Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Глава 15. Вена, Усти-над-Лабем, Австро-Венгерская империя, май 1914 года.

Город просыпался под стук кованых сапог по булыжнику. Этот звук, размеренный и тяжелый, плыл над Рингштрассе, отражался от стен Бургтеатра, университета и ратуши, просачивался в переулки и дворы, заставляя обывателей плотнее задергивать шторы. Вена, позавчера оглушенная взрывами, сегодня была взята за горло железной рукой военного положения.

К семи утра все перекрестки в пределах Ринга и на главных радиальных улицах были заняты военными постами. Солдаты Четвертого полка дойчмейстеров, в серо-голубых мундирах и касках с медными орлами, стояли, держа винтовки Манлихера наперевес. Штыки были примкнуты, и в косых лучах утреннего солнца блестели холодной синевой. Лица солдат были безучастны, как у людей, выполняющих рутинную, хотя и непривычную работу. Они не смотрели на прохожих, но каждый их жест, каждый поворот головы говорил – город больше не принадлежит своим жителям.

На площади перед Парламентом, на фоне рухнувших колонн, теперь стояли два бронеавтомобиля. Это были неуклюжие, угловатые машины с клепаными корпусами, выкрашенными в тусклый серо-зеленый цвет. На крыше каждого, за щитком из котельного железа, торчал ствол пулемета Шварцлозе. Рядом с машинами, опершись на крылья, курили солдаты в кожаных шлемах и крагах.

Комендантский час, введенный с полуночи, уже дал первые плоды. Участки полиции были забиты задержанными. Хватали всех, кто не успел добраться домой к десяти вечера или вышел на улицу до пяти утра без специального пропуска. Основная волна арестов прокатилась по рабочим окраинам – Оттакрингу, Флоридсдорфу, Фаворитену. Жандармы и агенты полиции в штатском, вооруженные списками, составленными на основе доносов и партийной принадлежности, ходили по квартирам, стучали в двери и уводили людей прямо в ночных рубашках, не давая времени одеться.

Трамваи, обычно наполнявшие город звоном и гулом, сегодня ходили редко и нерегулярно. Вагоны, битком набитые перепуганными обывателями, тащились по рельсам, словно крадучись. На каждой остановке в вагон заглядывал патруль, выборочно проверял документы у пассажиров, и трамвай, лязгнув сцепкой, полз дальше. Многие маршруты были вовсе отменены, и на столбах висели наспех напечатанные объявления об изменениях в расписании, которые никто не читал, потому что никто не знал, будут ли их соблюдать.

Город был заклеен листовками. Они висели на стенах домов, на фонарных столбах, на дверях присутственных мест и даже на стволах каштанов в Штадтпарке. Текст, набранный жирным готическим шрифтом на немецком, венгерском и чешском языках, гласил:

«Объявление военного командования города Вены.

На основании Высочайшего указа Его Императорского и Королевского Величества, в городе Вене и окрестностях вводится военное положение.

Всякое передвижение по улицам в период с 22:00 до 05:00 запрещено. Нарушители будут задерживаться, а при оказании сопротивления – расстреливаться на месте.

Скопление более трех человек в общественных местах запрещено. Патрули имеют право открывать огонь без предупреждения.

Все собрания, митинги, сходки запрещены.

Владельцы заведений общественного питания обязаны закрываться не позднее 21:00.

За нарушение настоящих правил виновные подлежат суду военно-полевого трибунала.

Командующий войсками Венского гарнизона Фельдцейхмейстер Оскар Потиорек».

***

Временный штаб Эвиденцбюро разместился в казармах на Шауфлергассе – длинном трехэтажном здании из серого камня, построенном еще при Марии Терезии для расквартирования артиллерийской прислуги. Казармы стояли в глубине узкого двора, отгороженные от улицы высокой стеной с чугунными воротами, у которых теперь круглосуточно дежурили часовые с примкнутыми штыками. Внутренние помещения были наспех приспособлены под нужды разведывательной службы. В бывшей солдатской столовой поставили столы, заваленные бумагами, телефонные аппараты и пишущие машинки. Вдоль стен высились штабеля ящиков с неразобранными архивами, спасенными из-под обломков Военного министерства.

Ронге сидел за столом у окна, выходящего во двор. Левая рука его по-прежнему висела на перевязи. Перед ним лежала раскрытая папка с донесениями, поступившими за последние двенадцать часов. Лицо, осунувшееся и бледное, было того же серого цвета, что и стены казармы. Глаза, воспаленные от недосыпа, смотрели на строчки, но видели лишь мешанину из бесполезных сведений.

В помещении стоял постоянный гул. Телефонисты, унтер-офицеры с наушниками, монотонно повторяли в трубки названия участков и фамилии задержанных. Писаря стучали клавишами «Ундервудов», записывая сводки. Адъютанты сновали между столами, поднося все новые и новые бумаги. Воздух был спертым, несмотря на открытые форточки, и Ронге время от времени проводил ладонью по лбу, стирая испарину.

Сводки, поступавшие из полицейских управлений, жандармских постов и военной комендатуры, были удручающе однообразны. За истекшие сутки в Вене и пригородах было задержано двести тридцать семь человек, «подходящих под описание преступника».

Ронге перелистывал страницы. Чешский портной из Флоридсдорфа, задержанный за то, что вышел из дома без документов. Хорватский коммивояжер, у которого в чемодане нашли карту Вены с карандашными пометками, оказалось, он отмечал адреса клиентов. Итальянский пекарь из Триеста, арестованный по доносу соседа, утверждавшего, что пекарь «подозрительно хорошо говорит по-немецки». Студент, застигнутый комендантским патрулем на улице после десяти вечера. Все они, после короткого допроса, были отпущены за недостатком улик, либо переведены в разряд «административно задержанных» и оставались в камерах до выяснения обстоятельств.

Особую головную боль доставляла политическая полиция. Ее агенты, действуя с усердием, граничащим с истерикой, заваливали Эвиденцбюро рапортами о «выявленных заговорщических ячейках», «тайных складах оружия» и «подозрительных собраниях». Каждый такой рапорт требовал проверки, и каждая проверка заканчивалась ничем. В одном случае «складом оружия» оказался чулан с охотничьими ружьями старого егеря, в другом «заговорщической ячейкой» – кружок чешских гимназистов, читавших Крамаржа и споривших о политике. Политическая полиция, напуганная масштабом провала, теперь пыталась выслужиться, хватая всех без разбору и громоздя горы макулатуры, под которыми погребалась любая возможность найти реальный след.

Ронге захлопнул папку и откинулся на спинку стула. Плечо ныло. Он закрыл глаза, пытаясь хотя бы на минуту отрешиться от этого хаоса, но в тот же миг дверь распахнулась, и в помещение быстрым шагом вошли трое.

Первого он узнал сразу. Генерал-майор Антон фон Калита из Генерального штаба. Сухой, подтянутый, с седыми висками и холодным взглядом светло-серых глаз. За ним следовал высокий полковник с надменным лицом и моноклем в правом глазу, которого Ронге видел раньше в приемной фон Гётцендорфа, но имени не помнил. Третьим был капитан в безупречно сидящем мундире, адъютант, державший под мышкой толстую кожаную папку.

Ронге поднялся, превозмогая боль в плече.

– Господин генерал-майор, – произнес он, вытягиваясь, насколько позволяла повязка. – Чем обязан?

Фон Калита не ответил на приветствие. Он оглядел помещение, задержал взгляд на пишущих машинках, на ящиках с архивами, на усталых лицах офицеров, и брезгливо поджал губы.

– Майор Ронге, – заговорил он отрывисто, словно отдавал команду на плацу. – Я уполномочен Военным министерством и Генеральным штабом проверить вашу работу, но прежде хочу довести до вашего сведения следующее. Командование вооруженными силами более не намерено терпеть бездействие вашей службы. Эвиденцбюро провалило все, что можно было провалить. Вы не предотвратили ни одного теракта. Вы не смогли защитить собственного начальника и собственное здание. Вы не имеете ни малейшего представления о том, где находится преступник и когда он нанесет следующий удар. Предупреждаю, ещё один провал, и Генеральный штаб будет требовать немедленной передачи всех материалов расследования в ведение полевой жандармерии, а также ареста всего личного состава Эвиденцбюро по подозрению в преступной халатности и пособничестве врагу.

В помещении воцарилась мертвая тишина. Писаря замерли, не донеся пальцы до клавиш. Телефонисты обернулись, забыв о трубках. Ронге почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он медленно перевел взгляд с фон Калиты на полковника с моноклем, затем обратно.

– Господин генерал-майор, – ответил он, и голос его, несмотря на глухоту, прозвучал отчетливо и твердо. – Эвиденцбюро понесло тяжелейшие потери. Начальник службы, его заместитель и двенадцать офицеров погибли при исполнении служебного долга. Я, как вы можете видеть, ранен. Мы работаем в неприспособленных помещениях, с неполным штатом, без связи, уничтоженной вместе со штабом. И при этом мы делаем все возможное, чтобы настичь преступника.

Он сделал шаг вперед, приблизившись к фон Калите почти вплотную.

– Что касается «неспособности защитить собственное здание», позвольте напомнить, что охрана Военного министерства находилась в ведении комендатуры гарнизона, а не Эвиденцбюро. Мы – разведывательная служба, а не караульная рота. Если уж говорить о провалах, то, возможно, господам из Генерального штаба следовало бы объяснить, каким образом преступник в течение получаса безнаказанно обстреливал из миномета два правительственных здания в центре столицы, и никто – ни патрули, ни жандармы, ни войска гарнизона – не смог ему помешать.

Полковник с моноклем дернулся, словно его ударили. Фон Калита побагровел.

– Вы забываетесь, майор! – рявкнул он. – Вы смеете обвинять армейское командование?

– Я не обвиняю, – спокойно ответил Ронге. – Я констатирую факты. Если Генеральный штаб считает, что полевые жандармы смогут найти преступника быстрее и эффективнее, чем мы, пожалуйста. Я готов передать все материалы. Вот они, – он указал на ящики с архивами и столы, заваленные бумагами. – Забирайте. Ищите. Только учтите, что на то, чтобы разобраться в этих документах, понять логику расследования и наладить взаимодействие с агентурой, у ваших людей уйдут недели, скорее – месяцы. А у нас, господин генерал-майор, нет и одной недели. У нас, возможно, нет и суток.

Фон Калита смотрел на него, тяжело дыша. В помещении снова повисла тишина, нарушаемая лишь далеким стрекотом пишущей машинки за стеной.

Первым молчание нарушил полковник с моноклем. Он кашлянул и заговорил примирительным тоном, явно пытаясь сгладить неловкость.

– Майор, мы здесь не для того, чтобы искать виноватых. Ситуация чрезвычайная, и мы все это понимаем. Однако вы должны понять и нас. Империя требует результатов. Если у вас есть конкретные зацепки, мы готовы оказать любое содействие.

Ронге перевел взгляд на полковника.

– Конкретные зацепки есть, – сказал он. – Но чтобы их отработать, мне нужна информация, которой Эвиденцбюро не располагает.

– Какая именно? – спросил фон Калита, все еще хмурясь.

– Мне нужен полный перечень всех секретных военных объектов на территории империи, – произнес Ронге. – Заводов, арсеналов, складов, полигонов, узлов связи, всего, что имеет стратегическое значение. Преступник наносит удары по ключевым точкам военной инфраструктуры. Его следующие цели – из этого списка. Если я его получу, я смогу предположить, куда он направится дальше, и, возможно, опередить его.

Фон Калита и полковник переглянулись. По лицу генерал-майора пробежала тень.

– Это невозможно, – отрезал он.

– Почему? – спросил Ронге, хотя уже знал ответ.

– Потому что перечень объектов высшей категории секретности имеет гриф «Особой важности». Допуск к нему имеют только лица, персонально утвержденные Его Величеством. Вы, майор, такого допуска не имеете. Чтобы получить его, требуется пройти процедуру согласования, которая занимает, в лучшем случае, несколько дней.

Ронге медленно кивнул. Он ожидал этого ответа. Он знал, что бюрократическая машина империи неповоротлива даже в мирное время, а в условиях кризиса и вовсе превращается в абсурдный механизм, перемалывающий здравый смысл в труху.

– Преступник не будет ждать, пока мне оформят допуск. Он нанесет следующий удар тогда, когда сочтет нужным. И если этот удар придется по объекту, о существовании которого я даже не подозреваю, мы узнаем об этом только тогда, когда над ним поднимется столб дыма.

Фон Калита отвел глаза. Полковник снял монокль и принялся протирать его платком, словно это могло помочь найти решение. Адъютант переступил с ноги на ногу.

– Мы доложим о вашей просьбе, – произнес наконец фон Калита. – Но процедура есть процедура.

– Благодарю, – сухо ответил Ронге. – Это все, господа?

Фон Калита, не удостоив его ответом, развернулся и вышел из помещения. Полковник, на ходу вставляя монокль, последовал за ним. Адъютант замыкал шествие.

Дверь закрылась. В помещении снова стало тихо. Ронге медленно опустился на стул, чувствуя, как боль в плече усиливается, отдавая в шею и затылок. Он смотрел на ящики с архивами, на стопки бесполезных рапортов, на усталые лица своих подчиненных, и впервые за все эти дни его охватило чувство, близкое к отчаянию.

О существовании запасов химического оружия на заводе «Ауссигер-ферайн» в Усти-над-Лабем он по-прежнему не знал. Как не знал и того, что именно в эти минуты человек, называющий себя Эмилем Ковачем, сидел в гостинице «У черного орла», изучая схему заводской территории.

***

До вечера Перейра убивал время с методичностью, которую выработал за годы нелегальной работы – без суеты, но и без праздности. Он пообедал в небольшом ресторанчике на Рыночной площади. Гуляш с кнедликами, кружка местного «Ауссигер брой». Пиво действительно оказалось недурным. Потом он вернулся в номер, разложил на столе коммерческие бумаги, блокнот и несколько пражских газет, создавая картину, которая не вызовет подозрений у горничной.

Перейра лёг поверх одеяла, не раздеваясь, и закрыл глаза. Организму требовался отдых перед тем, что он запланировал на ночь. Сквозь дрёму он слышал, как в коридоре хлопали двери, как на площади процокали копыта. Всё это укладывалось в привычный городской шум.

Около девяти вечера он поднялся. За окном догорал закат, окрашивая черепичные крыши в цвет старой меди. Его движения были скупыми и точными, он не раз проделывал этот ритуал. Сменить одежду, переложить документы Ковача во внутренний карман куртки, проверить фонарик с красным светофильтром. Всё это он делал машинально, мыслями уже находясь в темноте недалеко от полосы отчуждения железной дороги, у тайника.

Через полчаса он взял со стула кепку, надел, поправил козырёк. Подошёл к двери, взялся за ручку. И остановился. Что-то было не так. Он не сразу понял, что именно, но где-то на грани восприятия, в той области, которую профессионалы называют «периферийным чутьём», возник крошечный заусенец несоответствия. Перейра замер, прислушиваясь.

В гостинице было тихо. За дверью номера – ни шагов, ни голосов. За окном – обычные городские звуки. Далёкий перестук колёс на товарной станции, ленивый лай собаки где-то в переулке, скрип вывески «Чёрного орла», раскачиваемой... Нет. Вывеска не скрипела.

Он отпустил дверную ручку, медленно развернулся и подошёл к окну. Шторы были задёрнуты. Он взялся за край плотной ткани и отвёл её в сторону ровно настолько, чтобы видеть площадь, но самому оставаться в тени.

Рыночная площадь лежала перед ним, как театральная декорация, залитая жёлтым светом газовых фонарей. Мокрая брусчатка еще блестела после дождя, который прошел днем. Лужи были гладкими, как зеркало – ни ряби, ни дрожи. Деревья в сквере у церкви Святого Войтеха, уже одевшиеся молодой клейкой листвой, стояли недвижимо, словно нарисованные тушью. Он перевёл взгляд выше – на трубы завода на той стороне Эльбы. Дым поднимался ровными столбами прямо вверх.

Перейра почувствовал, как внутри что-то медленно сжимается в холодный узел. Он бесшумно провернул шпингалет, приоткрыл створку окна – самую малость, на ширину ладони. В комнату потянуло ночным воздухом. Тяжёлым, влажным, с неизменным сладковато-металлическим привкусом. Перейра взял со стола пачку сигарет, быстро прикурил одну, чиркнув спичкой и высветив на несколько секунд свое лицо и руки. Он сделал глубокую затяжку и выпустил дым в форточку. Ветра не было.

Он знал о здешнем ветре всё, что можно было знать, не будучи метеорологом. В ориентировке, приложенной к плану, этому вопросу был посвящён отдельный раздел – два листа убористого машинописного текста, составленного, судя по стилю, университетским профессором, привлечённым к работе на военную разведку. Долина Эльбы на участке между Ловосице и Пирной представляла собой классический пример системы горных каньонов с устойчивой суточной циркуляцией. Днём солнце нагревало скалы Саксонской Швейцарии, тёплый воздух поднимался вверх, и ветер дул с равнин Германии в сторону Богемии. Но после захода картина менялась на противоположную. Высокогорья Чешской котловины остывали быстрее чем долины, и холодный тяжёлый воздух начинал сползать вниз по склонам, как вода, переливающаяся через край наполненной чаши. Воздух искал выход, и находил его в узком каменном жёлобе долины Эльбы. К полуночи здесь устанавливался устойчивый юго-восточный поток, который местные жители называли «горняк». Он дул вдоль русла в сторону Дрездена с методичностью хорошо отлаженного механизма, и стихал только к рассвету, когда солнце снова начинало прогревать саксонские скалы.

За несколько лет наблюдений, сведённых в таблицы и приложенных к ориентировке, этот ветер отсутствовал в ночное время лишь в трёх процентах случаев. Три процента – это был допустимый риск, та самая погрешность, на которую военное планирование вынуждено было закрывать глаза.

Сейчас, судя по всему, наступили именно эти три процента. Перейра сидел и прокручивал в голове один и тот же расклад, не в силах отделаться от ощущения, что он смотрит в прицел и видит, как цель уходит. Если ветра нет, облако фосгена, вырвавшееся из разрушенных цистерн, никуда не уйдёт. Оно просто ляжет на долину, накроет город, будет стоять над ним часами, пока не рассеется само собой, а фосген, как он знал из отчётов, в безветренную погоду может держаться в низинах до шести-восьми часов. За это время он убьёт всё живое в радиусе нескольких километров.

Это не было его задачей. Его задачей было уничтожить стратегический запас фосгена так, чтобы облако ушло в малонаселённую местность вниз по течению, в леса и поля Саксонии, вызвав панику, нарушив коммуникации, но оставив после себя минимальные жертвы среди гражданского населения. А самое главное – накрыв курортные отели в германском Бад-Шандау. Ориентировочно от 500 до 1200 человек. В штабе это называлось «приемлемым сопутствующим ущербом». Без ветра всё это теряло всякий смысл и превращалось в тупую бойню.

Полоска света под дверью по-прежнему горела ровно и неподвижно. За окном не было ни звука, ни дуновения. Штиль. Перейра медленно, словно преодолевая сопротивление воды, подошёл к двери, проверил замок. Затем снял куртку, аккуратно повесил её на спинку стула. Кепку положил на стол. Снял ботинки и поставил у кровати, как делал это всегда. Лёг поверх одеяла, не раздеваясь, и уставился в тёмный потолок.

Сегодня он никуда не пойдёт. Завтра повторит всё заново. Будет ждать ветра столько, сколько потребуется. День, два, неделю. Риск того, что его отсутствие в Праге вызовет подозрения, существовал, но был невелик – легенда коммерсанта, договаривающегося о поставках пива, допускала задержки.

Он закрыл глаза и стал ждать, когда придёт сон. Перед внутренним взором всё ещё стояли неподвижные кроны лип, гладкие лужи и застывший флюгер на шпиле ратуши. Он лежал и слушал тишину. Где-то далеко, на том берегу Эльбы, протяжно завыл заводской гудок – полночь, пересменка. Звук долетел приглушённым, словно сквозь вату, и растаял.

За окном по-прежнему не было ни ветерка. Город спал. Завод работал. Эльба текла на северо-восток, чёрная и бесшумная в ночной темноте, подсвеченная городскими огнями и луной, изредка проступающей в разрывах облаков.

Глава 16. Усти-над-Лабем, Вена, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Следующий день Перейра провёл так же, как и предыдущий. Утром – ещё один визит на пивоварню, где он добросовестно обсуждал с управляющим сорта солода и сроки выдержки. Обед в том же ресторанчике на Рыночной площади. После обеда – возвращение в номер, короткий сон, чтение газет. Всё это было частью ритуала ожидания, хорошо ему знакомого – ты не можешь ускорить время, но можешь заполнить его так, чтобы не сойти с ума и не вызвать подозрений.

К девяти вечера он снова был готов. Та же тёмная куртка, те же штаны. Он сидел на краю кровати, курил и ждал. В 21:00 он отложил газету, подошёл к окну и отдёрнул штору. Рыночная площадь больше не напоминала застывшую декорацию. Ветви лип у церкви раскачивались, листья трепетали. Флюгер на шпиле ратуши, накануне мёртвый, теперь указывал клювом на северо-запад и мелко подрагивал. А над заводскими трубами на том берегу дым больше не стоял столбами – его волокло длинными космами на северо-восток вдоль реки.

Перейра затушил сигарету, проверил карманы. Всё на месте. Он оставил ключ от номера на столе и вышел в коридор.

Портье, как обычно, дремал за конторкой. Перейра прошёл мимо, толкнул тяжёлую дубовую дверь и шагнул в ночь. Он поправил кепку и зашагал через пустую площадь в сторону товарной станции. Город спал. Ни души. Только ветер гулял по узким улочкам, раскачивал вывески, гнал по мостовой мелкий мусор. Через пятнадцать минут он уже был у полосы отчуждения железной дороги, там, где со стороны гор были заросли кустов и деревья. До железной дороги было пятьдесят метров, до стены завода – около сотни. Он замер, прижавшись к земле возле дерева, находясь в тени. Минут пятнадцать он прислушивался и наблюдал за местом, где был тайник, и подходами к нему.

Тайник находился в дренажной трубе – бетонный оголовок, заросший крапивой и засыпанный прошлогодней листвой. Перейра спустился в неглубокую канаву, осмотрел решётку. На первый взгляд, ничего не изменилось – ржавые прутья, мусор, сухие стебли. Он просунул руку между прутьями, нашарил в темноте край рюкзака и вытащил его наружу.

Внутри, завернутые в несколько слоев промасленной бумаги и прорезиненной ткани, в герметичных кожаных мешках лежали четыре заряда – латунные цилиндры с чёрным матовым покрытием, каждый с гнездом под электрический детонатор. Рядом, в отдельном отделении, упакованные также – часовой механизм, детонаторы, провода. Под ними – верёвочная лестница с двумя тяжёлыми стальными крючьями на концах, обмотанными мешковиной, и свернутый в трубку толстый резиновый коврик.

Он достал лестницу, проверил узлы. Всё было в порядке. Сверток с лестницей и ковриком прикрепил к рюкзаку сверху, рюкзак закинул на спину и двинулся вдоль насыпи к тому месту, где заводская ограда подходила ближе всего.

Перейра не спешил. Он приник к холодному склону насыпи, превратившись в бесформенную тень. Нужно было дождаться, пока сдвоенный патруль пройдет мимо внешней стороны заводского забора – их сапоги отчетливо бухали по гравию, а огоньки самокруток выдавали их положение за сотню шагов. Здесь они появятся снова на раньше чем через сорок минут.

Когда звуки шагов стихли, он двинулся вперед, выбирая пятна самой густой тени. Он шел пригнувшись, то и дело замирая и прислушиваясь к гулу заводских машин. У самой стены он выждал еще минуту, прижавшись щекой к щербатому кирпичу, и только убедившись, что по ту сторону тишина, начал разматывать лестницу.

Здесь, на стыке двух участков стены, проволока наверху провисала чуть сильнее, а кирпич был щербатым, давая опору для ног. Перейра размотал лестницу, и точным, выверенным движением забросил крюк наверх так, что он практически лег на забор под нижним рядом проволоки. Перейра подёргал лестницу – всё в порядке.

Он поднялся быстро, в несколько перехватов. Наверху перекинул через колючую проволоку коврик, вытянул лестницу и спустился с внутренней стороны. Лестницу и коврик свернул и замаскировал возле забора, на обратном пути они понадобятся.

Территория завода встретила его знакомым запахом, только здесь он был гуще, концентрированнее – хлор, кислота, что-то едкое, от чего слегка першило в горле. Перейра пригнулся и двинулся вдоль стены к земляному валу, за которым, как он помнил по дневной рекогносцировке, стояла фосгеновая группа. Он подолгу замирал в тени, прислушивался, затем медленно двигался дальше к следующей тени.

Ветер шумел в трубах и на эстакадах, заглушая шаги. Внутренний патруль прошёл мимо, когда он уже лежал в тени вала – двое в синей униформе, с дубинками, шли не спеша, о чём-то переговариваясь. Перейра подождал, пока их шаги стихнут, и пополз к цистернам.

Их было десять. Приземистые, клёпаные, выкрашенные в серый цвет, с предохранительными клапанами наверху и толстыми задвижками в нижней части. Они стояли на отдельном тупике, сгрудившись почти вплотную друг к другу. Перейра выбрал оптимальные точки для размещения зарядов заранее. Он работал методично, не думая. Руки сами делали привычное дело – приложить заряд, затянуть крепёжные ремни, проверить надёжность фиксации, подключить цепь, вставить детонатор, снять предохранительную скобу. Часовой механизм он выставил, сверяясь со своими наручными часами на 3:15. У него будет запас времени в четыре с половиной часа.

На последней цистерне он замер на секунду, прислушиваясь. Где-то вдалеке слышался гул электролизных цехов, шипение пара, лязг сцепок на товарной станции. Охраны поблизости не было. Он закончил, проверил все четыре заряда ещё раз – предохранители сняты, механизмы взведены, стрелки таймера, завернутого в звукопоглощающую ткань, ползут.

Обратный путь занял столько же времени. Он поднялся по лестнице, перемахнул через стену и спустился с внешней стороны. Осмотрелся, оставаясь в тени забора. Всё в порядке. Лестницу и коврик он засунул в рюкзак и выбросил в какую-то канаву на обратном пути.

В 22:30 он уже шагал по улицам Ауссига к гостинице. Ветер крепчал, гнал по мостовой обрывки бумаг, раскачивал фонари. Город по-прежнему спал.

В номере он быстро переоделся. Проверил документы, деньги, билет. Оглядел номер – не забыл ли чего.

В 22:55 он вышел из гостиницы. Портье спал. Перейра закрыл за собой дверь и быстрым шагом направился к вокзалу. Привокзальная площадь была пуста. Только извозчик дремал на козлах, да пара мастеровых курила у входа в буфет. Перейра прошёл в здание вокзала, купил в киоске свежий номер «Богемии» и пачку сигарет, предъявил билет сонному жандарму и вышел на перрон.

Вскоре показался поезд «Прага-Гамбург». Паровоз выпускал клубы белого дыма, которые ветер сразу же подхватывал и уносил в темноту. Перейра нашёл свой вагон и занял место у окна. В купе, кроме него, ехали только пожилой господин с тростью и молодая женщина с ребёнком, все уже дремали.

В 23:15 поезд дал гудок, дёрнулся и плавно покатил вдоль перрона. За окном поплыли фонари, пакгаузы, заводские корпуса. Эльба блеснула в свете луны, пробившейся сквозь разрывы облаков. Ветер бил в стекло, и вагон слегка покачивало.

Перейра откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Он сделал всё, что должен был сделать. Теперь оставалось только ждать.

***

В Берлине, в рейхсканцелярии на Вильгельмштрассе, телеграмму из Дрездена положили на стол канцлеру в половине восьмого утра. Бетман-Гольвег прочитал её стоя, потом сел и прочитал ещё раз. Адъютанту он велел немедленно разыскать начальника Генерального штаба фон Мольтке и статс-секретаря по иностранным делам фон Ягова. Оба явились через двадцать минут. Мольтке был в штатском, Ягов приехал прямо из дома, не успев повязать галстук.

– Что по вашей линии известно вот об этом? – спросил канцлер у Мольтке, показав телеграмму.

– Ночью взорвался химический завод «Ауссигер Ферайн» в Ауссиге-на-Эльбе, это Богемия, двадцать пять километров от нашей границы. Что именно взорвалось, пока неясно. Но по сообщению саксонской жандармерии, с трёх часов ночи в долину Эльбы на нашей стороне пошёл ядовитый газ. Ветер юго-восточный, дул вдоль русла на северо-запад. Первые сообщения о жертвах пошли из Бад-Шандау около пяти утра.

– Сколько жертв?

– В Бад-Шандау спасательные команды нашли уже больше трёхсот тел. И это только те, до кого смогли добраться. Газ ещё держится в низинах, в отели на набережной войти невозможно. Там курортный сезон, все номера заняты. Общее число погибших в городе может быть от пятисот до тысячи, может больше. Точных цифр нет и сегодня не будет.

– Что ещё?

– Экспресс «Берлин – Вена». Ночной, по расписанию проходит границу около половины пятого. Вошел в облако газа. Машинисты, видимо, погибли. Состав без управления пошёл под откос у станции Шмилька и рухнул в Эльбу. Там тоже трупы, сколько – сейчас подсчитывают. Не меньше ста человек. Железная дорога на Вену полностью перекрыта, путь завален обломками и заражён. Когда откроют, сейчас сказать невозможно.

Ягов, сидевший в кресле у окна, подал голос:

– Что с самим Ауссигом?

– Неизвестно, – ответил Мольтке. – Телеграфная связь с городом работает с перебоями. У нас нет оттуда прямых донесений, только то, что передали через Прагу. Завод разрушен, это точно. Есть ли жертвы в городе, мы не знаем. Ветер дул в нашу сторону, так что, возможно, город не задело. Но это предположение, не факт.

Бетман-Гольвег потёр переносицу.

– Значит, что мы имеем. На австрийском заводе, в двадцати пяти километрах от нашей границы, что-то взорвалось. В результате ядовитое облако перешло границу и убило на нашей территории сотни людей. Поезд с германскими пассажирами разбился и утонул в реке. Вся торговля с Австрией и Балканами через этот коридор встала. Мы не знаем, что именно взорвалось, почему и кто за это отвечает. И не знаем, есть ли жертвы на австрийской стороне, потому что они нам не докладывают.

– Именно так, – сказал Мольтке.

Ягов достал сигару, повертел в пальцах и убрал обратно в портсигар.

– Наш посол в Вене уже уведомлен. Я отправил ему инструкцию час назад. Граф фон Чиршки потребует немедленной аудиенции у Франца-Иосифа. Мы запрашиваем совместное расследование, полный доступ на место аварии и объяснения, что за вещество хранилось на заводе в таком количестве.

– Они скажут, что это теракт, – заметил канцлер. – Скажут, что это те же люди, кто убил Гётцендорфа и взорвал министерство в Вене.

– Мы должны требовать доказательств, – произнес Ягов. – Но даже если это теракт, вопрос остаётся – почему завод, производящий смертоносный газ в промышленных масштабах, находился в двадцати пяти километрах от нашей границы без должной охраны? Почему нас не предупредили о потенциальной угрозе? Почему наши люди умирают от австрийского газа, а Вена молчит?