отсутствующие глаза жены, наблюдал ее притворные хлопоты над плитой и пытался представить, как дальше будет жить с Тоней, уже чужой для него. «А любил ли он ее и прежде?» – задавал и задавал себе этот вопрос Лепилин и в конце концов признался: нет, не любил, было увлечение, была жалость, как жалеют желторотого птенца, выпавшего из гнезда, была попытка отгородиться от происходящего вокруг, забыться, забыться в женской любви – в ней он искал пищу для своего неудовлетворенного честолюбия...
Попытка не удалась. Лепилин заметался в поисках выхода, чтобы раз и навсегда покончить со своей целинной авантюрой и сохранить при этом хотя бы видимость уважения к себе людей, вернее, к тому внешнему человеку, которого знали окружающие. Ведь они оказались совсем непохожими на тех, какими представлял себе, а потому исходила от них опасность, не сейчас – в будущем, ибо кто знает, когда, где и с кем, при каких обстоятельствах доведется встретиться, и не аукнутся ли давнишние дела. Спуститься вниз, в муравейник, Лепилину не позволяли остатки честолюбия, а просто сбежать... значит, погубить надежду на некий шанс, способный таки вернуть все на круги своя.
Примечательной посчитал Лепилин встречу с Вязниковым, своим бывшим преподавателем. Его тоже коснулось великое переселение и забросило в глубинку на пост начальника райсельхозуправления. Лепилин, наблюдая за ним из зала совещания, интуитивно почувствовал – вот он, единственный шанс! Вязников сохранил прежнюю невозмутимость и значительность: сидя справа от секретаря райкома, строго смотрел в зал, и за стеклами очков не видно выражения глаз.
В перерыве Лепилин подошел к нему.
– Как же, как же, помню, – Вязников снял очки, тщательно протер стекла. Однако Лепилин не поверил ему – слишком часто им доводилось встречаться в институтские годы, чтобы здесь, в невозможном месте, так равнодушно поздороваться. Или забита его голова чем-то важным? Лепилин знал, что в таких случаях он погружался в себя.
Последнее предположение оказалось верным. У Вязникова задвигались брови, а пальцы левой руки привычно обхватили подбородок.
Перерыв кончался, Вязникова позвали в президиум, и он сказал:
– Встретимся после совещания...
Обосновался Вязников в одной из трех комнат низенькой саманной мазанки по-спартански – стол, два стула и узкая железная кровать. Перекусили они в столовой, а сейчас пили чай. Лепилин рассказал о себе, правда, особо не распространялся. Вязников сидел у окна как бы в забытьи, смежив веки. Очки он положил на подоконник, и без них его лицо – с набрякшими мешками под глазами – было усталым, землистого оттенка. Потом он молчаливо ходил мимо бывшего ученика – от окна к двери, сложив руки на груди и изредка трогая подбородок. Лепилин следил за ним и не задавал вопросов, будучи твердо уверен: единственный шанс заключается в том, чтобы, разобравшись в намерениях Вязникова, использовать их в своих интересах. Как, когда – время покажет. Надо лишь намертво ухватиться за любое предложение, а там, вместе с Вязниковым, он сумеет устроиться. Лепилин не пытался угадать, какие идеи вынашивались здесь, в этой комнатенке. Самая нелепая из них могла пригодиться ему, если умело в нее включиться.
Вязников остановился рядом, коснулся ладонью плеча Лепилина – обычный его жест во время лекции – и спросил:
– Ты доволен своей работой? Ну... будучи агрономом, тебя не одолевают сомнения?
Лепилин неопределенно хмыкнул:
– Да как сказать... Непривычно все – и масштабы, и сама земля, и климат...
– Вот-вот! – подхватил Вязников. – Все непривычно, все не укладывается в отработанную веками агротехнику. Думать всем надо, крепко думать! И пробовать, искать, собирать по крупицам все, что может пригодиться... Да, работы – непочатый край, на годы. Признаться, раньше считал – хватит с меня одиннадцати лет агрономства в совхозе и сельхозорганах. Но стоило чуточку прикоснуться к здешним масштабам, влезть в новые дела, и какие дела!.. Честное слово, чувствую, как помолодел даже, не телом – душой. Помнится, в студенческие годы ты увлекался наукой. Предлагаю заключить союз, конечно, не вдвоем, других, кто пожелает, тоже подключим. Неужели сообща не одолеем эту непривычность? Может, повезет, и мы скажем свое слово в земледелии, а? Чем черт не шутит!
Слушал Лепилин внимательно, стараясь ничего не пропустить из монолога Вязникова, искал за прямым смыслом слов иной подтекст, тот самый, который и откроет истинное отношение собеседника к происходящему. Он не верил ему, ибо сам уже преодолел период увлечения целиной; поэтому предположил, что она для Вязникова – лишь трамплин к далеко идущим целям. Пошумит, пошумит, развернет видимость серьезного поиска и упорхнет. Следовательно, нельзя упускать этот шанс – уцепиться за Вязникова руками, зубами намертво, авось вместе с ним, как комки земли с выдернутым корнем, перебросит судьба в лучшее жизненное пристанище, чем неуютная, едва-едва обживаемая степь. От одного ее вида у Лепилина возникал противный холодок в груди, словно стоял на краю пропасти и ужас сковывает, леденит сердце. Для приличия Лепилин выждал минут пять и, глядя мимо собеседника, сказал:
– Я согласен…
– Рад, очень рад, что не обманул моих ожиданий! – Вязников тряс ему руку и тут же начал набрасывать план действий.
Хотя и заранее знал Лепилин, что напрасно тратит силы и время, но добросовестно выполнял поручения: скрупулезно описывал характеристику каждого пахотного массива и его обработку, при случае выпытывал у соседей-колхозников про их былое житье. В Смайловке бригадир Кошурко, из украинцев-переселенцев, долго отмалчивался, а потом сердито выговаривал:
– Понаихалы усе вченые та командиры. А мы и без вас гарно проживалы... Я шестой десяток живу, а такого не бачив. – Аж нутро выворачивает, глядя на ваши малевания. За шо ее, кормилицу, корежить? Ты лаской, лаской бери!
Кошурко потягивал цигарку из самосада. И столько горечи было в его голосе!
– Вот утрочком пийдешь у степ, ляжишь... А вона гутарит: «Здравствуй, солнышко! Здравствуй, травушка! Заспивай мени писню, жаворонок!» И так ласково шепче: «Здравствуй, добр чоловик! Ай шо треба?» Усе ей скажишь. Вона же зашелестит ковылем, отвечая... Разве можно забижать степ? А мы ей нутряности наружу ковыряемо... Брать хлебушко треба умеючи. Усе с наскока хочим: «Уря, уря!» Тильки дюже мало толку от суеты цей... Ты послухай землицу-то, вона же, милая, плаче!
Записал Лепилин и эти рассуждения, в том числе и те, которые он считал явно сумасбродными: никогда не слышал, что еще в давние времена в степи не пахали в отвал обычным плугом, а орудовали плоскорезами, лишь подрезая, а не переворачивая пласт. При таком способе обработки нижний легкий слой почвы не перемешивается с верхним, более тяжелым, и не меняется ее структура.
В душе повеселился Лепилин и излияниям Кошурко о любви к земле; кто ж ее не любит, все любят, и он, Лепилин, тоже. Но зачем говорить о ней первому встречному...
Не уловил Лепилин разницы между абстрактными размышлениями и болью хозяина за землю, которая всю жизнь кормила и одевала, которая стала частью души человечьей. По этой же причине не верил он и Вязникову: откуда, мол, у кабинетного ученого могла взяться кровная заинтересованность в делах и заботах целинников? Такой тип людей, рассуждал Лепилин, озабочен лишь поисками доказательств собственных умозаключений для того, чтобы утвердить свои позиции в научном мире. Кроме житейских привилегий это приносило нечто большее, чем материальные блага, удовлетворяло и тешило только одно – честолюбие. О нем они обычно отзываются сдержанно, открещиваются, если их уличают в нем. Но сами остаются твердо уверенными, что честолюбие – главный двигатель духовного и научно-технического прогресса. На эту тему при случае говорят они долго и с жаром, приводя множество примеров из истории да и сегодняшнего дня.
Последняя встреча с Вязниковым состоялась месяц назад здесь, в совхозе. Тот был задумчивым, поначалу неразговорчивым, внимательно слушал, о чем рассказывал Лепилин, но в его глазах угадывалась явная отстраненность от мелочи фактов, словно уже набрел на идею, и она, целиком захватившая, отметает в сторону шелуху.
Так оно и вышло. Вязников привычно заходил по комнате и убежденно говорил:
– Лес – вот что необходимо целине. Много леса! Каждое поле должно быть укрыто его объятиями. Тогда не страшны ни ветры, ни засухи. Кое-кто уже посмеивается над планом преобразования природы. Пусть смеются, пусть кладут его под сукно! Но вспомни, я это вдалбливал вам в институте, что еще Докучаев считал лес наиполезнейшей штукой в земледелии! А в том плане лес занимает главнейшее место. Созданы многокилометровые лесозащитные полосы, они уже оказывают благотворное влияние на урожай! А что будет через десяток лет? Вдумайся!
Лепилину не хотелось вдумываться. Ему было все равно, за что цепляться и на что делать ставку. Он ждал, как идея, осенившая начальство, отзовется на его судьбе. Дождался. Выговорившись, Вязников перешел на практические рельсы:
– У нас есть возможность попробовать. Я делился соображениями на этот счет с секретарем райкома. Он полностью «за». Повезло, ничего не скажешь, по образованию секретарь – лесовод. А старая любовь, говорится в народе, не ржавеет. Я к нему то-он-ко подъехал! Тебя беру в свой аппарат, маленько освоишься, и начнем разворачивать дела. Жди вызова.
На днях Лепилина пригласили на радиостанцию – вызывал райцентр. Намеками Вязников дал понять, что личное присутствие Лепилина необходимо.
Получилось как нельзя лучше – Тоня собралась в больницу рожать. Лепилин поедет вместе с ней, там и договорится окончательно с Вязниковым.
Так размышлял ранним утром Лепилин, внутренне готовясь к предстоящим переменам. Но в своих рассуждениях он обходил стороной одну неприятную закавыку – Тоня и будущий ребенок, они-то в его планах никак не фигурировали. Как быть с ними? Лепилин снова решил положиться на случай: авось обойдется, уладится к общему согласию. Пока же делать вид, что ничего не изменилось, по-прежнему лад и любовь в семье, хотя уже давно притворство Лепилину давалось с большим трудом.
Его не мучили угрызения совести за свой подленький обман, он был искренне убежден: все, что благо лично ему, – есть благо и для других людей, иначе быть не может. А кроме того, как считал Лепилин, Тоня не вправе предъявлять особых претензий, ведь он не первый мужчина у нее. И чтобы ни говорила о своей прежней неопытности и первой девичьей любви, она к Лепилину должна испытывать только благодарность, как и он к ней. На этот счет у него существовала удобная концепция: сегодняшний человек никак не похож на вчерашнего, тем более – на позавчерашнего и т. д. Ежеминутно, ежечасно человек развивается, усложняются и обогащаются его разум и чувства, критерии жизненных оценок возрастают, требуют иных идеалов, подходящих к моменту состояния мироощущения. Например, как в их отношениях. Была любовь? Была, или нечто смахивающее на нее. Переживали они упоительные мгновения от общения друг с другом? Переживали. Теперь стал он, Лепилин, совсем другим человеком, да и она тоже. Кого тут винить? Нужно принять жизнь в ее диалектике, и тогда многое будет выглядеть проще и понятнее, без излишней нервотрепки...
Наконец-то закипела вода в чайнике. Заварки Лепилин набросал густо, чтобы чай вышел покрепче. Взглянул на часы – пора будить Тоню. Но она уже поднялась сама – на свету в кухоньке сощурилась и протерла глаза, смочила языком обветренные и припухшие губы. Лепилин внимательнее, чем обычно, оглядел жену. Беременность изменила ее, особенно лицо – округлилось оно, помягчело. От этого Тоня снова показалась Лепилину чужой, незнакомой женщиной. Он старался не смотреть на вздувшийся живот и налитые груди, выпиравшие из-под халатика и обезобразившие некогда ладную гибкую фигуру, словно во взгляде, который жена ненароком сможет уловить, прочтет она все его потаенные мысли, способные сразу же закрутить карусель, абсолютно не нужную ему сейчас.
Тоня подошла вплотную, взъерошила ему волосы и засмеялась:
– Он меня разбудил! Ножками стук, стук! Чуешь?
Она взяла руку мужа и приложила к животу. Лепилин явственно почувствовал мягкий толчок в ладонь. И его испугало первое соприкосновение с ребенком, готовым появиться на белый свет, как всегда вызывала страх неизвестность. Тем более, что затаилась она в женской плоти, которой совсем недавно Лепилин любовался, которую ласкал, и дарила она мгновения наслаждения; в ней было все знакомо: крутой изгиб бедер, нежная кожа без складок, упругая грудь, каждая родинка раньше полностью принадлежали ему, Лепилину. Конечно, женщина должна рожать детей, без этого не может существовать род человеческий. Но подобные мысли Лепилин относил не к себе, а к другим. Уж у него-то совсем иное предназначение в жизни – исключительное и более значительное, чем быть неприметной песчинкой, лишь сумевшей произвести потомство и канувшей в Лету. С этим примириться он не мог. Собственно, именно это послужило началом разочарования Лепилина в жене. Уже после подыскал он подходящие оправдания: «Кончилась любовь», «А была ли любовь?» и тому подобное.
Сейчас вслед за испугом испытал Лепилин раздражение. Его так и подмывало разом покончить со всем, что накопилось в душе, но он тут же осадил себя – рано, еще рано, нужно потерпеть всего несколько дней, а может – недель. Не решился Лепилин устроить и любвеобильную сцену – ну как он не выдержит, сорвется. Ограничился Лепилин тем, что закрыл глаза, как бы прислушиваясь к таинству нарождающейся жизни; лишь бы не молчать, сказал:
– Собрала все необходимое?
– Еще вечером... И ему уложила...
Тоня хотела девочку, но называла будущего ребенка «он», «маленький» и никак иначе, словно опасалась сглазить, повредить ему преждевременным словом. А Лепилин видел за этим сюсюканье и проявление ее инстинкта самки. Стараясь уйти от скользкого разговора, он предложил:
– Чай вскипел... Перекусим на дорогу?
Завтракали молча. Тоня ела нехотя. Лепилину тоже не лез кусок в горло.
Собрались быстро; хотя и предстоял неближний путь, но по местным меркам – обычный, в райцентр, куда все часто ездили по своим житейским и служебным надобностям. Лепилин помог жене застегнуть пуговицы пальто, она их перешила на самый край борта – еле-еле сходились. Скорее по привычке, чем по искреннему порыву, спросил:
– Не холодно в пальто? Может, все-таки сбегать к соседям за тулупом?
– Ну его, – отмахнулась Тоня. – Таскать такую тяжесть я не смогу, да и когда еще мы вернемся домой, а им тулуп нужен каждодневно...
После ее слов «Мы вернемся домой...» Лепилин вздрогнул и с тревогой посмотрел на жену: «Неужели догадывается и старается как-то подловить, выявить мои намерения?» Но глаза Тони безмятежны, и Лепилин понял, что говорила она без иронии, искренне. Он надел полушубок, вскинул на спину рюкзак – лямки коротковаты и давят на плечи, поднял чемодан, перед тем как погасить свет, оглядел комнату: голо в ней, неуютно. В нем все восстало против определения жены: «дом», «вернемся домой!». Нет, это не для Лепилина, не таким он представлял себе свое постоянное жилище. Разве может быть ему домом однокомнатная квартира в наспех слепленном из сборных щитов закутке, где из незаделанных щелей несет сквозняком, где пол по утрам холодный и жжет? А примитивная кровать, на которой и спать-то не спится, с грубым общежитовским бельем? Раныше Лепилин мирился с неустроенностью быта, ибо другое заботило и влекло вместе с тысячами и тысячами людей – работа, земля, хлеб, который нужно было вырастить.
Поэтому Лепилин, щелкнув выключателем и погасив свет, испытал облегчение, словно наступившая в квартирке темнота скрыла убогость обстановки и навсегда поглотила ту жизнь, в которой он не видел никакой радости и удовлетворения.
Тоня, держась за перила, осторожно спускалась с крыльца – легонько поставив ногу, она как бы убеждалась в безопасности, а уж потом переносила на нее тяжесть своего огрузневшего тела. На последней ступеньке Лепилин подхватил жену под локоть и, продолжая играть роль заботливого мужа, укорил: «Не могла подождать?» Тоня прикачнулась к нему плечом, тяжело обмякла на руке, и он бережно повел ее по тропинке к дороге.
Они медленно шли по улице ночного поселка. Морозно – захватывает дух, и в этой стуже блекнут светлые пятна под редкими фонарями. По просьбе жены Лепилин забежал в медпункт и взял маленький чемоданчик с аптечкой – в дороге всякое может случиться. Тоня часто останавливалась, отдыхая, и Лепилин всякий раз переживал: если не сможет она ехать, тогда его планы рухнут, ведь не оставишь ее одну. Но все обошлось – благополучно добрались до совхозной конторы.
Прицеп с домиком подогнан прямо к входу, а на ступеньках стояли директор совхоза Сергей Иванович Глушаков и тракторист Потапов. Из двери домика выглядывал Димка Пирожков.
– Запаздываете, медицина, – добродушно укорил Глушаков. – Залезайте греться. Этот молодой человек, – он указал на Димку, – уже докрасна раскочегарил печку. Теплы-ынь!
Сунулся первым Лепилин, в темноте наткнулся на кизяк и чертыхнулся:
– Навалили – не пройдешь!
– Ничего, ничего, – успокоил его Глушаков. – Запас карман не тянет...
Лепилин подал руки жене, она цепко ухватилась, тракторист и директор помогли ей подняться в домик. Обняв Тоню за талию, Лепилин осторожно провел ее в угол, по пути отбрасывая ногой куски кизяка.
– Так без света и поедем? – голос у Тони встревоженный. – Боязно, темень...
– Будет свет‚ – тракторист принес фонарь, поднял стекло и зажег фитиль. – Во-он там на потолке гвоздь загнут, вешайте...
Тяжело влез директор. Он шумно вздохнул, с облегчением снял с себя тулуп и кинул на лавку под оконцем. Хотел было устраиваться, но позвал его тракторист:
– Сергей Иванович, бежит кто-то...
С края поселка спешил человек и издали кричал:
– Подожди-ите, подожди-ите!
– Что-то не узнаю, – Глушаков приложил ладонь козырьком ко лбу. – Вроде не наш...
– Может, и не наш, – согласился Потапов. – Сейчас много народу бродит по степи.
Спешащий человек будто и не бежал, а катился по дороге, быстро семеня ногами. Приблизившись к прицепу и остановившись поодаль, он сбросил со спины объемистый мешок, жадно хватал ртом воздух:
– Кажись... успел...
– Каким ветром занесло к нам? – спросил Глушаков. – Своих мы всех знаем.
– Свой, чужой – без разницы, – отдышавшись, сказал человек. – Все мы одной породы, из людей.
– Ишь ты, разговорчивый, – удивился Глушаков. – Дорогой повеселишь, загружайся – и поехали, пора.
– Тебе, может, и пора, а мне без спеху. Нынче на мякине воробья не проведешь, ушлым стал, образование получил. Гвоздь вбить – и то глядишь зенками: не попасть бы в сучок. Обмозгую возле этой... домовины, тогда и скумекаю насчет ее крепости.
– Кумекай одну минуту, – директор постучал ногтем по наручным часам.
– Для меня вполовины хватит, – человек пошел вокруг домика, даже нагибался, заглядывая под низ.
Из кабины трактора на гусеничную цепь выскочил Володька заорал:
– Долго будете собираться?
– Эк тебя несет по кочкам! – всплеснул руками человек. – Поберегись, не то пуп лопнет.
Володька возмущенно хмыкнул, но смолчал, ударил сверху по шапке и нахлобучил ее на глаза; нырнул он назад, в кабину, взялся за рычаг управления подачей топлива. Взревел двигатель, трактор дернулся и пошел, пошел... Человек засуетился, подхватил мешок и побежал за удалявшимся прицепом. На ходу он забросил поклажу в открытую дверь домика, сам навалился животом на порог. Потапов, уцепив за воротник полушубка, втащил человека внутрь.
Удалялся, удалялся в степь трактор с прицепом. Постепенно темнота плотнее обволакивала и укрывала его, вот уже и не видно ничего, лишь доносится гул двигателя, но и тот вскоре стих, растворился среди бесконечной стылой округи.
