Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Глава 7. Брно, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Светало. Перейра стоял у окна, слегка отодвинув штору, и смотрел на улицу. В мастерской было свежо, он пожалел, что не надел пиджак, но возвращаться в каморку уже не хотелось. Внизу, у полицейского управления, горел фонарь, под ним маячили фигуры двух жандармов. Один переминался с ноги на ногу, тёр руки, пытаясь согреться, изредка поглядывая на пустую улицу.

В половине восьмого пришли первые служащие – двое в сюртуках, с портфелями. Они показали жандарму бумаги и скрылись за дверью. Перейра проводил их взглядом. В восемь пятнадцать подъехала первая пролётка. Из неё вылез офицер в сером мундире, быстро поднялся по ступеням. Почти одновременно с другой стороны улицы, от площади Свободы, показалась группа людей – три женщины в передниках, с узелками. Они направились к его дому, к левому подъезду. Перейра узнал швей из мастерской со второго этажа – они приходили каждое утро к половине девятого, но сегодня, видимо, решили прийти пораньше.

И тут он понял, что сейчас будет. И от этого у него похолодело внутри. Вчера, занятый приготовлениями, он упустил из виду очевидное – арендаторов. Женщины подошли к двери, дёрнули ручку. Дверь не открылась. Одна из них, плотная, в тёмном платье, нажала плечом. Они переглянулись, заговорили громко, выражая недоумение.

Перейра смотрел на них, потом перевёл взгляд на полицейское управление. Подъезжали новые пролётки, одна за другой, машины – чёрные, лакированные, с гербами. Люди выходили, торопливо шли к крыльцу, показывали документы, исчезали внутри. К восьми сорока пяти Перейра насчитал уже около тридцати человек. В зале заседаний на втором этаже зажгли свет, и он увидел за стёклами силуэты, кто-то двигался, рассаживался, раскладывал бумаги.

Внизу, у левого подъезда, толпа тем временем росла. К женщинам присоединился мастер по ремонту одежды, пожилой мужчина в потёртом жилете, с большим саквояжем. Он попробовал открыть дверь ключом, но ключ не повернулся, засов держал надёжно. Потом пришёл часовщик, которого Перейра иногда встречал в коридоре, потом ещё две швеи, потом подмастерье с узлом ткани. Их было уже человек десять. Они стояли у запертой двери, громко говорили, перебивая друг друга. Женщина в тёмном платье стучала кулаком в филёнку, кричала, что у неё срочный заказ и она опаздывает.

Перейра переводил взгляд с окон полицейского управления на улицу и подъезд. В зале заседаний напротив уже было тесно – силуэты заполнили весь проём, кто-то встал и показывал на карту, кто-то кивал. Он насчитал не меньше сорока человек, и новые всё подъезжали. В девять пятнадцать подкатила большая чёрная машина, из неё вышли четверо, среди них полковник с аксельбантами. Комиссар, встречавший гостей на крыльце, вытянулся и отдал честь.

В тот же момент внизу, у подъезда, кто-то из мужчин с размаху ударил ногой в дверь. Дверь не поддалась, но звук получился гулким, его, наверное, было слышно по всей улице. Толпа загудела. Женщина в тёмном платье обернулась к полицейскому управлению, словно ища помощи, потом снова принялась стучать.

Перейра сжал челюсть. Он видел, как жандарм у входа повернул голову, прислушался, потом сказал что-то своему напарнику. Тот пожал плечами, оба продолжали наблюдать. Пока они не двигались с места, но их взгляды были прикованы к толпе.

***

В зале заседаний полицейского управления Брно было шумно и тесно. Длинный стол, покрытый зелёным сукном, стоял посредине, но за ним ещё никто не сидел. Люди толпились у стен, у окон, в проходе, здоровались, обменивались приветствиями, рассаживались. Кто-то уже занял свои места, раскладывал папки, доставал карандаши. Другие стояли группками, разговаривали вполголоса, курили, стряхивая пепел в жестяные банки.

В зал то и дело входили новые люди. Офицеры мундирах, штатские в сюртуках. Каждый здоровался с соседом, пожимал руку, кивал. Стулья скрипели, кто-то подвинулся, уступая место старшему по званию.

У дальней стены, у окна, стояли четверо прибывших из Вены. Двое были в полицейской форме. Один пожилой, с сединой на висках, в чине генерал-майора. Другой помоложе, полковник, с сухим, неприятным лицом. Военный, тоже генерал-майор, в тёмно-синем пехотном мундире с аксельбантами, с орденом на шее. Штатский, высокий, в сюртуке, с папкой под мышкой, вероятно, из министерства внутренних дел. Рядом с ними, чуть поодаль, стоял местный комиссар и что-то негромко докладывал, показывая рукой на план города, развёрнутый на столе.

Кто-то, стоявший у окна, посмотрел вниз. За окном, на улице Новобранской, было шумно. Он пригляделся, потом тронул соседа за локоть, показал взглядом вниз. Тот тоже посмотрел. Через минуту у окна собралось уже несколько человек, они смотрели на запертый подъезд дома напротив, где у двери толпились люди. Они стучали, кричали, жестикулировали.

– Гляди-ка, что творится, – сказал кто-то негромко.

– Дверь закрыта, не могут попасть, – ответил другой.

– У них там, что ли, замок сломался?

– А чёрт их знает.

Офицеры переглянулись, пожали плечами. Шум на улице становился громче, сквозь закрытые окна было слышно, как женщина в тёмном платье кричит, размахивая руками. Ещё несколько человек подошли к окнам. Кто-то усмехнулся, кто-то покачал головой.

Комиссар, заметив, что у окон собралась группа, прервал разговор с венскими гостями и подошёл ближе. Выглянул, нахмурился. Жестом подозвал дежурного полицейского.

– Что за безобразие? – спросил он у него.

– Арендаторы, господин комиссар, – ответил тот, тоже выглядывая. – Дверь в подъезд закрыта, а ключей у них нет. С утра собрались, никак не попадут внутрь.

Комиссар помолчал, глядя на толпу. Женщины уже не просто стучали, колотили в дверь кулаками, кто-то из мужчин пробовал поддеть филёнку ножом. Шум нарастал.

– Идите разберитесь, – сказал комиссар полицейскому. – Быстро. И чтобы тихо было. У нас здесь совещание.

Полицейский кивнул, поправил фуражку и вышел из зала. Через минуту его фигура появилась внизу, на крыльце полицейского управления. Он пересёк улицу и двинулся к толпе.

***

Перейра смотрел на толпу внизу, на полицейского, который подходил к запертой двери, на жандармов, которые глядели в сторону дома. Посмотрел на окна зала заседаний, где за стеклами двигались силуэты. Он сбросил с себя охватившее его оцепенение. После первых выстрелов гражданские внизу разбегутся, решил он.

Перейра рывком откинул штору в сторону. Свет утреннего солнца ударил в глаза, и он на мгновение он зажмурился. Когда он открыл глаза, то увидел, что напротив, в одном из окон полицейского управления, кто-то стоит и смотрит на него. Мужчина в мундире, с нашивками полковника. Добро пожаловать на войну, господин полковник. Перейра быстро раздвинул остальные шторы, шагнул к верстаку, откинул брезент. MG08 стоял на салазках, стволом к окну, лента в приёмнике, затвор взведён. Перейра вскочил на верстак, сел на ящик, поставленный за пулеметом, уперся подошвами ботинок в подушки на салазках. Рукоятки и ствол пулемета были на уровне его плеч, зал заседаний просматривался как на ладони.

Он взялся за рукоятки, повернул флажок предохранителя в боевое положение. Навёл ствол на левое окно зала заседаний, туда, где за стеклом виднелись силуэты, мебель, зелёное сукно стола. И большими пальцами надавил на гашетку.

Пулемёт ожил. Первый звук, серия хлестких, оглушительных хлопков, каждый как удар хлыста по натянутому брезенту, смешанных с металлическим лязгом тяжелого затвора. Пулемёт задрожал, забился в руках, из кожуха охлаждения вырвалось облачко пара.

Стёкла в левом окне зала заседаний разлетелись мгновенно. Пули влетали в оконный проём, и сразу за ним начался ад.

Первые пули, 7,92×57, весом в двенадцать граммов, вылетевшие со скоростью почти девятьсот метров в секунду, ударили в ближайшего к окну человека – офицера в сером мундире, который стоял у окна и смотрел на улицу. Пули вошли ему в левую сторону груди, ниже ключицы, пробили лёгкое, вышли через спину, разорвав мундир, и вонзились в деревянную панель на противоположенной стене, выбив облачка мелких опилок. Офицера отбросило назад, он упал на пол, оставляя на нем кровавые следы.

Следующие пули попали в кого-то с бритой головой. Он сидел за столом, раскрыв папку, и повернул голову в сторону окна. Первая пуля ударила его в плечо, вторая – в шею, чуть выше воротника.

Перейра вёл огонь короткими очередями – по пять-семь выстрелов, потом смещал ствол. Сидящие за столом не успели ничего понять, их просто смело. Один из штатских, высокий мужчина в сюртуке, успел пригнуться, и пуля снесла ему верхнюю часть черепа. Он завалился на бок. Кто-то в тёмно-синем мундире попытался бежать к двери, но пуля попала ему в спину на уровне груди, и он упал плашмя, лицом в пол.

В зале началась паника. Те, кто выжил после первых секунд, лезли под стол, прятались за стульями. Пули проходили сквозь деревянные перегородки, находили тела. Один из офицеров вскочил и побежал к окнам – вероятно, хотел спрятаться в простенке между ними, но пуля сбила его с ног, и он рухнул на подоконник, обливаясь кровью.

Люди в зале пытались выбраться через дверь, толкая друг друга. Перейра сбил их четырьмя короткими очередями. На полу осталось несколько тел. Пять, может восемь, он не считал. Выбраться не смог никто.

Перейра видел всё это сквозь проём разбитого окна. Он видел, как падают люди, как из тел вылетают брызги крови, как мебель разлетается в щепки. Видел, как кто-то из раненых пытается ползти, оставляя за собой кровавую дорожку. Видел как кто-то сумел спрятаться под окнами и за простенком. Перейре было всё равно. Он не хотел убить их всех до одного. Он хотел убить как можно больше, до тех пор, пока не закончились патроны. Пока жандармы не начали ломиться в его подъезд.

Он сместил ствол вправо, на следующее окно. Пулемёт стрелял ровно, без сбоев. Лента уходила в приёмник, патроны досылались, затвор ходил взад-вперёд с механической, нечеловеческой скоростью. В мастерской пахло пороховыми газами, горелой смазкой, горячим металлом. Кожух охлаждения нагрелся так, что из него шёл пар.

Перейра держал рукоятки, направлял ствол и давил на гашетку. В зале все, кто был на ногах, упали. Те, кто полз, затихали. Стол был перевёрнут, стулья разбиты, стены в выщерблинах, на зелёном сукне – кровь.

Лента закончилась и пулемёт замолчал, всё заняло чуть менее трех минут. В ушах стоял звон, высокий и противный, как от удара по колоколу, и сквозь него пробивались мелкие звуки – вода капала из кожуха охлаждения на дощатый пол, где-то под потолком возилась муха, потрескивал остывающий ствол. Перейра сидел за пулемётом, пальцы всё ещё сжимали рукоятки, хотя стрелять было нечем. Затвор встал на задержку, Перейра продолжал давить на гашетку, просто потому, что тело не успело понять, что всё кончено.

Он поднялся. Колени хрустнули, когда он выпрямился, хруст показался ему оглушительным. Он шагнул к окну. За разбитыми стёклами, в зале заседаний напротив, не было никакого движения. Только белые листы бумаги кружились в воздухе. Краем глаза он уловил движение слева, у вход в полицейское управление, метрах в пятидесяти, несколько фигурок. Кто-то стоял, кто-то встал на колено. Жандармы пришли в себя и теперь целились по окнам.

Перейра рухнул на пол, тело среагировало само. Первая пуля ударила в потолок над его головой. Он услышал, как она пробила стекло, дранку, ударилась в балку и застряла там, оставив после себя короткий, звенящий звук. Вторая разбила остатки стекла в правой раме – стёкла посыпались, зазвенели о пол. Третья чиркнула по стене рядом с дверным косяком, выбив облачко штукатурки, которая повисла в воздухе белой пылью.

Он упал на бок, перекатился на живот и пополз в каморку. Он полз, стараясь держать голову как можно ниже. Подбородок скрёб по полу, в рот попала пыль, горькая и сухая. Сзади продолжали стрелять, часто и беспорядочно.

Жандармы не видели его, они просто держали окна мастерской под огнём. Им нужно было выиграть время.

Полчаса. Столько времени отвел себе Перейра. Через полчаса от казарм на Новой улице подойдёт подкрепление, дворы перекроют, и он останется в каменном мешке Брно. И если не проскочить сейчас, через полчаса горло мешка затянется намертво.

Он вполз в каморку. Единственное окно выходило во двор. Он вскочил на ноги. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как пульс отдаётся в висках. Он схватил со стула пиджак. Накинул его на ходу, не застёгивая. Ткань была мягкой, приятной на ощупь, и пахла табаком. Нашарил на кровати сумку. Холщовая, с длинным ремнём. Он сунул туда накануне пару белья, бритву в кожаном чехле, сменные носки и двести крон. Ничего лишнего.

Двор, в который выходило окно, был мощёным. Кое-где в стыках между булыжниками застоялась вода после вчерашнего дождя – маленькие тёмные лужицы, в которых отражалось небо. Перейра знал этот двор. Он был здесь, когда прокладывал маршрут отхода. Тогда, в середине дня, двор выглядел иначе – солнечный свет заливал его почти до самого низа, и в окнах напротив горели блики. Теперь, в свете раннего утра, он был серым и холодным. Перейра узнавал каждую деталь – выступающий угол дома слева, где штукатурка обвалилась целым пластом, открывая красный кирпич, дверь подъезда в дальнем конце, крашенную тёмно-зелёной краской, которая облупилась и пошла пузырями, решётку на окне второго этажа – чугунную, с завитками.

Арка была в правом углу. Низкая, широкая, прорезанная в толще здания. От входа в арку до выхода из неё – двенадцать шагов. За аркой – ещё один двор, потом сквозной подъезд дома с зелёными ставнями, потом маленький переулок, потом ещё один проход, и только тогда – улица Йозефова. Четыре перехода. Он запомнил их тогда, пока ходил туда и обратно, пока не запомнил каждую трещину в стене, каждую дверь, которая может быть заперта, каждый поворот, где можно ошибиться.

Он оперся на подоконник, открыл окно, и смотрел на двор. Сердце всё ещё колотилось – часто, тяжело, отдаваясь в висках. Он не думал о тех людях в зале заседаний. Он запретил себе думать о них ещё там, когда нажимал на гашетку. Если начать думать – можно замереть, можно застрять в этой каморке, можно не успеть.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы слегка дрожали – мелкая, почти незаметная дрожь. Он сжал их в кулаки, потом разжал. Кровь прилила к ладоням, стало тепло. Он схватился за край подоконника, проверяя хватку.

Потом он свесил ноги. Сначала одну, потом вторую. Повис на руках, чувствуя, как растягиваются плечи, как ремень сумки врезается в шею. Земля была далеко – метра три, не меньше. Справа рядом с окном была водосточная труба. Достаточно прочная, чтобы выдержать его, он это знал. Он отпустил правую руку, схватился за трубу и начал быстро спускаться вниз.

Спрыгнув на брусчатку, он поднял голову. Окно мастерской было наверху, тёмное, с разбитыми стёклами. Всё ещё доносились выстрелы – но теперь они были глухими, приглушёнными расстоянием и стенами.

Он пошёл к арке. Он шёл быстрым шагом. Каблуки стучали по камням. Звук отдавался от стен двора, и Перейре казалось, что этот стук слышен на Новобранской, что жандармы сейчас услышат и поймут, где он.

Он прошёл мимо двери подъезда, крашенной тёмно-зелёной краской, шагнул в арку. Стены были кирпичными, голыми, без штукатурки. Кирпичи – старые, тёмно-красные, почти коричневые, с выщербленными краями. Кое-где из кладки торчали железные скобы – наверное, когда-то здесь крепились ворота или фонари. Скобы были ржавыми, с налипшей на них вековой пылью.

Следующий двор был теснее первого. Дома здесь стояли так близко, что, когда Перейра поднял голову, он увидел только узкую полоску неба – может быть, метр, не больше. Из-за этого внизу царил постоянный полумрак, даже в такое утро, когда солнце уже поднялось. Стены домов были почти голыми – окна только на третьем этаже, маленькие, похожие на бойницы, и те зарешечены чугунными решётками.

Мостовая здесь была такой же, как и в первом дворе, но камни были мельче и уложены неровно. Кое-где булыжники просели, и в этих выбоинах стояла вода – не маленькие лужицы, а целые чёрные зеркала, в которых отражались стены и полоска неба наверху. Перейра обходил их, глядя под ноги, три дня назад наступил в одну из таких луж по щиколотку и запомнил это место.

Он шёл через двор, не сбавляя шага. В дальнем конце, между двумя домами, он увидел деревянную, обитую полосами ржавого железа дверь с тяжёлой ручкой в виде кольца. Дверь была приоткрыта – в щель шириной в ладонь виднелась темнота. Перейра помнил эту дверь. Она вела в сквозной подъезд, который выходил на переулок, идущий параллельно Новобранской. Дверь не была заперта.

Он оказался в узком, длинном, вытянутом в глубину здания подъезде. Пол был каменным, большие серые плиты. Стены были крашены масляной краской – когда-то светло-зелёной, местами краска облупилась и видна была старая штукатурка. Слева и справа – двери в квартиры. На каждой двери – латунный номерной знак с выдавленными цифрами.

Перейра пошёл по коридору. Шаги гулко отдавались от каменного пола и голых стен. Каждый шаг звучал как удар – громко и отчётливо. В конце коридора была ещё одна дверь. Такая же, как та, через которую он вошёл. Дверь открылась с протяжным, тоскливым скрипом – петли не знали смазки, наверное, много лет. Скрип показался ему оглушительным. Он замер на секунду, прислушиваясь. Где-то наверху, в квартире, кто-то кашлянул. Кашель был сухим, старческим. Больше ничего. Он шагнул наружу.

Он вышел в переулок. Узкий, мощёный булыжником, с двухэтажными домиками по обеим сторонам. Домики были старыми, с черепичными крышами. У каждого дома был палисадник – маленький, огороженный деревянным штакетником, выкрашенным в зелёный цвет. В палисадниках росла какая-то зелень – низкие кустики с мелкими листьями, какие-то цветы. Перейра не разбирался в этом. Он просто отметил, что зелень здесь – единственное живое, что он видел за последние десять минут.

В переулке никого не было. Только воробьи купались в луже у водосточной трубы – прямо на мостовой, в том месте, где булыжник просел и образовалось углубление. Воробьи вспорхнули, когда он вышел, расселись на крыше и теперь следили за ним с высоты.

Перейра остановился на секунду. Прислонился спиной к стене дома, закрыл глаза. Сердце всё ещё колотилось, но теперь это был не страх – это была усталость. Тяжёлая, свинцовая усталость, которая навалилась внезапно, как только он вышел из подъезда. Он знал, где находится. Йозефова – в двух шагах отсюда. От полицейского управления – метров сто по прямой. Но прямых путей здесь не было. Нужно пройти до конца этой улицы, свернуть налево, потом направо, потом пройти через ещё один сквозной двор. Последний. Он помнил его – узкий, длинный, с железной лестницей на стене.

Он оттолкнулся от стены и пошёл. Быстро, но не бегом. Спокойно, как человек, который идёт по своим делам. Шляпу он поправил, пиджак застегнул на одну пуговицу. Он должен был выглядеть как обычный житель Брно, который вышел из дома рано утром и идёт на работу.

Сзади, где-то далеко, за домами и дворами, он услышал свисток. Полицейский свисток. Один, потом второй. Потом третий, уже с другой стороны. Свистки перекликались, словно передавая что-то друг другу.

И тут, сзади, грохнуло. Взрыв был глухим, низким, он почувствовал его не столько ушами, сколько грудной клеткой. Где-то там, на Новобранской, сработала первая мина. Перейра не обернулся. Он продолжал идти. Сумка била по пояснице, пиджак развевался. Где-то наверху, в чистом майском небе, кружили голуби, они взлетели с крыш и теперь описывали круги, не зная, куда сесть.

Минуту спустя грохнуло снова. Второй взрыв был громче, что-то стеклянное посыпалось, звякнуло. Наверное, выбило окна в доме.

А потом наступила тишина. Не та, что после пулемёта. Эта была ломкой, неровной. В ней слышался плач ребёнка, встревоженный голоса, скрип несмазанной двери. Перейра замер на секунду, прислушался. Затем закурил. Пальцы ещё дрожали, и он сломал две спички, прежде чем третья зажглась. Глубоко затянулся.

Он пошёл в сторону, где, как он помнил по вчерашней прогулке, была трамвайная остановка. Она называлась «Крженова». Ему не нужен был этот трамвай. Ему надо было пересечь широкую мощеную Бенешева и выйти к вокзалу. Триста метров.

Каменный мешок Брно выпускал свою жертву. Перейра чувствовал, как последний двор остаётся за спиной, как улица становится шире, а небо – выше. Поезд на Вену через пятнадцать минут, обычный пассажирский, время в пути три часа. Полиция ещё не отреагировала. В Бржецлаве будет стоянка – смена локомотивной бригады, проверка документов у пассажиров. Проверки он не боялся, у него был почти настоящий паспорт на имя Антона Лайтнера, немца из вены, а приметы арендатора с Новобранской разошлют не раньше чем к вечеру.

Он остановился, вынул сигарету изо рта, посмотрел на дым, который тянулся вверх, таял в утреннем воздухе. Посмотрел вокруг, нашёл урну и бросил в неё окурок. Потом пошёл дальше по улице.

Он знал только – у него получилось, и он смог выбраться. И это было больше, чем он рассчитывал.