Текст книги "Повести и рассказы"
Автор книги: Николай Байков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)
– Спасибо за приглашение, подумаю. – Комбат обратился к комсоргу: – Промашку мы допустили. Нужно было уточнить – всякий мусор и камень в землю снова не зарывать, а убирать. Глядишь, на этом пустыре, кроме лебеды, выросло б что-нибудь путное. Эх, Сулаквелидзе, тебе надо бы первому провиниться!
– Товарищ капитан! – вскочил ефрейтор Корытков. – Вся батарея в сборе, давайте прямо здесь и уточним!
– Я против поспешных решений! – взвился Серега Бондарев. – Нужно все взвесить, обдумать пути реализации этого, прямо скажем, эпохального предприятия...
– Какого предприятия? – встревожился комсорг. – Ты что, насчет камней говоришь?
– Эх, Корытков, Корытков, – осуждающе покачал головой Бондарев. – И почему я не восстал против твоей кандидатуры при перевыборах комсомольского бюро? Отсутствие у комсорга чувства предвидения последствий намечаемых мероприятий... да, вот когда открывается истинная сущность человека!
– Говори прямо, не крути! – обиделся Корытков.
– Действительно, Бондарев, – комбат поддержал комсорга. Что-то непонятно – с чем ты не согласен?
Серега порывисто выбросил длинные руки над головами сидящих солдат и патетически произнес:
– Товарищи! Давайте прикинем: процесс копания и собираия камней – процесс необратимый и в перспективе продолжающийся. Сколько зарыто их здесь, на пустыре? По камешку, по кирпичику мы соорудим на территории городка эльбрусы и монбланы! За это по головке не погладят! Уточняю постановку вопроса – что потом делать с камнями?
– Ясно, – комбат указал на Сулаквелидзе, уже закопавшегося по пояс. – Кахетинский виноградарь мог бы дать тебе ответ, Бондарев, но он занят, очень здорово занят, ему сейчас не до словопрений. А посему предоставим право решить – что делать с собранными камнями – нашему хозяйственнику. Прошу, старшина Хилько!
Тот задумчиво кусал длинную травинку и в эту минуту мало напоминал стремительного и требовательного старшину, у которого, казалось, не было иного бога, кроме армейского устава, – этакая благость разлилась на лице, этакая кроткость и отрешенность, а глаза, обычно зоркие и колючие, оттаяли. Он сказал:
– Ну, прикинем... Хотя и неожиданно... ладно. Во-первых, камни можно использовать вместо щебня при ремонте асфальтового покрытия дорожек в городке. А во-вторых... во-вторых, рядовому Бондареву вполне по силам самолично израсходовать искусственные эльбрусы и монбланы при наших с ним расчетах... Сколько за вами, рядовой Бондарев, внеочередных нарядов?
– Осталось три, товарищ старшина, – грустно отозвался Серега.
– Скажите, пожалуйста, всего три, так мало! – удивился Старшина. – Но, по всему видно, вы не собираетесь ограничиваться ими? Итак, во-вторых, я выдаю рядовому Бондареву необходимый инструмент, а он таскает куски кирпича на волейбольную или баскетбольную площадку, тщательно разбивает – эльбрусы и монбланы в мелкую крошку и аккуратно посыпает ею земляную поверхность, чтобы вам, товарищи артиллеристы, было намного приятней и удобней заниматься спортивными играми. Мне кажется, что второй вариант – наиболее целесообразный.
– Старшина Хилько, вы наповал сразили нашего говоруна, – комбат смеялся, смеялись командиры взводов, а батарейцы аж ржали от удовольствия. – Вот уж не погрешил против истины древний философ Эсхил, сказав: «Мудр – кто знает нужное, а не многое!»
– Товарищ капитан‚ – взмолился Серега Бондарев. – Это нечестно и несправедливо взваливать на одного непосильную задачу уничтожения рукотворных гор. Теперь посыплются на меня наказания...
– Успокойся, Бондарев, наш старшина строг, но справедлив. А ты очень увлекающийся человек, от этого все беды. Попридерживай свой язычок, тогда старшина первым признает в тебе одни достоинства. Но, кажется, сержант Сулаквелидзе заканчивает титаническую работу. Ефрейтор Корытков, проверьте глубину.
– Метр и пять сантиметров! – доложил из ямы Корытков. – Перестарался...
Необычные отношения между командирами и подчиненными, так оригинально проявлявшиеся, поразили Забелина, да и не только его – всех новеньких. Капитан Шестопалов как магнит притягивал к себе окружающих. Это не смахивало на какие-то педагогические приемы или искусную рисовку, совсем нет: капитан Шестопалов именно жил такой жизнью, когда даже утренние пробежки для него – потребность: «Размяться утром надо? Надо. Одному скучно, лучше я с ребятами пробегусь». Он и сам был ненамного старше своих батарейцев – всего двадцать шесть лет, и поэтому считал, что его командирский авторитет должен основываться не на одной власти, данной ему армией над полусотней молодых парней в солдатских гимнастерках.
Серега Бондарев как-то заметил меланхолично:
– Да-а... комбат – штучка еще та... Погоди, узнаешь...
Они лежали неподалеку от забора под кустом акации, лениво курили, и мысли у них текли неспешные, навеянные воспоминаниями о доме.
– А словами ошпарит – и закрутишься! – сказал Забелин. – Где только нахватался...
– Хм, нахватался... Он же со своей философией не расстается! Был я посыльным... Так вот, как ни прибежишь к нему – все читает, все читает. А названия у книжек замысловатые, спросонья не выговорищь... Трудный, в общем, человек, – неожиданно заключил он.
– Почему? – удивился Забелин. – Вишь, как его в батарее и полку любят. Молодой еще, а уже капитан.
– Собака тоже любит палку, – буркнул Бондарев, сел, обняв ноги, и ничего шутейного на его лице и в глазах нет – задумался он, положив подбородок на колени.
Забелин впервые видел земляка не в роли записного балагура, а отрешенным от всего, что окружало его повседневно. Словно ожил другой Серега Бондарев, скрывавший под грубоватым зубоскальством чуткую, ранимую душу.
– Он стремится жить, – продолжал размышлять Серега, – по долгу и совести, не для себя, для людей, чтоб в нем самом не завелось червоточинок, чтоб и другие старались по его подобию стать. А это трудно, ох трудно! Жена от комбата уехала... Думаешь, разлюбила? Как бы не так, любит – крепче не бывает. Но в один распрекрасный день заявила она командиру полка: «Сил моих нету с ним жить. Невозможный он человек, Шестопалов, до своего уровня подтягивает, а до него разве достанешь... Солдатам легче – отслужат, и... фью, привет комбату. А мне всю жизнь с ним маяться...» Трагедия... Тяжело переживает комбат, но вида не показывает, бодрится... Сам я раньше не таким был, больше помалкивал, в армии – как прорвало. Понаслушался комбата, кой до чего собственной башкой скумекал. И так меня тянет спорить с ним – удержу нет. Вроде завидую его превосходству... или не согласен с чем-то? Не знаю, не могу понять... Так что, земеля, впрягайся в лямку, без философии у нас в батарее никак нельзя, все увлекаются. Даже старшина принялся за чтение Гельвеция. Я записался в очередь за ним. Сходи-ка в библиотеку и возьми для начала что-нибудь полегче. Почитаешь, почитаешь, и как-то светлее вокруг становится и понятнее – что, почему и зачем живут люди на белом свете...
Библиотекарша, плотненькая миловидная женщина, сняла очки – массивные, в пол-лица, подслеповато щурясь, улыбнулась и переспросила:
– Что-нибудь философское? Вы из батареи капитана Шестопалова?
Забелин утвердительно кивнул головой. Торжествующая библиотекарша развела руками:
– Все разобрали, все!
– Может, поищете? – смущенный Забелин мял в руках пилотку и топтался возле барьерчика.
– Чем же помочь... Постойте, я позвоню в городскую библиотеку и попрошу подобрать вам подходящую книгу!
– Меня не пустят в город...
– А я попрошу мужа – командира вашего дивизиона…
Запросто уладила она с увольнительной. До библиотеки Забелин добежал быстро: располагалась она на тихой узенькой улочке под лесистым холмом. Предложили ему «Избранные диалоги» Платона. Пока старенькая седая заведующая заполняла формуляр, две девушки-библиотекарши у окна смешливо прыскали в ладошки, поглядывая на чудаковатого, по их мнению, солдата. Неловко сунув книгу под мышку, Забелин выбежал из библиотеки, возле крыльца передохнул и побрел назад.
Сейчас Забелину не хотелось возвращаться в часть. Он не спешил, лишь бы чуточку задержать время, когда нужно будет окунаться в четкий распорядок солдатской службы. Тем более сегодня заступать в караул. А книга напоминала о себе, на своих страницах она таила неведомое – как и белый город, по-прежнему незнакомый: Забелин не решался открыть книгу и хотя бы мельком заглянуть в нее. К тому же, словно нарочно, частенько встречались офицеры – ими полон город. Надо следить в оба, чтобы вовремя и по-уставному их приветствовать.
Рядом – озеро, оно проглядывалось между домами, и Забелина неудержимо потянуло туда, к яркой серебристой глади: «На пять минут, быстренько искупаюсь – и в часть». На берегу огляделся – военных не видно, а горожан мало, ведь будний день, они еще на работе. Забелин скинул сапоги и обмундирование, аккуратно сложил его, сверху поместил книгу. Разбежавшись, он плашмя бросился в теплую воду и, вытянувшись и не двигаясь, пошел ко дну; грудью, животом, коленками коснулся вязкого ила. Вода выталкивала на поверхность, но, пока хватало воздуха, Забелин держался внизу – у дна намного прохладнее, наверное, поблизости бьют ключи. Холодные струйки покалывали кожу. Зазвенело в ушах. Забелин уже не мог задерживать дыхание и, резко оттолкнувшись от дна, шумно вынырнул. Охватила его беспричинная радость. Он резвился в воде – безостановочно плавал, нырял; вдосталь наплескавшись, лег на спину и, слегка помогая руками и ногами, тихонько подплыл к берегу. Голова уткнулась в песчаную отмель. Забелин так и остался лежать, зажмурившись от солнечных лучей.
Неожиданно на грудь шлепнулся комочек земли. Забелин открыл глаза, перевернулся на живот. Неподалеку стояла девушка. Она нетерпеливо и призывно махала рукой:
– Помогите, пожалуйста, сладить с надувным матрацем…
Чудеса этого мира продолжались – именно сейчас, в необычный день, встретилась Забелину эта девушка: стройная, гибкая, покрытая бронзовым загаром, она нервно нажимала ногой на насос, схожий с лягушкой. Забелин взял девушку за шелковистые плечи и легонько отодвинул в сторону: «Посмотрим...»
Насос сломался – не работал клапан, и воздух, нагнетаемый в матрац, возвращался назад. Забелин поднял голову и совсем близко увидел глаза девушки, с любопытством заглядывающей через его плечо. Невозможно оторваться от ее лица, и он медленно, по капельке впитывал в себя юный девичий облик. Забелин забыл про все на свете: где он и что он, жил одним желанием – снова и снова любоваться большими и бездонными, как это озеро, черными глазами, слегка приоткрытым – от удивления? – ртом с нежно-алыми губами, мягкими линиями подбородка, носа, бровей и тяжелым пучком волос, стянутых широкой лентой на затылке. Внезапно осипшим голосом он шепотом спросил:
– Тебя как зовут?
– Что? – Девушка откачнулась и от неожиданности тоже тихо ответила: – Таня...
Она быстро совладала с собой и, откинув голову, засмеялась неудержимо, звонко. Забелин радостно заулыбался:
– Матрац мы в один миг – раз, два и в дамках...
Отбросив вышедший из строя насос, он стал надувать ртом: пыхтел и пыжился, покраснев от натуги. Девушка, повеселевшая, сидела на траве и ждала. Вот и последний отсек надут. Забелин проверил – надежно ли закрыты выходные отверстия пробками, и шутливо сказал:
– Прекрасная принцесса, ваше ложе готово. Прошу!
Он кинул надувной матрац на воду. Девушка осторожно вытянулась на нем. Забелин оттолкнул ее от берега и сам бросился в озеро. Он дурачился – подныривал под матрац, всплывал возле самого лица девушки, нарочно шумно отфыркиваясь. Она тоже увлеклась игрой – хватала Забелина за коротко остриженные волосы и толкала вниз. Он сладко замирал, чувствуя на своей голове ее ладонь.
Время остановилось – минуты, часы или вечность прожил сейчас Забелин; он был счастлив. Ожидание любви, упоение жизнью начисто заслонили суровое бытие, в которое ему предстояло вернуться. И когда из близкого гарнизона донеслись тревожные призывы трубы, он не сразу поверил в их реальность: «Зачем, не нужно, я ничего не хочу слышать!» Но труба звала и звала: «Тревога!»
Девушка, уловив перемену в настроении парня, обеспокоенно спросила:
– Что случилось?
– Мне пора... До свидания, Таня...
От злости ничего не видя перед собой, Забелин яростно поплыл к берегу. В ближней раздевалке отжав трусы, он кинулся к обмундированию: гимнастерка, пилотка, брюки, сапоги – все на месте, а книги... книги нет. Сначала он не поверил этому – может, пошутили? Обшарил в траве, заглянул в кусты – пусто. Пока он развлекался в озере, кто-то, проходя мимо, взял книгу.
Забелин проклинал свою телячью радость, пришло отрезвление, а за ним горькое сожаление о том, что этот прекрасный миг упоения жизнью так быстро улетел. Забелин плакал, уткнувшись в землю, плакал безутешно и сладко, жалея себя и свою судьбу, которой в настоящий момент не волен распоряжаться.
Девушка – дитя белого города, на треть состоявшего из военных, конечно, поняла в чем дело, но поняла по-своему. Она привыкла к поклонникам, к их покорности. Однако еще ни разу не видела слез из-за необходимости прервать свидание. Девушку одолело любопытство. Она прилегла рядышком и сказала:
– Ты расстроился? Из-за меня?
Забелин глянул искоса и близко-близко увидел гордо выгнутую шею, капельки воды на покатых плечах. Девушка говорила, говорила:
– Толик, мы с тобой еще обязательно встретимся, правда? Приходи сюда, на озеро, у меня каникулы, приехала отдохнуть к маме с папой...
Молчал Забелин, не веря ее словам. Он понимал – утешает она, не было в девичьем голосе искренности. Но так желалось ему сочувствия – пусть показного, не от души и сердца, а лить по долгу вежливости... Он слушал и слушал ее щебетание, начисто позабыв о тревожном призыве трубы.
Опоздал Забелин. В гарнизоне уже опечатывали двери казарм. Его подобрал начальник штаба полка и отвез на железнодорожную станцию, где полным ходом шла погрузка в эшелоны.
Были долгие и тяжелые маневры. Всякий раз, занимая огневые позиции, батарея зарывалась в землю. Ночью, когда слипаются веки, а спина, руки, ноги гудят от натуги, нелегко выбрасывать лопатой увесистые комья глины с глубины противоатомного окопа для гаубицы. Нет-нет и чертыхнется кто, проклиная бессмысленность каторжной работы, но командир орудия сержант Мурзахметов подобные рассуждения пресекал: «Отставить разговорчики!»
И был ласковый тихий рассвет над рекой. На другом, высоком берегу сначала неслышно выросли зловещие грибы атомных взрывов. Хотя все знали – это имитация, стало как-то неуютно и тревожно. Забелин подтаскивал короткие гильзы, передавал заряжающему Битюкову. Тот досыльником толкал гильзу в казенник, дергал за шнур. Короткий звонкий хлопок, ствол не откатывался назад, как при боевом выстреле. Из балок, с лесных опушек и прямо с берега доносилась стукотня холостых выстрелов, и лениво клубился дымок. Забелин ясно представил себе, что сейчас творилось бы во вражеской обороне, будь все по-настоящему – и атомные взрывы, и артиллерийский обстрел, и разрывы бомб и ракет, которые падали бы с низко пролетающих самолетов и вонзались туда, где притаились обороняющиеся...
Ночные марши на сотни километров по южным степям... От пыли некуда деться – она забивает рот, глаза, складки одежды, а утром скрипит на зубах вместе с кашей, которую раздает из термосов старшина Хилько. Без света крадутся невидимые колонны – посредники с вертолетов контролируют передвижение. С рассветом колонны прятались по балкам и лесным полосам.
Однажды поломался вентилятор мотора. Полк ушел вперед. Дожидаясь ремонтников, ползущих где-то сзади, сержант Мурзахметов горячился, наскакивал на водителя Галушкина: «Ты куда смотрел? Почему полетела лопасть?» Водитель оправдывался, беспомощно разводя руками.
Устранив поломку, бросились догонять полк. Командир орудия торопился успеть к дневке и поэтому изменил маршрут. Обычно колонна стороной обходила населенные пункты. Но сейчас не было другого выхода, на пути – большое село, лежащее в широкой котловине, по дну которой петлял пересохший ручей. Водитель Галушкин сказал сержанту: «Надо долить воды в радиатор... А в ручье наберешь ее с песком и грязью».
Решили заправиться в селе. Над садами, спящими домами, под заборами и на улице застыл влажный утренний туман.
Посреди села обнаружили колодец для скота. Серега Бондарев кинулся к деревянной бадье, висевшей на длинном рычаге-журавле, и с силой толкнул ее вниз. Вода в колодце вкусная и холодная, аж ломит зубы. Все поскидали гимнастерки и плескались, смывая пот и грязь. Сержант Мурзахметов подгонял: «Быстрей, быстрей, нельзя задерживаться!»
Пока умывались, а водитель заправлял радиатор, из переулков и от ближних домов замелькали белые платки женщин, выгонявших скотину в стадо. Сначала несмело приблизились они к машине, молча наблюдали за солдатами. Коровы мычали, шебаршились овцы, звонко хлопал кнут пастуха.
Многие женщины утирали слезы. Старушка, державшая на привязи козу, вздохнула: «Солдатиков с оружием мы с войны не видали».
Разбежались женщины по домам и наносили солдатам снеди – яблок, помидоров, колбасы, яиц, белого круглого хлеба, ведро молока. Упрашивали и силком совали...
Отдалялся колодец, отдалялась безмолвная толпа женщин. Оставались они позади того пути, который еще предстояло одолеть орудийному расчету. Забелин прижимал пышный каравай хлеба, и его тепло проникало через гимнастерку. От печного запаха – сдобного, домашнего – сладко кружилась голова, и почему-то напрягается, каменеет тело, и сердце в готовности немедленно сделать что-то большое и важное.
Усердно ревел двигатель тягача. Пыль вихрилась за задним бортом и оседала на полу, на лицах молчаливых солдат.
А после маневров Забелин в каждое увольнение приходил на берег озера и искал Таню. Он нашел ее. Девушка черпала ладошками воду и брызгала на парня, загоравшего поблизости. Тот вскочил – кряжистый, налитой мускулами атлет, – подхватил гибкое тело девушки и побежал в озеро.
Ничто не всколыхнулось в душе у Забелина – ни зависть, ни ревность. Глядя на беззаботную девушку, он вспомнил об украденной книге и пожалел, что не удалось прочесть ее. Отец написал ему: «Я поспрашивал у знакомых, говорят – нету. А в магазине продавщица засмеялась: «Книжный бум, папаша!»
За эти несколько месяцев Забелин ощутил себя очень необходимой частицей целого, имя которого – армия.
А остальное... все остальное будет! Как выразился капитан Шестопалов, после маневров отправляя Забелина на гауптвахту за опоздание по тревоге: «Кубок жизни был бы сладок до приторности, если бы не попадало в него горьких слез!» Он отложил ручку и спросил: «Сам пойдешь, без сопровождающего?» «Сам», – Забелин взял записку об аресте.
Серега Бондарев поджидал в курилке около казармы. Он вскочил, деловито оправил гимнастерку:
– На сколько расщедрился комбат?
– Четверо суток строгого...
– Везет же людям! – удивился земляк. – Отдохнешь, мозгой пошевелишь... Ведь заворочались мозги-то?
– Шевелятся, – согласился Забелин.
– Ну-у, недаром я тебя в артполк заманил, – Серега Бондарев легонько хлопнул его по плечу: – Потопали на «губу», земеля...
Возвращение
Удивляешься, тетя Маша? Сегодня я сам себя не признаю; прожгло вот здесь, в груди, этакую дырищу, и оттуда так и хлещет, так и хлещет наружу – нате, люди добрые, глядите, что хоронил от вас Ромка Мальшаков! Невтерпеж стало, потому и течет, как из испорченного водопроводного крана, впору затыкать заглушкой. Да нельзя затыкаться, никак нельзя, ведь предела коснулся, сил больше нету. А выпил я всего малость – полстопки, много ты меня выпимши видела? Ни разу! С малолетства не приучен к водке и куреву, отец не баловался и мне заказал.
Не тяни Саньку домой, не тяни, пусть сидит, ты же ступай на кухоньку, чаек нам сообрази, телевизор включи. Пока посмотришь, мы с твоим чадом до всего и договоримся, правда, Санек? Не маши руками, не перебивай, я же догадываюсь, зачем его привела – устроить работать под мое начало, верно? Ну вот, спокойненько и подожди конца нашего разговора, не мешай. Ему жить – ему и решение принимать, никто за него судьбу не устроит – ни ты, тетя Маша, ни я, будь мы даже семи пядей во лбу. А чтоб выбрал путь он правильно, без своротов, чтоб родичи кулаки от удивления не кусали, должен накрепко уразуметь одну заповедь – не перекладывай ответственность на чужие плечи, неси сам, сколь ни тяжела будет ноша, – потом обливайся, зубами скрипи от усталости и невыносимости, а неси, неси до потемнения в глазах и боли в сердце. Когда донесешь и сможешь вздохнуть свободно, станешь совсем другим человеком – стойким, упорным и честным перед своей совестью, словом, счастливым, ибо цели сам достиг, без подпорок и охранительной руки. Так меня отец с Ванычем учили, правда, до конца их науку не усвоил, потому и маюсь сейчас, дохожу собственным разумением. А может, так и надо – самому доходить до всего, на своей шкуре испытать, чтоб продубилась она и никакая моль не изгрызла.
Ну, слушай и мотай на ус, издалека начну, а то кой-чего не поймешь.
Не всегда я был водопроводчиком, не всегда ходил по квартирам – чинил краны, батареи отопления, унитазы и сливные бачки. Руки мои, вот эти, мозолятые, не всегда в ржавчине ковырялись. Хотя и это дело для людей нужное и необходимое, но не мое, совсем не мое... Работал я на заводе слесарем-ремонтником в механическом цехе. С виду работа масляная и колготная, неденежная. Только нашел я в ней смысл всей своей жизни.
Слесарем-ремонтником я после восьмилетки стал. К тому времени уже кое-что умел мастерить, батя приобщил, – мне интересно было повозиться, например, с замком. Хитрющие попадались, с секретами, батя их специально подсовывал и приговаривал: «Ну, докопаешься?» Разберу, разложу детали и соображаю, что к чему. Тук-тук, перестук, деталька за детальку цепляется, сюда давит, эту пружинку натягивает. С виду он прост, замок-то, но не сразу разберешься: по крупице – одна к одной – постигал суть. Сейчас я, когда попросят, так замки ремонтирую: вскрою его, взгляну на начинку и словно книжку читаю – герой есть, мысль есть и талант налицо; ведь мастер не один день голову ломал, немало сил и ума приложил, чтоб похитрее замыслить, все видно; а вот тут и загвоздка спряталась. Интересно... Потому с охотой я и на завод подался.
Со стороны кажется, что слесаря день-деньской лишь в грязи и масле копаются. Это со стороны. Конечно, есть и такие, для которых станок – чугунные и стальные болванки, и надо запустить их, чтобы вертелись и громыхали. А если взглянуть по-иному, если забарахливший станок – как человек заболевший, а ты врач, лечи внимательно и бережно, не дай бог неправильный диагноз поставить. Он же не мертвый, он живой – и кто добывал для него металл, и плавил, и обрабатывал, собирал – от каждого по частичке души заимел. Потому он и живет, разговаривает, возмущается, иногда разобидится, отдыхает и даже пищи просит – смазки. Не веришь? Точно говорю. Идешь порой и слышишь – стонет он, натужно тянет, видно, токаришка за ним стоит жадюга из жадюг иль неумёха – подачу резца включил на пределе возможного. Конечно, станок пока тянет, он не отказывается – люди его сделали и для людей он старается; ну а если сверх посильного... Он же живой, он тоже может надорваться! Смотришь в глаза токаришки – этакие безвинные и злые, – а тот кричит: «Давай побыстрей! Чего прохлаждаешься, ты на повременке, а мне кусок хлеба надо заработать!» Врет, конечно, не за кусок хлеба угробил своего помощника, за толстый шмат сала с маслом, жрать будет – не подавится. Такому все равно, чего гробить: лошадь загонит в кровь, чтоб резвей бежала, людей оборет, чтоб для него вертелись. Есть такие типы, есть, но не они погоду заказывают.
С первого дня прошел я выучку в бригаде Дымова. Потом немало слесарей рядом работало, и Дымов ушел – кончил техникум, и его двинули мастером, – а трое нас держались постоянно. Ваныч бригадиром стал – ему уже за пятьдесят перевалило; дородный, неспешный, один глаз у него стеклянный – память о войне – да радикулит мучил; мог он поспокойней устроиться, предлагали, как инвалиду, ну, скажем, дежурным слесарем: Ваныч заявил Дымову: «Ты под моей рукой начинал? Птенцом желторотым квохтал, нынче начальство надо мной. Чуешь, куда клоню? Не тревожься, я сам знаю – тяжело или легко работается; только жизнь-то к закату, желание имею – до последнего дня не сдаваться, чтоб память обо мне осталась добрая, рабочая, чтоб ты помнил мою науку, пацаны эти и другие, которых наставил слесарить. Кроме того, друг сына своего завещал, Ромку, а как я его услежу, если бока в дежурке буду отлеживать? Не-е, куда я отсюда уйду. Посчитай, сколько годков здесь, сколько дел переделал, а что без глаза – так он мне без надобности, на ощупь любой станок разберу и соберу, ты же знаешь; каждый винтик десятки раз прощупал, у какого резьба или головка сработана – все помню; и без этих забот я никак не могу, они почище всякого лекарства на ногах держат, честное слово!»
На похоронах отца Ваныч с моей головы руки не снимал; я чувствовал ее – тяжелую, бугристую ладонь, и исходила от нее ласка и успокоение. Сказал он тогда: «Сделай, Ромка, чего твой отец не смог, в этом не его вина – война многих пометила...»
Особый разговор о Борьке Зотове. Он раньше маляром вкалывал, но что-то с легкими случилось, врачи запретили ему с красками возиться. Перешел к нам в бригаду. Поначалу мало чего умел – шабер в руках как кисть малярную держал. Освоился, чего там, нельзя было не освоиться, ведь за тридцать, семья, а по второму разряду навара не соберешь. Вот и старался. Честно говоря, я не любил шабровку; особенно когда только-только снимаешь со станка все узлы и нужно параллельность направляющих станины выправлять. Скукота... Час за часом дерешь шабером по черным от голландской сажи местам, и кажется, что этому конца и края не будет. То ли дело уже доводкой заниматься, здесь и точность требуется, и внимание, и интуиция. А Борьке самая грубая шабровка – прямо конфетка: упарится, пот со лба течет, и волосы длинные прилипают.
Уважал я Борьку, он своего добился – скоро на третий раз ряд вышел. Этакая в нем жила обстоятельность. За мной по пятам ходил, каждый чертеж наизусть заучивал, потом просил: «Проверь по памяти!» Ничего память, запоминал накрепко. Поморгает белесыми ресницами, сморщит лоб в гармошку и закатит глаза в потолок – вспоминает, аж желваки по скулам гуляют. Мне всегда чуточку смешно было, так и чудилось, что от старания и напряжения уши у Борьки вытягиваются морковкой. Ответит если правильно, – радость фонтаном прет. Работящий – дальше некуда, немножко чудак, на семье помешался: еще с утра заводится – Нюрка то сказанула, Любка это отчебучила; двойняшки у него, третий – тот старше года на четыре.
Другие у нас не очень задерживались. Несколько месяцев, год, полтора, не больше, и – адью, за заработком на сборку или на другой завод. А когда решили централизовать обслуживание наждаков, нам еще слесаря добавили. Тут уж замелькали они, как в кино: кому охота на пыльной работенке кантоваться, пусть и льготы есть – в день пол-литра молока и месячный отпуск. Нас, правда, эти передряги не затрагивали, ими Дымов занимался.
Обо всех вроде рассказал, о себе тоже надо. Главное ты, Санька, знаешь – дело любил, призвание к нему имел, или по-другому это называется, все равно. Мог реально соображать – жизнь свою разметил на много годков вперед, ведь десять – пятнадцать лет представлялись сроком, после которого и жить не захочется. В моих планах начисто отсутствовало невозможное и исключительное, к примеру, пробиться в чемпионы мира или слетать в космос. Хотелось мне докой стать, по большому счету, в самых сложных машинах и станках разбираться; для начала хотя бы перейти наладчиком в автоматный цех. Я частенько туда забегал, постою, посмотрю на шпалеры линий: светло, чисто, наладчики в синих халатах прохаживаются, все крутится, движется размеренно и покойно, а на конце линий выскакивают готовые детали – обточенные, простроганные и просверленные, с резьбой. Загляденье... Об этом я не распространялся, эмоций не выказывал, если при мне заводили схожий разговор – лишь посмеивался. Боялся тогда Ваныча обидеть, за отца же он считался. Все ждал я, когда техникум кончу, самый момент карты выложить. Не дождался...
Разные дни бывают, порой оглянешься – пусто там, вспомнить нечего, а иные в жизнь врезались, словно высечены на сердце глубоко и навечно. Отец умер, потом мать – тоскливо жилось одному, я ведь поздний у них, послевоенный; беда эта страшная, но... как бы сказать... от тебя не зависящая, принять ее умом, примириться с ней, хотя и трудно, легче, чем если произойдет нечто из ряда вон выходящее с самим собой, и ты в этом виноват: обидел кого, не то сделал, напортачил, прошел мимо подлости или грязи и побрезговал замарать руки-ноги: худо тогда человеку, нет его совести покоя... Со мной... схожее случилось.
А все началось обычным утром: по будильнику встал в половине седьмого, быстренько умылся, кружку чая перехватил, выскочил на улицу. Ну ничего примечательного не заметил – досыпал на ходу; да и откуда ему, примечательному, взяться в нашем поселке. Помнится, когда мать заводила речь о новой квартире – очередь ведь подходила, и скоро! – чувствовал смутную тоску, будто отрывали от чего-то живого и родного: здесь каждый подъезд знаком до гвоздика и филенки в двери, все сараи у подножия насыпи вдоль железной дороги облазил еще мальцом, сама насыпь по зиме искатана и на лыжах, и на санках, а то просто кувырком по снегу.
Так вот, топаю в то утро на работу не торопясь; на перекрестке под электрическими часами с Борькой встретились, вместе пошли. Смотрим – возле двери продовольственного магазинчика, примостившись на деревянном ящике, дремлет сторожиха тетка Аня, прикрылась капюшоном брезентового плаща. Изобразил я на губах трель милицейского свистка, тетка Аня вскочила, озирается, свисток в рот сует. Разобралась, что к чему, и давай нас с Борькой честить всякими словами. Развеселились мы, развеселые и проходную прошли. Мне нужно было в наш ремонтный цех заглянуть – сдавал заказ на изготовление червячного винта для суппорта, к утру обещали сделать. Веду разговор с токарем, а тут мастер Дымов из кабинета выглянул, машет – зайди, мол!
Ничего я не подозревал, даже подумать не мог, что именно сейчас, в эту минуту, начнутся события, круто изменившие мою жизнь. Обнаруживаются они с неприметного, с малой малости, катятся, как с горы – сначала камешек, за ним еще несколько – глядь, уже и лавина. Или станок забарахлил: токарь дергает, дергает рукоятки и кнопки жмет; без толку, зовет слесаря. Копаешься, копаешься, а потом плюнешь – за разборку и промывку деталей берешься. Тут-то и обнаружишь – зубчик у шестерни откололся, маленький кусочек! – едва видно, но мешает работать и не отмахнешься.
