Текст книги "Повести и рассказы"
Автор книги: Николай Байков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)
Межень
Ты человек хороший, Самойлов. И за эти дни, что мы знаемся с тобой, я ничего обидного не скажу, правда. Только выбрось все из головы, по-твоему не бывать, не увяжешь за собой, не выйдет. В первый и последний раз говорю, больше случая не подвернется, я твердо обещаю. Решимость свою я долго копила, и не муторно мне сейчас беседу вести – сильнее стала, пусть хотя и взбалмошная баба. Не казню себя, разобралась что к чему.
Какой я была, когда мы познакомились? – белый свет не мил и на людей глядеть не хочется, пустая до донышка – прямо в петлю лезть! Будто вырвало меня с корнями и понесло ветром по земле – авось где и зацеплюсь, цвет дам. Здесь, на стройке, и очутилась. Думалось – народу густо, заверчусь средь колготы, укроюсь и отойду сердцем. Баба я видная, и без тебя знаю, уж больно много мужиков липло. Никто не приглянулся. Я в холодющий камень превратилась – умом-то соображаю, а сердце не шевелится, кровушка заледенела. Вот такой и повстречалась я тебе, Самойлов, на язык острой, злой.
Со злости я твои ухаживания принимала. А девчата из бригады хихикают, подкалывают: «У Насти ухажер – сам начальник. Не теряйся, дура!»
Я же все могу с мужиком сотворить – и поднять высоко-высоко, и выпить до капельки, тебя, например. Сидишь вот, Самойлов, и маешься. Да не нужен ты, о другом день и ночь думаю, не сплю, а на секундочку забудусь, очнусь и шарю возле себя – пусто, обманулась, привиделось! Я же чувствовала – и ты меня со своей бывшей сравниваешь, забыть не можешь. Ты-то, по всему, ломтиком пожертвовал, я же сердце целиком Грише отдала, без остаточков, оно и зовет, так зовет – ну сил нету!
Впервые о Грише слышишь? Не беспокойся, не со стройки он. Далеко-далеко, за тьщи верст я схоронилась, а ниточки связывают, не распутаешь, вот тут, в груди, зацепились. Опять психуешь... Видать, у мужиков порода особенная – как собака на сене, о себе забота. Гриша и тут другой. Когда провожал, лишь зубы стиснул, посерел, и глаза тусклые. Я бодрюсь, вида не показываю, что тоже не сладко, ой как тошно уезжать... Сказал на прощанье: «Жду, всегда жду, слышишь?» – и поцеловал. Уже в машине я в рев припустилась, да он не видел.
Ждет Гриша, к нему собираюсь, и нет меня здесь, одна видимость осталась. Зря морщишься, Самойлов. Образованный, но до такого понимания не дорос, хотя – как тебе дорасти, если живешь ни шатко ни валко. Гореть надо каждую секунду, как Гриша мой.
Не волнуйся, критиковать не буду. Может, я и непонятливая – сердцем живу, к чему приклонило, то и мило. Положим, и ты на своем месте, и дело знаешь, не спорю, начальник из тебя – ничего, справедливый. Но куда до Гриши...
Увидала его впервой на танцах после кино у нас в деревне. Сидим мы с Петькой, ухажером, на лавочке рядышком (надо же, только сейчас и вспомнила о Петьке, как ветром выдуло!). Подлетает парень и спрашивает у него: «Разрешите пригласить девушку на вальс?» Петька, ошарашенный, хлопает глазищами, пробормотал: «Не танцует она...» Поначалу я Гришу-то не разглядела, но уж больно хотелось повеселиться, ведь Петька нудный да ревнивый: «Куда ходила, с кем говорила?» Взыгралась я поперек ему, поднялась и важно так цежу: «Врет он, танцую».
И закружились мы с Гришей. Радиола хрипит, пластинка поет, надрываясь, я чувствую сквозь кофточку его твердую руку – обхватил он меня вплотную – глаза в сторону скосила, не гляжу. Потом быстренько зыркнула и не могу оторваться, захолодило внутри – жжет Гришин взгляд, и так исступленно, так призывно... Потеряла голову, забыла и о Петьке, и о людях, танцуем все подряд. Петька подкатился, за рукав тянет: «Пошли домой!» Отмахнулась я беспечно: «Чего пристал!» Все нипочем мне, будто крылья выросли, лечу над землей – и хорошо, так хорошо с ним, Гришей! Всего осмотрела – ростом он с тебя, Самойлов, под притолоку, да костью пошире, руки ухватистые, под солдатской гимнастеркой мускулы повздрагивают – я их, когда прижмусь в танце будто ненароком, каждой клеточкой ощущала; лицом он смолявенький, глаза карие и ресницы длинные, загнутые, как у девчонки на выданье, волос короткий, бобриком, плотная шея без морщинок и нос... разляпистый – ну вот ничего противного нет!
После танцев подались мы с Гришей по улочке куда ноги несут. Узнала, откуда появился он в деревне. Оказывается, правление колхоза подсчитало и решило – выгодно! – птицу разводить на водоеме. Оформили, как положено, и прислал Водстрой бригаду на речке запруду мастерить. Гриша же там бульдозеристом работал. Так и перекрестились наши пути-дорожки. Чем тот вечер мог кончиться – не знаю, но Петька, ухажер мой, подсобил нам – лучше не придумаешь.
Идем мы, значит, по улочке. Гриша меня деликатно под руку ведет. Я же один его голос и слышу, а что говорит – все равно. Вдруг от плетня – три фигуры, негромко окликают: «Стой!» Обомлела я, Петька подговорил братьев избить Гришу, вон и палки приготовили. Петька на меня рявкнул: «Марш отсюда, шлюха!» Я в испуге отскочила в сторонку и не соображу, что делать: то ли людей кликать – позора не оберешься, то ли бежать прочь. Да ноги не слушаются, за Гришу боюсь. Оцепенела, вижу – Петька шагнул вперед и дрючком замахивается. Но Гриша ловкий, увернулся – прыгнул, выхватил палку и носком ботинка стукнул ему под щиколотку – тот и повалился, как подкошенный, взвыл, покатился. Братья налетели – он одного через плечо кинул. Меньший же, Санька, успел по затылку вдарить, сам быстрей тягу, трусливый. Гришенька зашатался, голову обхватил, кричит братьям: «Убирайтесь!» Привалился к плетню, я подскочила – куда и страх пропал! – ухватила под мышки, не даю упасть. Вырвало его – тяжко, со стоном; промеж пальцев кровь течет. Тереблю Грищу, зову: «Скорей на речку, обмоешься, полегчает, может, в больницу свезти, в райцентр?» Отказался он. Братья скрылись, не ожидали, что нарвутся на парня не робкого десятка.
Пошли на речку. Привела я Гришу на песчаную косу – вода близко, струится; силком положила голову себе на колени. Он уже очухался, бодрится, шутит. Не до смеха мне, трясусь с перепугу.
– Никогда, – говорит, – я не любил. Ты – первая, единственная. Увидел тебя – и все, никто больше не нужен.
Развязала я платок, смачиваю в речке, прикладываю к его затылку и плачу – счастливо, легко. Может быть такое, Самойлов? До сих пор удивляюсь, откуда во мне враз и нежность, и ласка отыскались. Целую влажные глаза, прижимаюсь к мокрой щеке, аж дух захватывает – и весь мир мой, и Гриша теперь тоже мой, и никому не отдам!
– Мечтал я по белу свету побродить, посмотреть на разные края, людей повидать, – размышляет Гриша. – Давай полетим вместе?
И полетели мы на север, деньжат поднакопить. Там, в райкоме партии, Гриша заявил: «Хочу работать по специальности в самом трудном месте». Направили в отдаленный леспромхоз. Директор встретил недоверчиво, не верил, что по собственному желанию. Да Гришу-то сразу видать, человек он открытый. Так и очутились мы на лесопункте за шестьдесят километров от центрального поселка. Дальше нас только газовики, которые тянули газопровод.
Лесопункт маленький – домов двадцать, народу не густо, больше вербованные. Рядом река, по ней лес сплавляют.
Кругом тайга, заснеженная, увалистая, молчаливая, порой чудилось – нет никого на земле, только вот эти домики да люди и остались. Морозы стоят зимой стеклянные – пищит снег под ногами, воздух застыл, и выходить из тепла на улицу боязно.
Дали нам свободную квартиру из двух комнат, да еще кухня, чулан, прихожая и чуть поодаль за домом – сарай с дровами.
Сели мы с Гришей на единственные табуретки, не раздеваясь, – холодно, не топлено-то давно! – взялись за руки, смеемся: что нам временные неурядицы, переборем вместе. Гриша посмотрел на заиндевелый потолок и стены, на окошко – на нем толстый слой наледи, – постукал валенком по рассохшемуся полу – щели широкие, поддувает снизу, – обхватил меня, поднял, понес по всем углам и приговаривал:
– Вот твои хоромы, любимая, приготовили их необъятная тайга, мороз и ветер. Здесь нам жить, и тепло станет от нашей любви! Будь хозяйкой...
Плыву на руках, прячу слезы в распахнутом его полушубке, льну к вязаной фуфайке, плотно облегающей грудь. Он – сила, настоящая, твердая, за ним – как в неприступной крепости, ничего не страшно. Веришь, Самойлов, перед глазами все он стоит, счастье необъятное – задохнуться можно; и неустроенность пока – это же здорово, сами наладим...
Так началась прекрасная, будто во сне, жизнь. Обстановку нам со склада выписали – две железные кровати с постельными принадлежностями, стол, четыре табуретки, кой-какую кухонную посуду. Протопили печь – надымило; закапало, потеклосо стекол на подоконник. Заявился начальник лесопункта Силкин, ледащенький старичок с остренькой бородкой, сощурился насмешливо, поцокал языком: «Ну-кась, молодожены, Обдирай стены! – и разматывает связку новых цветастеньких обоев. У старухи выпросил, летом намечали обновку в комнатах сделать, да вам нужней, где их достанешь зимой». Пришли еще мужики, человек пять, и с женами: кряжистые, обветренные, много говорить не говорят, а принялись помогать – кто обстановку со склада доставляет, кто обои клеит, женщины продуктов наносили, ужин готовят. Заблестела квартирка – пусть не богато, а чистенько, уютно. И сели за стол – табуреток не хватило, на койках расположились, водочка посередке. Силкин первым речь держал: «Значит, прибыл ты, Григорий Назаров, к нам. Свежему человеку мы рады, принимаем запросто, от души. К тому ж партийный, молодой, здоровый – тебе и карты в руки, разворачивайся. Предупреждаем: нелегко будет. Условия, сам видишь, какие, да и народ разношерстный. Включайся в работу и супругу не забудь определить, она у тебя боевая!»
Грише бульдозер дали огромный – лесовозные дороги прокладывал. Меня определили работать на котлопункт. Это вагончик на полозьях, там стол длинный и лавки, на остальном месте – печка и утварь кухонная. Наготовим щей, каши наварим – я помогала поварихе Тане, набьются в вагончик мужики с делянки – и вальщики, и трактористы, чокеровщики, сучкорубы – уминают за обе щеки. Конечно, всяко бывало, народ отборный, ядреный. Иногда пустят матом, если не угодили или оплошали, – уши вянут. Приставать ко мне не приставали, знали – Гриша поблизости, бока враз набьет. Накормим их, и я бегу, ищу его – он ведь, заработавшись, о еде и не вспомнит. Воздух морозный горло дерет, по колено в снегу барахтаюсь. Услышу гул в лесу – там он, один, мерзнет небось. Спешу, задыхаюсь, трактор впереди призывно челенькает. Дорога – расчищена, уезжена и утрамбована, на обочинах снег сгуртован, от просеки в глубь чащи «усы» тянутся – для бригад, которые лес валят и трелюют. Ползет прямо на меня снежный вал, поземка пылью вихрится с него, и урчит бульдозер. Гриша остановится, откроет дверцу, руки протянет, ухвачусь я за них – крепкие и соляркой пахнущие, затащит он меня, как пушинку, внутрь. В кабине тепло, Гриша разомлевший; прижмусь к груди, обхвачу шею и что бормочу – сама не знаю, только чувствую ласку, такую ласку... Я от нее даже вот сейчас таю и забываюсь, и ерунду, Самойлов, мелешь, что никто сильнее не будет любить меня, чем ты. Разные вы, не от сердца у тебя внимание к людям – по должности и воспитанию. Ко мне приклеился из-за тоски по бабьему телу, мужик-то не любит говеть, к тому же – где еще найдешь такую? А вот нутро-то и не надобно, никто и не пытался угадать – куда лежит душа-то? Что ей нужно? Образование-то у Гриши поменьше – десятилетка, да богаче он – потому как за человечность, чтоб каждый жил щедро, с добром и лаской, чтоб зверства в людях не было, подлости и унижения.
Признали его многие, иные – побаивались. Гриша-то самбист, не очень давал разгуляться дебоширам. Сговорил еще нескольких местных ребят и которые из вербованных; дежурили по получкам и так когда, у магазина, или прибежит хозяйка на мужа жаловаться. Спешит Гриша с ребятами, быстро утихомирят.
В квартире у нас постоянно шум и гам – кому не лень заходили. Я не ругалась, наоборот, радовалась и гордилась – ведь к Грише идут, уважают, стало быть, и чтут, сама возле его душевного огонька греюсь – пусть и другим достанется.
Не хаю тебя, Самойлов, и ты бы рискнул пойти к вербованным в общежитие и говорил бы им правильные слова – о долге, плане, необходимости – зря надеялся бы убедить. У Силкина тоже не вышло. Советуется с Гришей, а тот шапку и полушубок схватил и на порог. Вцепилась, не пускаю. Да разве удержишь... Следом за ним выскочила.
Чудной тогда стоял март – то ударят морозы, каких никто и не видывал, то через два дня – оттепель, с крыш капает, снег мягчится. С этого месяца и заварилась промеж нас с Гришей стычка, словно напереборки – кто кого? Не уступаем друг другу. Вот и к вербованным шагаем вместе. За себя я не боялась – за него, Гришу, думала. Он горячится, поспешает крупно, шарф болтается незамотанный. Придержала его, поправила одежду, тем временем успокоился Гриша, кулаки разжались; притянул к себе, заглянул сверху в мои глаза, губами иней с ресниц слизывает: «Ненаглядное солнышко, куда ты направилась?» – и легонько отталкивает. Но я не уступаю: «Без меня не пойдешь!» Так и зашли в общежитие в обнимку. Встретили нас мужики настороженно. Комната большая – коек двенадцать размещено: кто, задрав ноги, на постели валяется, человек шесть в карты режутся – в очко, пока по мелочи. Из угла шепоток Капалина раздался: «Жандарм тут как тут...» Побелел Гриша, не стерпел – спружинился, сграбастал обидчика за шиворот и выкинул в дверь. Никто в комнате не шелохнулся. Гриша потеснил двоих на лавке, сел промеж них и напротив Лешки Козырева – тот банковал. Всякий народ на север вербуется, большинство думает подзаработать прилично. И зарабатывают, но не все привозят деньги домой. Обязательно попадаются среди вербованных и отпетые головы – они-то и верховодят; тертые калачи, огонь, воды и тюрьмы повидали – им и черт не страшен. Лешка из таких: сбыченный, лицом темный, правая щека в шрамах – обгорел, видать; и тяжел же взгляд у него – придавливает, и не подняться. Может, и намечал Гриша линию поведения, да поломалась она; я сзади ему на плечи руки положила, вроде утихомириваю, чтоб не сглупил, – в моих пальцах дрожь отдается.
– Подленький человечишко Капалин, – сказал Гриша.
– Да, замечали за ним такое, – усмехнулся Лешка, и не поймешь – одобряет он приход Гриши иль затаил недоброе; сгреб в карман деньги – рублей десять на кону стояло; тасует карты; не раздает, и уставился на Гришу неотрывно. – А ты смелый, – продолжал он, – не побоялся и в нашу хаверу заглянуть в одиночку. Говори, с чем пожаловал.
– Подводите вы всех, – выдохнул Гриша, как в воду ухнул, без раздумий решил идти в открытую. – Ведь март весь год держит. Если не вывезем древесину на нижний склад до распутицы, то хана сплаву, позору не оберешься.
– Ну, положим, сплав провалим – расстреляют тебя, премии лишат? Ты и мы – не начальники, это им холки намылят. Работягам закон простой – вкалывай и получай, что заработал. Зазря пупы рвать не следует, с расстановочкой да оглядочкой надо. И рисковать здоровьем на морозе – дураков нет. Потеплеет вот... пожалуйста, выйдем, наверстаем.
– Не наверстаем, Леха, авария с челюстным погрузчиком, каждый человек теперь дорог...
– Но ты-то чего ерепенишься? По чину вроде не положено. Силкин прибегал, ему зарплата за это идет. А ты работяг против себя настраиваешь, нехорошо, Гришай, ой как некрасиво!
– Отстанет лесопункт по вывозке, и у меня паршиво на душе будет, словно я кому-то слово твердое дал и не сдержал. Ведь не на хозяина вкалываем, для всех стараемся. Каждый на своем месте хоть лопни, а дело по-честному кончи. Если ты, я, да и другие подведут, пиши тогда пропало. Для себя жить – какой интерес?
Слушала я ихний спор, и как сумела учуять беду – непонятно, знать, сердце подсказало: сбоку втихую подбирается Капалин, и нож в руке ладит, снизу зажал. Ни страха, никакой другой мысли промелькнуть не успело – я вцепилась ему в кисть и крикнуть не могу, так остервенела. Вывернулся гад и полоснул мне по локтю наотмашь. Гриша обернулся и видит – лезвие блеснуло; завернул Капалину руку за спину, тот взвыл и нож выпал. Вскочили все, а Лешка спокойно приказывает:
– Дайте в морду нервному мальчику, путь заткнется.
Оттащили Капалина в угол на кровать. Гриша с меня полушубок снимает, волнуется: «В медпункт тебя срочно, перевязать!» Лешка, этак решительно, снова говорит:
– Никуда она не пойдет, незачем панику у народа создавать. Сбегайте за Нюркой и приведите сюда.
Рана оказалась неглубокой – нож в полушубке запутался. Перевязала медсестра мне руку – щиплет, и озноб бьет с перепугу. Никуда я не ушла, с Гришей осталась, сижу рядышком. Он за плечи обнял, тревожится и казнит себя: «Зачем тебя взял?» Молчат вербованные, ждут от Лешки решения. Бесшабашно улыбнулся он – меж тем глаза холодные и не смеются, чувствует: чтоб верховодство сохранить, нужно выход найти. Хитрый, отыскал. Бросил колоду на стол:
– Подымай, Гришай, карту, а потом я попытаюсь: чья старше – тот и выиграл. Выиграешь, что ж, смелого человека уважать стоит, как, братва? – и хмельно на остальных смотрит; иные поеживаются под его взглядом: знать, не по нраву пришлось предложение.
Однако сгрудились, из-за спин голос раздался:
– Если выиграет – пусть начальство обеспечит каждого поллитровкой в счет получки, тогда и мороз не страшен!
– Дело! – зашумели вербованные. – Без согрева нельзя.
– Нет, ребята, слишком много. Литровку на троих – это можно организовать, – отвечает Гриша.
– Припечатано, – отрубил Лешка. – Подымай карту.
– Знаете что, пусть жена за меня, а?
– На себя не надеешься? – подшучивает Лешка, сверлит зенками. – Действуй, красотулька фартовая.
Сробела я, остудилось внутри, все смотрят, да и дело-то какое, вдруг промашка выйдет? Порез на локте заныл... Гриша ободрил: «Тащи карту, ты счастьем богата, неужто и в этот раз обойдет?» Протянула я руку, от напряжения аж глаза зажмурила, нащупала колоду, пальцем отделила часть, перевернула – семерка бубновая! Вот и счастливая, не дай бог Лешке постарше достать, что будет – ума не приложу. Тот хлопнул в ладоши, потер их удовлетворенно, с шутками-прибаутками щелкает пальцами над колодой: «Где тузы, где десятки? Покажите, детки, пятки!» Уцепил ловко верх, показал – сам не смотрит, спрашивает: «Что?»
– Шестерка! – как один выдохнули вербованные.
Тем и кончилось. Вышли они на работу. У меня же сомнение осталось – смухлевал Лешка, ни при чем счастье – специально на шестерку метил, ведь ловкач был в карты наипервейший.
Забылась эта история быстро, не до нее стало: март новое приключение подбросил. После оттепели забродили около поселка медведи – обмануло их тепло, проснулись. Сначала старика охотника задрали – он на белку ходил и не чаял с косолапым повстречаться. Думали – случайность. Потом попал им в когти Силкин – обследовал запас леса за рекой. Живой еще дополз до дороги. Вызвали по рации вертолет, увезли. На нем прибыл директор леспромхоза. Дня три жил, организовывал круглосуточное вооруженное дежурство в поселке, на делянках лесорубы – тоже с ружьями. Прилетел специальный самолет с охотниками, устроили медведям вздрючку – одиннадцать штук с воздуха положили. Остальные, видать, с испугу разбежались. Директор ходил, выспрашивал, подробно жизнью нашей интересовался. Силкин еще до больницы умер.
И вдруг появляется директор вечером у нас: разделся, скинул унты и в теплых носках в комнату прошел. Не понравилась ему обстановка: покачал осуждающе головой, глядя на кровати, табуретки. Тронул рукой стол, тот зашатался. «Да... словно на вокзале живете, молодежь?» Я-то, правду сказать, подрастерялась немножко, мечусь в кухоньке, что есть в наличии, готовлю. Гриша сконфузился, пожал плечами: «Уж так получается...»
Сидят они за столом – выпили, закусили. Я отошла в уголок, беседе не мешаю. А там что-то серьезное затевается, мужской разговор, потому и вострю уши. Всего касаются, особливо директор выпытывает про наши жизненные планы, намекает – не думаем ли остаться навсегда? Отмалчивается Гриша, лишь спросил:
– Интересно, Николай Петрович, чем вас привязал тутошний край, или родились где поблизости?
Директор снял пиджак, отдал мне, чтоб повесила, оправил свитер: крутолобый, лысина по всей голове протянулась, сбоку седые прядки топорщатся; склонился, вилкой по клеенке чертит; туго ему вспоминать: брови – белые, густые – сошлись к переносице, вскинул лицо к Грише – взгляд непреклонный; сильный характер у директора, и чувствовал он – с Гришей в открытую надо. Позднее я поняла все, а тогда... похвалиться не могу, мимо самого главного проскочила, не заметила. Меня простить можно, я же Гришей жила и дышала, и белый свет не нужен. Правда вся в нем чудилась, ее он и носитель и утвердитель. От этой слепоты я и на стройке очутилась.
– Семнадцать лет мне еще не стукнуло, когда мать сказала: «На тебя одного надежда, трудно нам в колхозе перебиться. Езжай-ка, сынок, с Потапычем на заработки». После войны это было, может, слышал, каково тогда в деревнях жилось, особенно по которым фронт полыхнул... У матери – четверо мальцов по лавкам, есть просят, на отца похоронка пришла, а колхоз, видать, не скоро окрепнет. Так и подался я с артелью за тридевять земель. Валили лес вручную лучковой пилой, вывозили на лошадях. Хоть и денежная работа, но тяжеленная, не то, что сейчас: бензопила, трактор да лесовоз. Взвыл я от такой жизни, в лес боюсь сунуться – мерещится мне, будто эти сосны и ели изготовились придавить. Когда же упадет спиленная лесина оземь – от гула совсем беги прочь. А тут надо подбираться к сучьям с тяжеленным топором. Раз отскочил топор и по ноге маленько задел. Несколько дней, пока не поправился, сиднем в дому окопался. И надумал: «Пропадать мне здесь, что ли?» Прихватил свой чемоданишко и попер пехом – зимой, за десятки километров до железной дороги. Спешу, подгоняет злость на самого себя, к тому же не грех и согреться на ходу. Может, и утопал бы, не приключись пурга. Замело, завьюжило, зазастило и впереди, и сзади, и по бокам. Знаю, тайга дремучая, непролазная. Перепугался я до самых пяток, и захолодило – чую, как мороз по пазухе шарит. Все, решил, каюк моей глупой пацаньей башке, замерзну тут. Пробивался, пробивался, свернул в сторону и бухнул в обочину по пояс. Барахтался, на четвереньках выкарабкался из ямы, уселся на чемодан и заскулил. Плачу, мамку зову, лесопункт вспоминаю – небось мужики с работы пришли, покидали ватники на печку сушиться. Потапыч за стол зовет, а обо мне никто и не беспокоится. Глаза слипаться начали, спать хочется... И уснул бы там на дороге, но кто-то затормошил, по лицу ладонью бьет. Взвалил меня, значит, этот человек на горбину и поволок в лес. Я ничего не запомнил, очнулся в заброшенном тракторном тепляке. Уже изнутри и снег повыкидан, и открытая стенка сучьями прикрыта, и костерок посередке греет. Отпарился я, признал спасителя – технорук лесопункта, мужичонка хилый, и как сумел доволочь меня! Заметил он, что разглядываю его, спрашивает: «Жив? На, погрызи сухарь, силенок прибавится». Вот с той минуты, Гриша, и повернулась моя судьба по нынешней дорожке. Технорук с виду слаб был, а словами такими пришпилил, что до сих пор помню. Разговор длинный он вел, пурга-то сутки ярилась. Да я больше слушал, говорить-то нечего. «На волоске ты повис, – рассуждает. – Думал убежать, и все, освободился. Ан нет, должок твой огромный камнем на ногах приклеится и на всю жизнь тянуть будет. По уши в долгах ты, парень, и, пока не расплатишься – совесть загрызет. Мать тебя растила, поила и кормила, ты у нее опора, ужель подрубишь веру родительскую, братьям не поможешь?» Я словечко вставил: «Могу и в другом месте зарабатывать и высылать!» – «Не сможешь, уверен. Раз поддался слабости, потом легче на подлость пойти. И бригаду без сучкоруба оставил, где им сейчас человека найти? Один путь у тебя – вернуться». Вернулся я, Гриша, хоть и стыдно было. Поднабрался умишка да силенок – в вальщики пошел. Потом... мать померла, братишки сюда перебрались. Поступил учиться в техникум, окончил. Двинули дальше – мастером, начальником лесопункта, директором. Восемь лет командую леспромхозом. В институт на заочное отделение поступил. Скоро четверть века, как прибыл, двое сыновей выросло. Прикипел я накрепко, не оторвешь...
– А технорук... кто был?
– Ужель не догадался? Силкин... – директор закрыл руками лицо.
– Зачем все это рассказываете, Николай Петрович? – спросил Гриша, голос дрожит – взволнован, в волосы пальцы запустил, чует – неспроста откровенничает директор, с подходцем.
– Дело важное. Намечаем тебя начальником лесопункта назначить.
Я даже и не сообразила что к чему, словно и не к Грише обращается директор, а советуется о ком-то другом; не шутил Николай Петрович, смотрел испытующе.
– Какой из меня начальник? – взвился Гриша. – Технологию лесозаготовок не знаю, недавно прибыл...
– Стоп! – хлопнул ладонью по столу директор. – Разберемся. Люди тебя уважают, и за дело. На работе горишь, хулиганство и другие нарушения в поселке пресекаешь. Люди признали – это главное, поведешь за собой. А технологию подучишь, технорук поможет советом. Как говорится, не боги горшки обжигают.
– Привязать хотите? – тяжело Грише, пот со лба утирает, сопит. – В ссылку навечно... Тут либо медведи и вербованные, либо двужильные, как вы, обитать могут. Я и так стараюсь, все для людей делаю...
А директор и вставил ему шпильку:
– Не обманывайся, ты крохи людям кидаешь, что у самого в избытке. А те, кто без остатка для всех – любой черпай до дна! – эти человеки. Ими жизнь крепка и непогибаема. Ты же крылья распетушил и кукарекаешь: «Куда хочу, туда и полечу!» Не выйдет, должник ты, Назаров, и в первую очередь – Силкину...
– Почему Силкину?
– Перед смертью беспокоился он о деле, которое любил, все твердил, чтоб начальником лесопункта тебя поставили. Залез в долги по уши, Назаров, расплачивайся: Силкину долг возврати за доверие, людям – за уважение, а Насте – за любовь. Ты не вербованный, сам приехал, так что два выбора у тебя – струсить, податься назад или осесть, вроде меня. Места наши только таких принимают, и никто не жалеет. Нытики быстро сматываются.
Я на Гришу смотрю, ноет сердце – уколол его директор крепко, по самолюбию вдарил, он аж покраснел от неожиданного оборота и на меня так жалобно глянул. Ведь решать надо сейчас, а без моего согласия Гриша ничего не предпринимает. Не своя я стала, правда, вида не показываю: не дай бог встрять в мужской разговор, потом укоров не оберешься, пусть сам доходит – мое слово впереди, как захочу, так и поверну. Гриша елозит на скрипучей табуретке, ладони тискает до белоты – ой не хочется ему цепью приковываться, вольная же птица! – мечтали всю землю облететь, повидать и горы, и города, на море съездить. Мало ли красивых да уютных мест. Тоска у него в глазах заплескалась. Я мысленно твержу: «Не соглашайся, не соглашайся...» – Будто подслушал директор, встал, взял меня за руку, усадил на свое место и говорит:
– Иногда бывают случаи, коммунист Назаров, когда подсказывает решение твой партийный долг. – Заходил по комнате, дойдет до койки и обратно к окну. – И если Настя любит по-настоящему, то она должна гордиться тобой. Ведь будешь на переднем крае, как в разведке, такое доверие... Трудно, но надо, пойми. Правильно, Настя?
И меня, значит, любовь нашу в поддержку бросил: очертил кругом и заклял. Попробуй, переступи черту, тошно станет. Аи впрямь, отступись сейчас – и я, и Гриша – уважение к себе потеряем. Мается он, измучился враз. Сжалилась, помогла – ладонью огладила волосы: «Пройдет время, Гриша, на твое место другого пришлют, а мы полетим куда захочется».
За меня боялся – потерять или иное думал; перевел дыхание, потвердел и будто прежним стал, который огоньком светится. О людях в первую очередь вспомнил:
– Николай Петрович, вдруг не захотят рабочие меня начальником? Не смогу я так работать...
– Что же ты предлагаешь? – прищурился директор.
– Собрание проведите и спросите народ. Согласятся, тогда буду работать, – выпалил Гриша.
– Ого, да ты, брат, хитер! Ишь как дело повернул, – изумленно сказал директор: опять затопал от койки к окну и этак изучающе смотрит. – Никогда не слышал, чтоб начальников выбирали... Но у вас тут особое положение. Ладно, – решился он, положил руки на плечи Грише, сжал, – согласуем в райкоме, проведем собрание.
И было собрание, было! Из райкома второй секретарь прибыл и остальное начальство леспромхозовское. В объявлении так и написали: «На повестке дня – утверждение начальника лесопункта». В поселке головы ломали – кого назначат. Мы с Гришей молчали и промеж себя об этом ни слова, словно боялись затронуть похороненную мечту, бередит она, напоминает. Я иногда ночью пущу слезу, в подушку уткнусь, чтоб он не догадался. Изболелась и за него и за себя. Морщинки прорезались на лбу у Гриши, задумчивый стал – уставится в одну точку, словно видит там что-то. Я не мешала ему, сама примеряясь, что делать; руки вялые – всякие желания пропали, простые щи сварить и то охоты нет. Правда, недолго у меня слезливое настроение держалось, переломила ради Гриши. Заказала у местного столяра новый стол, стулья, кровать деревянную – надо же устраиваться по-человечески. В тот день, когда собрание состоялось, кровать и принесли. Гриша как раз брился – вытаращился, не поймет, рот открыл, с помазка пена на пол капает. Втащили мы со столяром кровать, я упросила его пособить выволочь в сарай наши узенькие железные койки, установили роскошное ложе. Гриша топчется передо мной, слова вымолвить не может: «Ты, ты...» – обнял и ну целовать! Отбиваюсь: «Леший, мылом измазал!» Порушилось отчуждение – вместе любая беда не страшна, переборется, но червоточинка осталась.
Вечером в клуб направились. Народу набилось – протиснуться нельзя: и ребятишки, и бабы. Мужики чадят, дым плавает по тесному залу. Поселковый клуб – обыкновенная большая изба: лавки, стол для президиума да трибуна. Зимой кино не показывают – далеко везти и бездорожье, и клуб двое суток протапливали – согревали. Забились мы в дальний угол, я Гришу за локоть держу, чувствую – переживает здорово, ободряюще дергаю, улыбаюсь, чтоб и он повеселел: смущается – ради ж него собрались люди!
Заняло начальство свои места, утихомирилось в зале. Директор первым выступил: кто впереди, что нужно сделать для улучшения работы лесопункта. Одной лесозаготовительной бригаде вымпел вручил. Словом, обыкновенное производственное собрание. И не очень внимательно слушали его, ждали самого важного. Издалека начал директор. Помянул добром Силкина, рассказал о сложившемся у нас положении. После паузы повысил голос, хотя и без нужды – тишина полная, пошевелиться боятся:
