Текст книги "Повести и рассказы"
Автор книги: Николай Байков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
– Посоветоваться с вами, товарищи, решили, от вашего мнения зависит утверждение начальника лесопункта. Пришлого вам не рекомендуем – условия особые, потому и предлагаем кандидатуру бульдозериста Григория Назарова!
Он пытался еще что-то сказать, да шум прокатился – ничего не разберешь. Пламя в лампах заколыхалось. Кой-кто вскочил, озирается – Гришу ищут. Он нагнулся, чтобы не увидели, хорошо, что темновато в зале. Некоторые закричали: «Чего прячется? Пусть перед народом встанет!» Директор поднял руку, выждал спокойствия:
– Правильно. Выходи, Назаров, сюда, на обозрение! Прислонилась я к щеке Гришеньки губами – не робей, твоя Настенька рядом! – щека горячая; и желваки от напряжения перекатываются. Оттолкнулся он от лавки – будь что будет! – обозначил себя: «Здесь я, иду...» Расступились, освобождая ему проход. Повернулся Гриша лицом к залу, смотрит. Ой и страшно так стоять, когда десятки глаз ощупывают! Я б никогда не смогла. Небольшая заминка вышла – уж больно тревожно притихли люди; первым спохватился директор:
– Все вы знаете Назарова – член партии, активист, горит на работе. Руководство «за». Теперь послушаем вас, – и сел.
Разнобой поднялся, громче всех бабы стараются – и тоже за Гришу. Вынырнул из гущи Капалин, востренький мужичонка, пронзительно завопил:
– Нельзя его начальником!
Повариха Танька, с которой я работала, уцепила его за телогрейку и назад тащит:
– Блудникам спокоя не дает, то-то ты взъерепенился!
Шум долго бушевал. Начальство переговаривается в президиуме, а Гриша как вкопанный застыл; издалека-то мне видно плохо, но соображаю – напрягся он, что струна звонкая. Ведь открытый перед людьми, трудно. Директор спрашивает громко:
– Так как, знаете Назарова?
– Знаем! – орут из зала.
– Доверяете?
– Доверяем! – рявкнули уже дружнее.
– Ставлю на голосование: кто за то, чтобы начальником вашего лесопункта назначили Григория Назарова, прошу поднять руки!
Я считать начала, да сбилась – сплошь торчат. Сердечко стучит, во рту сухо, и все позабыла – радостно за Гришу, нужен оказался он всем.
– Кто против? Воздержался? Постановили единогласно.
А секретарь райкома после голосования поинтересовался:
– Подождите, тут один товарищ против высказывался. Вы что же, вместе со всеми голосовали?
– Не дурак я, раз народ скопом за него, против пойдешь – он сожрет заживо, начальником же стал!
Хохотали смачно, нервы у меня притихли, и слезы тут же закапали. Я их не утираю – от счастья это, а таких слез разве можно стыдиться...
Тяжелая штука – начальником быть. Раньше лишь за себя в ответе, за других – как сердце велит. Теперь же спрос с одного Гриши за весь поселок: и за план, и за жизнь. Вертись, Назаров, вникай, организовывай людей, расставляй. Нужных знаний у него нет, спасибо, директор кучу книг прислал – и за техникум, и за институт; изучает лесозаготовительное дело, технорука от себя не отпускает, выпытывает тонкости. Осунулся, построжел. Нелегко, конечно, ой нелегко. У тебя, Самойлов, то же самое – каторжная работа и спрос. Жалобные твои глаза выдали – впервой командуешь! Эх, мужики...
В гости к нам по первости ходить перестали, стесняются – начальник! – раньше иное: он простой рабочий – и ты такой же, можно и зайти, если хороший человек.
Удивил Лешка Козырев, вербованный. Никогда нога его в доме не ступала – заявился! Чинно, благородно поздоровался, присел к печке спиной. «Я посмотрю, подышу, начальник, твоим воздухом, наверное, он особенный?» – сказал с усмешечкой. Гриша в книгу уткнулся – черпает премудрость. Лешка с полчаса поторчал и скрылся тишком. Следующий вечер – снова он на пороге. Забеспокоилась я: не замышляет ли чего? Рассмеялся Гриша: «Чего боишься, дурочка?» Раз Лешка и говорит – ужинали мы втроем: «Не пойму ситуацию, начальник, – и опять с ухмылочкой, не разберешь – смеется или всерьез. – Я от жизни бегу, ты – к ней, чудно... Как с людьми-то бывает – в разные стороны направились, а встретились, один другому путь перебивает, чудно...»
Весна настала, развезло дороги – хуже некуда. Горячая пора у Гриши – речка вскрылась, начинай сплав леса. Все бы ничего, да чувствую – грызет его тоска, страдает, ума не приложу, в чем дело. То занялся заготовкой дров – очумел? – рано еще, попозже надо, летом, а он после работы топором машет, поленницу в сарае кладет. Загорелось огород копать под картошку. Посадили. Квартиру отремонтировал. Подступалась к нему с расспросами – отшучивается.
И вдруг поздно домой приходит. Я думала – задержался по работе, как бывало и прежде. В другой раз повторяется картина. Я не сплю, жду за полночь. Приплелся тихонечко, разулся в прихожей, на цыпочках крадется. Кринками позвякал осторожно – молока попил и пристраивается спать. Подождала. Когда улегся, протянула руку и легонько тереблю за чуб: «Нагулялся? У кого гостевал да ласкался?» Знаю, не то говорю, но сдержаться не могу: раньше пулей летел, чуть освободится.
Повернулся он ко мне, удивляется:
– Ты еще не спишь?
– Куда уж спать, если муж где-то бродит среди ночи, – захлебываюсь от горечи, от слез, от его скрытности. Ведь стоит маленькому недоверию завестись – прахом пойдет любовь.
Слез моих Гриша не выносил, просто из себя его выводили. Обнял, ласкает, успокаивает – не поддаюсь, должна же я знать, где он проводит время.
– Работал я, работал! Бульдозером площадку на нижнем складе ровнял...
– С чего ты на бульдозер взобрался?
Отодвинулся Гриша, на спине лежит, руки под затылком. В темноте шепчет, убеждает, да наоборот получается – еще горше мне:
– Истосковался я, Настенька, по работе, настоящей, мужской, чтоб плечи ломило, чтоб усталость навалилась – сильней тогда я становлюсь. Командовать – лишь глотку тренировать. Я же здоровый, иногда стыдно – бабы топором вкалывают, а я мимо иду, указания им отвешиваю. На бульдозер глянешь – ведь сросся с ним, пропитался его запахами и сам тремя потами смачивал! Не могу без этого, понимаешь, жилка работная тревожит...
Вцепилась ему в майку – чуть ли не рву в клочья:
– Гришенька, родненький, и чем же я тебе опостылела, что бежишь от меня к бульдозеру треклятому?
Умом-то соображаю: откровенно он высказался, душу излил – уж такой человек, совестливый да настырный, по справедливости хочет, по высокой мерке жить. Значит, нужно мне опять терпеть, еще одну частичку мечты похоронить, самой остатками пользоваться. А я всего желаю, до кровиночки!
– Эгоист ты, Гришенька, поставили начальником, и уж возомнил, – это я от отчаяния, от злости бухнула, чтоб побольше досадить, потешиться за обиду. Сгоряча наговорила, наговорила, да и ляпнула: «Завтра же уеду куда глаза глядят, не собираюсь в этой дыре век торчать!» И отступать нельзя, если поперек пошла.
Жадной я оказалась до беспамятства. Гришей ни с кем не желала делиться, хотела возле своей юбки держать да миловаться. Не поняла его. Он же с малолетства, с детдома, на людях и для людей, и я должна бы так, наравне с ним. Но в ту пору Гриша мне свет заслонил, кругом он, и в мечтах моих сторонним места не было. Оттого и надумала припугнуть, может, за мной побежит.
– Вот оно что! – Гриша облокотился и сверху смотрит мне в глаза близко-близко, хоть и темно, а чую горечь его. – Разлюбила, значит, меня?
Уткнулась я в подушку, молча давлюсь слезами. Ну почему такое наказание, казним друг друга? Ужель ослеп или веру потерял? Да без него, Гришеньки, мне и жизнь не мила...
Самойлов, чего насупился? Иль не веришь тому, что рассказала? Поездить, повидать края разные – без толку, убивание одно, на душе мало чего прибавится. До цены копайся, узнай, почем сам стоишь для людей. Гриша мой уразумел, что бульдозер его, лесопункт наш крохотный, Лешка Козырев с вербованными, лесорубы с их семьями, тайга и речка промеж чащобы – лишь частичка света белого, но такая-то и нужна сердцу. Чтобы лаской она приветила, одари ее работным потом своим и любовью.
И ребеночка хочу от Гришеньки, так сильно желаю, чтоб случилось это – клеточки мои тянутся к нему, удержу нет, каждая истосковалась, душа стонет. Все время его чувствовала и призывала – руки, тело, губы...
Видишь, Самойлов, куда мое разумение забрело, пока я здешние денечки отсчитывала. И, выходит, пропаду я без Гриши, нужно к нему ехать. Чую, останется он там насовсем, зацепила его крючком тамошняя жизнь – суровая, без скидок; проверяет она людей на стойкость: выдержал – признает, отступись от нее – уже не тот человек, простора не хватает. Там, как на ладони, без всяких прикрас и говорений, видно, кто ты есть.
А всколыхнулась я нынче все-таки из-за Лешки Козырева. Куда я подалась – никто не знал. Лешка же отыскал меня. Выскакиваем мы с девчатами из столовой после обеда – Лешка стоит напротив дверей: руки в карманы пальто глубоко засунул, сгорбился и словно врос в землю, не сдвинешь с места. Все обходят его, нахмуренного, с опаской, да и я поначалу перепугалась – зачем заявился? Хотела в сторонку вильнуть, но потом решила – чего бояться? Выструнило меня внутри, кажись, тронь и зазвеню бубенцом. Тихонечко иду к нему – тянет что есть мочи; рвануться же, подбежать – а ну как хрустнет бубенец отчаянно, и зайдусь я истерикой, голосить буду на весь свет, и на Лешку наору, выгоню в два счета. Подивилась я на себя – значит, не пустая я была это времечко, значит, просто притаилась, обманывалась, топила безжалостно любовь, а она выжила.
Долго молчали мы с Лешкой. Он исподлобья смотрит, и глаза у него суровые, бездонные. Не выдержала я:
– Здравствуй, Леша, как нашел меня?
– Дело нехитрое, – отвечает и усмехается. – Твой-то разлюбезный старался и не смог.
Сказал, а тут реветь хочется. Уцепилась я в его плечи, трясу:
– Говори, как Гриша, что с ним?
Еще ниже согнулся, уставился вбок; потом сжал мне запястье и потащил к дороге. Пылит самосвал, Лешка руку поднял – голосует. Шофер зубоскалит, подковыривает: «Какую девку украл, парень! Ты ее не из бетономешалки спер?» – намекает. на мою спецовку. На железнодорожной станции Лешка сует ему деньги, тот осклабился: «За участие в краже тюряга грозит, а ты трешкой откупаешься».
Отшил его Лешка: даже мизинцем не пошевелил, а зыркнул глазищами – шофера и след простыл.
Зашли мы в станционный буфет, уселись в уголке, пиво пьем. Не узнаю я бывшего главаря вербованных – изменился; раньше взглянешь и видишь, что ты для него – пустота; презирал или злобился, один черт. Отсюда и бесшабашность, и нежелание жить по-людски; сейчас же передо мной усталый, измученный человек, видать, переломился и трепыхается, а крылья-то давненько подрезаны. Ой и нелегко ему со своей бедой... Пожалела я Лешку, погладила его обгорелую щеку, и жутко стало, когда под ладонью рубцы нащупала, но сдержалась, волосы еще взлохматила.
– Лешенька, рассказывай...
Он мотнул головой, словно лаской я боль причинила; щепотку соли на край кружки приладил, цедит пиво и смотрит потерянно, так смотрит, что меня жаром обдало – неужто с Гришей плохо? Догадался Лешка про мои думки, отставил кружку, успокоил.
– Жив-здоров твой разлюбезный, командует. Что с ним приключится? Бродит сумрачный по поселку. Ко мне привязался – учись бульдозер водить! Не отстал... с ним вроде корешей стали. А речи его... лишь о тебе. Так расписывал, что меня завидки бесили – обделенный я, с пацаньев один – замотало, било вперехлест, на душе живого кусочка не отыщешь. Ан нет, разбередил Гришка своей настырностью. К тому же вижу, как он тебя любит, впервой понял, что жизнь моя катилась погано, мимо стольких радостей прошла...
Рванул Лешка ворот рубашки, кадык у него задвигался, будто задыхается и пытается сглотнуть; красные пятна по лицу пошли: сам не свой он.
– С завидок Гришке и повернул мой нрав в другую сторону. Не верил раньше, что можно так любить женщину, не верил, что и она способна. Были у меня... всякие. Одна, помню, девчонка совсем, так убивалась по мне. Надсмеялся я тогда над ней... походя. Жил по закону – хватай, коли в лапы лезет, а самому крошечку подарить жалко. Но ничего, еще не все потеряно. Я частенько тот давний случай припоминаю, ну... вы с Гришей в общежитие завалились. С тех пор ты и маячишь на уме, как под нож кинулась за разлюбезного. Если б кто за меня так... Покоя нет, потому и нашел, может.. полюбил тебя?..
Я путаную речь слушаю – каменеет он, слова тяжелые – язык их еле выворачивает: впервой приходится ему сердечко-то раскрывать. А надежды в глазах – ни капельки! – сообразил, что, кроме Гриши, никто мне не нужен.
– Езжай, – говорит, – плохо ему, и ты маешься, чего гонор выпячивать!
Достал Лешка из кармана билет и положил на стол – один уголок загнулся, а так ничего приметного, бумажка как бумажка. Но чувствую – то межень обозначилась, и решать надо бесповоротно, не век же посередке болтаться...
Завтра заявление на расчет мне подпиши. Расстанемся по-человечьи – ты умный мужик, поймешь, что так лучше. Ночь длинная – кумекай. Теперь уходи, я сейчас белье постираю, подготовлюсь к завтрему. Лишь получу трудовую книжку – ты поможешь! – сразу на станцию... Прощай, Самойлов, и прости меня, что встала на твоем пути.
Земеля
Утреннюю тишь растревожил звонкий голос трубы: будила она солдат, звала к исполнению необходимых обязанностей, и плескалось в медном звуке торжествующее упоение своей властью. Новобранцы тоже услышали ее призыв, повыскакивали из клуба – толпа в гражданской одежде! – с виду они посторонние в строгой симметрии асфальтовых дорожек, четких надписей на щитах, опрятных казарм. Любопытно было им – с чего и как будет начинаться их день...
Умолкла труба, а вместе с ней и команды дневальных в казармах: «Подъем!» Почти сразу из подъездов хлынули раздетые до пояса солдаты.
Прибытие новобранцев поломало обычный распорядок: позабыли служивые на время – пусть короткое, в несколько минут! – что нужно делать зарядку. Со всех концов гарнизона бежали они, ибо это событие – из ряда вон выходящее и означающее кому скорую демобилизацию, а кому и возможность повстречать земляка.
Перемешались обнаженные торсы с пиджачками и ковбойками. Растерянные и неловкие новобранцы тоже искали земляков – всякий знает, что земляк-старослужащий и подскажет, и будет опекать, а в таком случае служить легче.
– Эй, ярославские есть?
– Кто из Горького, а?
– Москвичи, москвичи, подгребай сюда! – влез на лавочку и настойчиво звал долговязый солдат, заглушая мощным басом общую колготу.
Забелин жил в Подмосковье и считал себя москвичом. С десяток новобранцев толпилось у лавочки. Долговязый спрыгнул, обрадованно хохотнул, запрокинув голову:
– Ого-го! Сразу целая футбольная команда! А то я в одиночестве, нет в полку москвичей! В пору по всей дивизии искать... Ладно, для земели мне нужен один. Из Люберец есть кто?
– Я из Люберец – Забелин.
Долговязый спешил:
– Давай лапу, земеля, будем знакомы – Бондарев Серега. При распределении просись в артполк, не пожалеешь!
Сержанты спохватились первыми: «На зарядку – становись!» По дорожкам замелькали стройные парни, тяжелый стук сотен сапог сливался в безостановочный шум – снова закрутился, задвигался точно выверенный механизм армейской службы.
Пришли два офицера и старшина производить распределение. Новобранцы по очереди подходили к столу, старшина искал в ящике нужную карточку. Забелинскую же он изучал дольше обычного, потом зорко оглядел его с ног до головы и обратился к офицерам:
– Метр семьдесят шесть... Рост что надо! Физически развит нормально. Вот этот подойдет к комендантскому взводу…
Забелин смотрел на деловитого старшину – его аккуратную круглую лысину на макушке, напряженно следил за короткими пальцами с желтизной от курева, вертевшими карточку, и хотел сказать ему, чтобы послали служить в артполк, – там земеля! – но не повернулся язык.
Пожилой капитан-кадровик цепко глянул исподлобья на парня и согласился со старшиной:
– Подойдет…
Но не бывает в жизни, в том числе и в армейской, что дважды два – всегда, при любых обстоятельствах – четыре. Существует, на первый взгляд, крохотный и невзрачный, поправочный коэффициент. О нем не знал Забелин. А тот подвернулся и выручил.
Как-то незаметно около новобранцев засуетились неизвестно откуда появившиеся старшины и офицеры. Толстый пузатый старшина, переваливаясь на ногах-тумбах, тихо выспрашивал: «Музыканты-духовики есть? Ага, ты... На чем играл? На трубе? Пошли...» Он утащил худенького паренька в кургузом пиджачке в комнату за печкой. Испытывали паренька основательно – сыграл он марш, а потом переключился на гаммы. Напоследок труба долго тянула пронзительную высокую ноту. Пузатый духовик выкатился из-за печки, приник к капитанскому уху. Помотал отрицательно капитан головой, но старшина пригрозил: «Я командиру дивизии доложу!» Вздохнул кадровик – знал он, что ему труднее попасть к генералу, чем оркестранту! – и обреченно переложил документы. Старшина ободряюще похлопал паренька по плечу: «Я тебя найду!» – и исчез.
Молоденький лейтенант искал среди новобранцев баяниста и художника в клуб, другой офицер – печатника в типографию дивизионной многотиражки, а с десяток старшин безнадежно спрашивали сапожников и поваров. Их не было, сапожников и поваров. Слесари, токари, шоферы, плотники – сплошь и рядом, даже музыкант попался.
В дверь клуба заглянул Серега Бондарев и поманил пальцем: «Ну, куда?» «В комендантский взвод», – огорченно сказал Забелин. «Дела-а», – протянул земляк, оглядывая сборище, и вдруг встрепенулся: «Есть шанс! Видишь старшину с артиллерийскими знаками на погонах? Втихую подкатись к нему и шепни, что ты – сапожник... Это наш старшина батареи, он за сапожника кому хошь горло перегрызет, действуй!»
Так и сделал Забелин: пробрался к «купцу», указанному земляком, и сказал: «Я могу сапожничать...» Да, дефицит был на такие профессии, раз удался ему этот трюк. Правда, со страхом подумал о будущем; когда выяснится, – не держал он в руках ни шила, ни дратвы, ни сапожной иглы. Но земляк успокоил: «Обойдется!»
Началась служба Забелина в артполку с курса молодого бойца. Юля по-пластунски по полосе препятствий под натянутой проволокой или плюхаясь в яму, наполненную водой, он с тоской вспоминал об узкой железной койке, которая вечером примет его измотанные руки-ноги и подарит временное успокоение и забытье.
Почти каждый день приходил Серега Бондарев, радостно гоготал, глядя на похудевшего салагу: «Держись, земеля, недолго осталось!»
Недели через три Забелин впервые проснулся сам – утром, до подъема: лежал на спине, с удивлением отмечая, что тело вдруг ощущается упругим, сильным, светло и радостно на сердце. С наслаждением потянувшись – до хруста в суставах, он почувствовал желание немедленно вскочить и действовать, действовать! Зверски захотелось есть. Но спит казарма, дремлет у входа возле тумбочки дневальный, где-то медная труба ждет прикосновения теплых губ, а потому лучше повременить до положенного срока, понежиться в приятной истоме, сознавая, что перешагнул рубеж, за которым все пойдет по-иному – легче, без натуги.
Серега Бондарев заметил:
– Силен, земеля, глянь, уже оклемался! Ну-у, через недельку жду в батарее – кончается салажий курс.
Да, теперь многое стало удаваться Забелину – пробежать три километра и лишь слегка запыхаться, ловко разобрать и собрать автомат, словно играючи преодолеть полосу препятствий.
Как и предсказывал земляк, вскоре было принятие присяги. Торжественно гудел оркестр, вынесли полковое знамя. Забелин волновался, когда стоял перед строем и все смотрели на него.
Он не узнавал своего голоса, внезапно задрожавшего. К тому же правая рука порывалась жестикулировать в такт произносимым словам, но она намертво вцепилась в теплый металл автомата, висевшего на груди.
Ближе к вечеру старшина Хилько, тот самый, искавший сапожника среди новобранцев, явился за пополнением для батареи.
С десяток молодых солдат выстроилось в одну шеренгу, у их ног лежали раскрытые вещмешки. Старшина самолично проверял содержимое: все ли есть у солдата, что положено иметь для службы, вплоть до ложки. Из-за нее-то, вернее, из-за ее отсутствия, старшина напустился на Мунтяну, смуглого застенчивого молдаванина:
– Солдат без ложки – не солдат! Предположим, придем мы сейчас в батарею, не успеем оглянуться – тревога! Подцепим пушки – и на учения. У нас ведь учения не день-два. Что будешь делать без ложки? Пальцами ковыряться в котелке? Голодным много не навоюешь... Командир батареи ждет, а я тут с вами никак не разберусь.
Наконец он привел пополнение к курилке возле крайнего подъезда двухэтажной казармы. Молодые солдаты расположились на скамейках, врытых в землю вокруг автомобильного ската, – в него бросают окурки. Сверху кто-то выглянул и завопил:
– Братцы, салажата прибыли!
Загромыхали по каменной лестнице сапоги, вся батарея столпилась. Посыпались подначки:
– Ну, теперь нам облегчение: ишь силачи – закувыркаются гаубицы в их могутных руках!
– После стрельб прочищать ствол для них – плюнуть и растереть.
– В великой чести будут у старшины. Как раз сегодня наряд на кухню – после отбоя картошечку чистить, килограммчиков шестьсот.
Новенькие оглядывались по сторонам, улыбались смущенно, краснели под градом насмешек. А кое-кто и обижался, хотя и не стоило: подначка – часть солдатского быта, без нее пресно служить.
– Расступись! – зычно гаркнул старшина, и батарейцы освободили проход комбату.
– Та-ак, – высокий стройный капитан снял фуражку, пригладил волосы, весело оглядел подчиненных, а вскочившим новеньким сказал: – Сидите, сидите. Я к вам присяду... Старшина, ну-ка, давайте документики... Та-ак...
Он снова посмотрел на батарейцев, плотно сгрудившихся вокруг, и спросил:
– От законов природы никуда ведь не денешься? Не так ли, гвардейская, лучшая в полку, тому подобная и бесподобная батарея?
Комбат, прищурившись, наблюдал за лицами солдат. А те зашумели, вроде бы соглашаясь. Вперед протиснулся Бондарев:
– Смотря какие законы, товарищ капитан... Против некоторых и воевать приходится, крепко воевать.
– Например? – поинтересовался комбат.
– Значит, так, – Бондарев деловито одернул гимнастерку, заразмышлял с серьезным видом. – После напряженной боевой учебы идем мы в столовую обедать. Схлебал я солдатский паек, должен быть сыт, а желудок, то есть природа, требует по своему закону – давай еще! На него не наготовишься, все время он голодный. Вот и приходится игнорировать этот закон природы!
Выждав, когда утихнет смех, комбат сказал:
– Спутал ты, Бондарев, законы природы с чревоугодием. Та-ак, припомним... Вот тебе персональная памятка: «Наблюдай за своим ртом: через него входят болезни. Поступай так, чтобы хотелось еще есть, когда встаешь от обеда». Для справки – изречение Льва Толстого. Авторитет?
– Для него авторитет – повар в столовой! – съязвил кто-то, невидимый за спинами.
– О поварах Дидро выразился: «Врачи непрестанно трудятся над сохранением нашего здоровья, а повара – над разрушением его; однако последние более уверены в успехе». Как, Бондарев, убедительно?
– Убедительно, убедительно, товарищ капитан. Но когда до ужина еще далеко, все же есть хочется, – он поспешил скрыться сглаз комбата, чтобы тот не отыскал в своей памяти какого-нибудь нового высказывания.
– Уточняю мысль про законы природы, имеющие к нам самое непосредственное отношение. Я подразумевал закон обновления. Проводили мы в запас отличных солдат – наводчиков Потехина, Гончаренко, связиста Сайдулаева, водителей Глушакова и Романадзе и других. На их место призвали молодых. Надо помочь им овладеть нашими секретами. Ставится задача – батарее не отступать с занятых позиций, быть впереди. Договорились?
– Об чем речь! – опять успел раньше всех ответить Бондарев.
– Та-ак, – комбат надел фуражку. – Командиры орудий все здесь?
– Титаренко с расчетом на хозработах, – доложил старшина. – Товарищ капитан, рядового Забелина прошу направить в отделение связи – сапожничать он может, а у меня в каптерке скопился ворох неотремонтированных сапог из обменного фонда, пусть поработает.
Похолодел Забелин, встал, низко опустил голову и едва слышно произнес:
– Я... не сапожник. – Он залился краской стыда, ведь вся батарея присутствует при разоблачении обмана.
– Что-о? – стремительно повернулся к нему старшина, и его лицо – худое, с тонким носом и хищными ноздрями – окатило бешенство. – Почему не сапожник?
– Товарищ старшина! – Бондарев бросился на выручку и попытался смягчить праведный гнев. – Он... не нарочно, он... у нас служить хотел. Мы же с ним земляки – оба из Люберец! Я его подучил назваться сапожником...
Сдержал старшина клокотавшую злость, ожег быстрым сердитым взглядом Бондарева и обратился к комбату:
– Разрешите, товарищ капитан, действовать согласно уставу? – комбат кивнул головой. – За обман объявляю рядовому Забелину два наряда вне очереди, а за рядовым Бондаревым тоже должок числится, сегодня вечером оба шаго-ом марш на кухню! – уточнил он напоследок и выразительно рубанул ребром ладони по другой ладони.
Расстроенный старшина ушел в казарму, а комбат изрек:
– Тля ест траву, ржа – железо, а ложь – душу. Вам понятно, рядовой Забелин?
– Понятно, товарищ капитан, – обреченно сказал Забелин, с тоской думая о том, как теперь у него пойдет служба, ведь не забудет старшина обмана, ох не забудет...
Серега Бондарев обнадежил:
– Не трусь, он не злопамятный, отойдет, если будешь стараться.
Забелин, чувствуя, что старшина бдительно следит за ним, старался изо всех сил. Подловив на каком-либо промахе, тот не злорадствовал, а будничным голосом объявлял очередные наряды. Забелин не обижался, понимая – сам виноват. Но всему приходит конец. Настал все же день, когда Забелин за явную оплошность выслушал всего лишь сердитую нотацию, а наряда вне очереди не получил. Он не подозревал, что комбат мимоходом заметил старшине: «Месть есть наслаждение души мелкой и низкой». Этого оказалось достаточным.
Как и вся батарея, Забелин был покорен комбатом. Да что там батарея – капитана Шестопалова любили и в полку. Находчивость и разящее без промаха остроумие, глубина и разносторонность знаний впечатляли. В то же время он оставался кадровым военным, хотя, как могло показаться с первого взгляда, жесткость армейских взаимоотношений должна была в зародыше подавить или сурово ограничить столь неожиданный характер.
Регулярно, через день, утром после подъема мускулистая фигура комбата в белой майке поджидала у выхода из казармы. Он встречал солдат неизменным призывом: «К еще непокоренным вершинам совершенства души и тела – бегом... а-арш!» Этих утренних трехкилометровых пробежек – не по асфальтовым дорожкам военного городка, а вокруг близкого озера – старослужащие ждали с вечера. Радостной гогочущей толпой они устремлялись за комбатом. Ближе к проходной подстраивались в две шеренги, молча преодолевали ворота, пересекали улицу – и внизу, под уклон, открывалось озеро, расположенное у подножия высокого лесистого холма. В такую рань город пуст и безмолвен, над ним обычно неистовствует еще холодное огромное рассветное солнце, а по воде движутся редкие клочки тумана. Белые лохмы закручиваются, завихряются вверх и тают. Таинственно молчалив лес на холме, подернутый белесой мгой. В свежий озерный воздух примешиваются запахи с ближних полей и садов – яблок, абрикосов, кукурузы, клевера, благодатной ухоженной земли и, конечно, акации. Если раньше Забелин терпел трехкилометровку как необходимость, то теперь, с первых же вылазок на озеро, он вдруг обнаружил, что короткая пятнадцатиминутная пробежка среди просыпающегося мира всякий раз словно окунала в чудесный поток, и он выходил из него чуточку обновленным.
Поначалу комбат всегда находился возле новичков. Он вроде бы и не бежал, а парил над землей – легко и свободно, успевая на ходу подбадривать отстающих и вести разговоры с остальными, особенно настойчиво обращая внимание всех на изменения – даже самые незначительные. «Посмотрите, у берега примята осока. Влюбленные причаливали на лодке? Или ребятня прошлась с бредешком? А вот знакомый колышек – ишь куда перебралась бабка Мария пасти свою козу...» Подобные замечания следовали на всем пути, и поневоле чудилось – лишь с виду берег пуст, он полон незримой жизни, которая не может остановиться, исчезнуть, она только на краткий ночной миг утихла, с рассветом закипит ее повседневное движение; а эти здоровые молодые парни, топающие солдатскими сапогами, – тоже непременная часть бытия, без которой сама жизнь пока существовать не может, ибо кто же, как не они, охранят и уберегут ее...
Здесь же, на пробежке, мимоходом ставились и разрешались многие вопросы, касающиеся уже службы. То комбат отпускал остроту по поводу медленной подготовки второго взвода к стрельбе, то доставалось разведчикам, на занятиях допустившим просчет в определении цели. В первый же раз комбат весело предупредил новобранцев: «Сегодня вечером в батарее представление. Главное действующее лицо – сержант Сулаквелидзе. Прошу никого не отлучаться, давненько у нас не было потехи!»
Вечером, в свободное время, потеха действительно состоялась. Старшина торжественно вынес из каптерки саперную лопатку и с ухмылкой вручил ее Сулаквелидзе. Пряча черные выпуклые глаза и пощипывая аккуратные усики, тот обреченно шмыгнул носом и направился в дальний угол городка. Батарейцы дружно валили следом. Заброшенный кусок земли оброс высоченной лебедой. Сулаквелидзе скинул гимнастерку и майку, вырубил лебеду, лопаткой отмерил метровый квадрат, поплевал на ладони. Комбат, командиры взводов, старшина – все были здесь.
Комбат сказал: Перед началом представления – слово комсоргу. Пусть он объяснит новеньким ситуацию.
Наводчик третьего орудия ефрейтор Корытков отчеканил, словно прочитал по бумажке:
– Комсомольское собрание батареи постановило – за всякое произнесенное нецензурное слово виновный роет яму объемом в куб и засыпает ее. К этому решению добровольно и на равных правах присоединились командиры и... – комсорг хитровато покосился на старшину. – И остальные! Выполняется постановление неукоснительно, где бы ни произошло нарушение. Вчера провинился сержант Сулаквелидзе, хотя отвел он душу на родном языке. Приступай, кацо!
Железо заскрежетало по кускам битого кирпича. Батарейцы расселись вокруг усердно орудовавшего лопаткой сержанта. Комбат, понаблюдав за работой, задумчиво промолвил:
– По хватке сразу виден земледелец – камни-то он выбирает и в сторону складывает...
У Сулаквелидзе от пота блестели спина, грудь, плечи. Он на мгновение выпрямился, и лицо его, уже не устыдненное, а лукавое и довольное:
– Товарищ капитан, я же – виноградарь! У нас, в Кахетии, землю копаешь – камней много, камни убираешь – лозу сажаешь. Виноград вырастет, вино сделаем, друзей зовем – вино пьем, песни поем, свадьбы играем! Приезжайте погостить в Кахетию, товарищ капитан, волшебным вином угощу!
