Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

Эшелон тащился весь день. Винер-Нойштадт миновали к полудню, но на станцию не зашли, снова пропускали воинский эшелон, на этот раз кавалерию. Стояли в тупике, глядя, как мимо громыхают платформы с лошадьми. Потом двинулись дальше, на север, в сторону Моравы. Перейра смотрел на проплывающие поля, перелески, белые пятна деревенских церквей и считал остановки. Третья, четвёртая, пятая.

К вечеру добрались до Лунденбурга, крупной узловой станции. Там творилось настоящее столпотворение, составы стояли на всех путях, паровозы гудели, стрелочники метались между рельсами, кто-то кричал, что дальше не пропускают, забит перегон. Эшелон загнали на запасной путь и объявили стоянку, не меньше часа, а скорее, до утра.

Перейра спрыгнул на платформу. Вокзал Лунденбурга, узловой, пропахший угольной гарью и маслом, гудел, как улей. Гражданские с чемоданами, офицеры с планшетами, солдаты, железнодорожные рабочие, толпа текла во все стороны. Патрулей было много, но они проверяли документы у выхода в город, а на перроне, среди мешанины военных и штатских, внимания на него никто не обращал. За десять марок он отпросился у цугсфюрера сходить за едой. Он прошёл вдоль состава, пересёк пути и вошёл в буфет.

В буфете было накурено и душно. В соседнем помещении, отгороженном перегородкой по пояс, находился буфет первого класса. Там за столиками сидели офицеры. Кто пил пиво, кто дремал, положив голову на скрещённые руки. Перейра взял кружку пива и устроился в углу, откуда просматривался весь зал.

Он увидел его почти сразу. Капитан ландвера, лет тридцати пяти, среднего роста, светлые волосы, лицо одутловатое, пенсне, мундир расстёгнут. Перед ним стояли две пустые кружки и третья, почти допитая. Капитан пил молча, сосредоточенно, как пьют люди, которым нечего терять или некуда спешить. На столе рядом с кружкой лежал планшет, офицерская сумка и фуражка.

Перейра наблюдал за ним минут пятнадцать. Капитан заказал ещё пива, потом шнапса. Руки у него дрожали, не от страха, а от похмелья или запоя. Он был один. Никто к нему не подсаживался, никто не обращался. Он не смотрел по сторонам, не проверял расписание, не спрашивал поезд. Пил и ждал, когда принесут следующую рюмку.

Капитан допил шнапс, посидел ещё немного, потом расплатился, поднялся, тяжело, неуверенно, и, застёгивая на ходу мундир, двинулся к выходу. Перейра дал ему отойти на десяток шагов и пошёл следом.

Капитан свернул в сторону хозяйственных построек, видимо, искал место чтобы облегчиться. Он прошёл мимо штабелей шпал, споткнулся, выругался и свернул в проход между пакгаузом и стеной. Перейра догнал его в три шага. Здесь был узкий проход, куда почти не проникал солнечный свет. Дальше, за пакгаузом, начинался пустырь, заросший бузиной, а за пустырём – река.

Удар был короткий, точный, без замаха. Капитан рухнул, даже не вскрикнув. Перейра оттащил тело, быстро, методично снял с него одежду, планшет, офицерскую сумку, забрал документы, бумажник, часы, фуражку, револьвер Раст-Гассер 8мм, саблю. Размер одежды подходил, мундир сел почти впору, только оказался немного широковат в поясе. В сумке лежало командировочное предписание, выписанное на имя капитана ландвера Генриха Айгнера, и маршрутный лист до Сплита, где ему надлежало принять маршевый батальон. В бумажнике оказалось немного денег, потрёпанная фотография какой-то барышни и разрешение на ношение личного оружия.

С телом он поступил так, как его когда-то учили, чтобы максимально затруднить обнаружение и опознание. На это ушло десять минут. Потом он пересёк пустырь, спустился к реке, накидал в уже начавший кровить мешок, в котором лежали голова и кисти рук капитана камней, и забросил его подальше в воду. Затем вымыл руки и саблю в темноватой речной воде и вернулся на станцию.

Никто не обратил на него внимания. Он отправился к дежурному. По пути взглянул на себя в зеркало. Обыкновенный капитан, пенсне, выражение лица бравое и слегка придурковатое, как и подобает офицеру Императорского и королевского австрийского ландвера. У дежурного он предъявил предписание и спросил, когда будет ближайший поезд на юг. Дежурный ответил, что через полчаса ожидается пассажирский на Вену, а оттуда – утренний на Грац и Загреб. Перейра кивнул и вышел на перрон. Теперь он был капитаном ландвера Генрихом Айгнером, и следовал в Далмацию принимать маршевый батальон.

Глава 28. Сплит, Вена, июнь 1914 года

Поезд пришёл в Сплит после полудня, опоздав на четыре часа. Перейра сошёл на платформу, размял затёкшие плечи и огляделся. Станция была маленькой, сложенной из белого камня, с красной черепичной крышей, выгоревшей на солнце до бледно-розового. Пахло морем и угольной гарью. В тени под навесом сидели носильщики, двое хорватов в жилетах поверх рубах. Они лениво переговаривались между собой, не обращая внимания на прибывших.

Он вышел с вокзала на площадь, где под пыльными платанами стояли извозчики. Солнце било отвесно, белый камень мостовой резал глаза. Море угадывалось вдали за домами по цвету неба, по запаху соли и водорослей в воздухе, по крикам чаек, круживших над портом. Город лежал на полуострове, спускаясь к воде амфитеатром, и с площади было видно, как узкие улочки убегают вниз, к набережной.

Перейра, теперь капитан Генрих Айгнер, поправил фуражку и двинулся в сторону комендатуры. У него было предписание принять маршевый батальон, и не было ни малейшего желания это предписание исполнять. Но отметиться следовало. Офицер, не отметившийся в комендатуре, вызывает вопросы. А вопросы сейчас были ему не нужны.

Город жил своей жизнью, и эта жизнь была неторопливой. Хорваты называли это «помало» – помаленьку, потихоньку, не спеши, а то успеешь. В узких каменных улочках, куда не доставало солнце, пахло жареной рыбой, чесноком и оливковым маслом. Старухи в чёрном сидели у дверей на деревянных табуретах и перебирали чётки. Торговцы у своих лавок дремали в тени, прикрыв лица соломенными шляпами. Мальчишки гоняли по мостовой обруч, громко крича.

Перейра шёл по улицам, и его встречали молчанием. Не открытой враждебностью, до этого не доходило, а именно молчанием, которое повисало в воздухе на секунду дольше, чем следует. На офицера ландвера здесь смотрели без интереса, злобы, или чего-то такого, но с определенной глухотой. Австрийцев здесь не любили. Но на побережье, в Далмации, эта нелюбовь была не горькой, а скорее ленивой, как всё в этом климате. Солнце выжигало страсти. Война была далеко, где-то за горами, и местные жители, казалось, не вполне в неё верили.

Комендатура помещалась в бывшем венецианском палаццо с облупленным гербом над аркой. Дежурный, пожилой обер-лейтенант с прокуренными усами, проверил его документы, пробежал глазами по предписанию и кивнул.

– Батальон только начал формироваться, господин капитан. Ждём пополнение из Загреба. Раньше чем через неделю не прибудет. Можете пока устраиваться. Рекомендую пансион «Мария» на набережной, там чисто и кормят прилично.

Перейра поблагодарил, вышел из комендатуры и направился к набережной. Теперь у него была неделя. Неделя свободы в портовом городе, откуда можно было уплыть куда угодно – в Италию, в Грецию, на Корфу, в Александрию. Война перекрыла границы, но море оставалось морем. Рыбаки, контрабандисты, владельцы каботажных шхун, все они жили по своим законам, и эти законы были старше империи, отношение к которой здесь было сложным.

Он нашёл пансион, снял комнату с видом на порт, бросил купленный в Вене саквояж на кровать и открыл ставни. В комнату ворвался ветер и запах моря. Напротив, через узкую полосу воды, виднелся остров, белые домики на склоне, кипарисы, колокольня. В порту стояли баркасы, рыбацкие лодки, два небольших парохода под австрийским флагом и один под итальянским. Чайки сидели на сваях, лениво расправив крылья.

Он стоял у окна и смотрел на море. Вена, эшелон, пьяный капитан в Лунденбурге, всё это словно отодвинулось куда-то, стало почти нереальным. Он знал, что это иллюзия, что война догонит его и здесь, но сейчас, в этот час, можно было позволить себе выдохнуть.

Вечером он вышел на набережную. Солнце садилось за острова, вода стала лиловой, а камень тёпло-розовым. В открытых кафе горели керосиновые лампы. Рыбаки, вернувшиеся с вечернего лова, разгружали улов, перекрикиваясь по-хорватски. Их загорелые, обветренные лица были спокойны. Война не отменяла приливов и отливов. Море по-прежнему давало им рыбу.

Перейра сел за столик у парапета, заказал ужин и местное красное вино. Оно оказалось густым и терпким. Он пил медленно, маленькими глотками, глядя, как в порту зажигаются огни.

Он думал о том, что здесь можно было бы остаться надолго. Капитан ландвера Генрих Айгнер, это имя могло служить ему месяцами. Далмация была глухим углом, куда не дотягивались щупальца Эвиденцбюро. Но оставаться означало ждать. Ждать, пока Ронге, методичный, как часовой механизм, проверит все варианты и доберётся до Сплита. Или не доберётся. У империи были фронты, катастрофы, поражения, и один исчезнувший аргентинец мог просто утонуть в бумажном море военных сводок. Но он не привык полагаться на «может быть».

Море внизу тихо плескалось о каменный парапет. В кафе играла музыка, кто-то завёл граммофон, и над набережной поплыл венский вальс, неуместный здесь, как всё австрийское. Хорваты за соседними столиками не обращали на него внимания. Они говорили о своём, о ценах на рыбу, о том, что итальянцы опять ловят в их водах, о новом налоге из Вены. Слово «Вена» звучало в их речи как нечто чужое, далёкое, не стоящее того, чтобы портить себе вечер.

Перейра допил вино, расплатился и пошёл вдоль набережной в сторону порта. Он смотрел на лодки, на пароходы, оценивая каждый как возможный выход. Итальянский пароход стоял без движения, экипажа не было видно. Рыбацкие баркасы слишком малы для открытого моря, но годятся для перехода до островов, а оттуда, от острова к острову, можно добраться до итальянских вод, до Черногории, или до Албании. Контрабандисты делали это веками. Война только подняла цену на табак и спирт, а значит, контрабанда сейчас процветала ещё больше.

Он вернулся в пансион уже затемно. В комнате было душно, пахло нагретым за день деревом и сырой штукатуркой. Он открыл окно настежь, снял китель и лёг на кровать. Завтра нужно было искать выход на контрабандистов. Тихо, без лишних глаз. Здесь, в портовом городе, это было возможно. А пока – «помало», помаленьку. В этом климате спешка убивала так же верно, как пуля.

Он закрыл глаза. Море шумело за окном ровно, спокойно, словно дышало. Где-то далеко, на севере, стреляли пушки, и майор Ронге в своём кабинете перебирал ворох телеграмм, пытаясь найти его. Перейра усмехнулся в темноте. Помало, господин майор. Помало.

***

Телеграмма из Лунденбурга пришла в третьем часу пополудни. Ронге прочитал её дважды, потом положил на стол и долго смотрел в окно, хотя за окном не было ничего, кроме серого неба и мокрой крыши соседнего корпуса.

Первое. Перейра, он же Штепанек, исчез. Эшелон «Кагран-три» прибыл в Лунденбург, простоял там до утра, затем двинулся дальше. На перекличке перед отправкой недосчитались одного человека. Капрал Франц Штепанек не отозвался. Его искали по вагонам, на путях, в буфете. Доложили в комендатуру и завели дело о дезертирстве.

Второе. На станции, в проходе между пакгаузом и глухой стеной, железнодорожный рабочий нашёл тело. Точнее, то, что от него осталось. Голова и кисти рук отсутствовали. Одежды, документов, вещей, не было. Не было ничего, что могло бы помочь провести опознание. Патологоанатом, прибывший из Брно, дал предварительное заключение – мужчина, возраст от тридцати до сорока лет, смерть наступила в результате перелома шейных позвонков, вызванного ударом, нанесённым с большой силой. Увечья нанесены post mortem, целенаправленно, чтобы затруднить опознание.

Ронге оторвал взгляд от окна и снова посмотрел на телеграмму. Он знал, что убитый был, без сомнения, офицером. Еще он знал, что такое Лунденбург. Крупнейший железнодорожный узел на севере империи. Через него ежедневно проходили десятки эшелонов, сотни офицеров, следовавших к своим частям, десятки тысяч мобилизованных. Составы шли на Краков, на Перемышль, на Вену, на Загреб, на Триест, на Инсбрук. Стрелки переводились круглые сутки, и ни один комендант, ни один жандарм не мог уследить за каждым пассажиром в офицерском мундире. Перейра растворился в этом потоке. У него были документы убитого, чьё тело лежало теперь в станционном морге. И с этими документами он мог поехать куда угодно. На юг, к морю. На запад, к швейцарской границе. На юго-запад, в Италию через Тироль или Каринтию. Даже к сербской границе, безумие, но Перейра был не из тех, кто действует предсказуемо.

Ронге закурил. Он смотрел на телеграмму и чувствовал, как внутри у него медленно оседает что-то тяжёлое. Пустота. Та самая пустота, которую он гнал от себя последние четверо суток, заполняя её звонками, телеграммами, сводками, бессонницей и непрерывным движением мысли. Теперь она настигла его. Он понял, что, возможно, проиграл.

Ронге представил себе аргентинца. Он сидит сейчас в поезде, в офицерском мундире, с чужими документами в кармане, и смотрит в окно на проплывающие поля. Он спокоен. Он знает, что сделал всё правильно. И он, вероятно, уверен, что Ронге остался далеко позади.

Ронге затушил сигарету и потёр переносицу. Он думал о том, что не может больше тратить на Перейру столько сил. Идёт война. Каждый день идут сводки с фронтов. Германская агентура активизировалась в тылу. Германские разведывательные группы работали по всей линии соприкосновения. Итальянцы, пока ещё нейтральные, прощупывали границу в Тироле. Надо было присматривать за действиями новых союзников, сербов и русских. Эвиденцбюро должно было заниматься всем этим, и Ронге не имел права сутками гоняться за одним человеком, каким бы опасным тот ни был.

Сейчас он чувствовал не страх. Он чувствовал усталость. Глухую, свинцовую, которая наваливалась на него после четырёх суток почти без сна. Он вдруг осознал, что сидит в кабинете, один, перед стопкой бумаг, которые больше ничего не решают. Он сделал всё, что мог. Он поднял сеть. Он нашёл имя. Но противник оказался быстрее. И теперь нужно было принимать решение о том, сколько ещё ресурсов он может бросить на эту охоту.

Ронге снял трубку и набрал номер отдела контрразведки.

– Фридрих, это Макс. Новые вводные. В Лунденбурге найден труп, личность установить невозможно. Мне нужны списки всех офицеров, которые проходили через Лунденбургский узел за последние двое суток. Всех, кто следовал одиночным порядком, а не в составе частей. Проверь комендатуры на линии, возможно, какие-то инциденты с офицерами. Возможно, кто-то не прибыл к месту назначения. Возможно, кто-то прибыл, но ведёт себя не так, как должен. Всё что угодно.

– Понял, – ответил голос в трубке, потом осторожно добавил, − Макс, ты представляешь себе, сколько это работы? Десятки поездов, сотни офицеров. Саботаж, дезертирство, хаос, люди исчезают каждый день.

– Представляю, – сказал Ронге. – Поэтому сделай, что сможешь, но не задействуй на это всех людей. У нас есть другие задачи.

Он повесил трубку и откинулся на спинку кресла. Решение принято. Война требовала внимания к себе здесь и сейчас. Потому что империя не могла позволить себе, чтобы вся контрразведка занималась охотой на одного единственного человека.

За окном серело. Он посмотрел на стопку неразобранных сводок. Донесения из Галиции, из Тироля, с венгерской границы. Настоящая работа. Та, которой он должен был заниматься с самого начала. Он вздохнул, придвинул к себе верхний лист и начал читать. Но где-то на периферии сознания, как тиканье часов в соседней комнате, осталась мысль о человеке в офицерском мундире, который сейчас сидел в поезде и смотрел в окно на проплывающие поля.

***

Прошла ещё неделя. Звонок из контрразведки раздался в половине десятого утра.

– По поводу аргентинца. У нас есть имя, Макс. Капитан ландвера Генрих Айгнер. Следовал через Лунденбург в Сплит принимать маршевый батальон. В Сплит он прибыл, отметился у дежурного, предъявил документы. А потом исчез. Начали розыск, вышли на Лунденбург. Это наш фигурант.

Ронге записал имя. Генрих Айгнер. Капитан ландвера. Сплит.

– Спасибо, Фридрих, – сказал он и повесил трубку.

Он сидел и смотрел на листок с именем. Потом взял бланк шифрограммы, чтобы отдать приказ проверить порты, причалы, рыбацкие деревни, задействовать береговую охрану, но в дверь постучали. Вошёл дежурный офицер.

– Срочная информация с фронта, господин майор.

Ронге отложил бланк и взял сводку. Он читал медленно, строчку за строчкой. Четвёртая армия отступала. Германские части прорвали фронт на стыке корпусов. Кадровая тридцать седьмая пехотная дивизия потеряла больше половины личного состава. Командир убит. Точных цифр потерь не было, но в сводке значилось «предположительно до шести тысяч убитыми и ранеными».

Он положил сводку на стол, рядом с листком с именем капитана Айгнера и словом «Сплит». Масштаб был несопоставим. Прорванный фронт и тысячи убитых, это был провал разведки, который требовал его немедленного внимания. А Перейра был всего лишь одним человеком. Опасным, смертоносным, но одним. Он успел добраться до моря. В Далмации агентурная сеть отсутствовала, местные власти покрывали контрабандистов, а береговая охрана ловила только пьяных рыбаков. Дальнейшее преследование требовало ресурсов, которых у Эвиденцбюро там, в Сплите, не было. И главное, теперь все ресурсы Эвиденцбюро требовались в другом месте.

Ронге взял листок с именем Айгнера. Он подумал о том, что Перейра сейчас где-то у моря. Представил себе это море, не набережную, не белый камень, не кипарисы, а просто воду, серую, под низким небом, и палубу рыбацкой шхуны, уходящей от берега. Представил человека, который стоит на этой палубе. Ронге поймал себя на том, что не испытывает злости. Впервые за всё это время – ни ярости, ни желания раздавить, ни того холодного бешенства, которое душило его в первые дни. Только усталость и что-то похожее на уважение. Противник был достоин того, чтобы за ним охотиться. Но охота закончилась.

Он взял папку с делом Перейры, толстую, распухшую от телеграмм, сводок, протоколов, рапортов. Взвесил в руке. Потом открыл ящик стола и убрал её внутрь. На самый низ, под старые справочники и папки с завершёнными разработками. Закрыл ящик. Закурил. Подошёл к окну. За окном всё ещё моросил дождь, серое небо висело низко над крышами. Он стоял и смотрел, как капли стекают по стеклу, как дворник внизу метёт мокрую мостовую, как часовой у ворот переминается с ноги на ногу. Обычная жизнь, обычный день. Война продолжалась.

– Будь что будет, – сказал он.

Он вернулся к столу, затушил сигарету и придвинул к себе сводку с фронта. Начал читать заново, уже с карандашом в руке. Номера частей. Направления ударов. Разрывы между корпусами. Время дуэлей кончилось. Теперь было только это – стихия, в которой он должен был найти порядок. Или хотя бы попытаться. Потому что война это не дуэль, и в ней можно сохранить рассудок, только признав своё бессилие перед некоторыми её моментами.

***

Шхуна вышла из Сплита затемно. Перейра лежал в трюме, привалившись спиной к мешкам с контрабандным табаком, и слушал, как вода плещет о борт в полуметре от его головы. Запах табака был густым, плотным, он пропитывал одежду и волосы, и Перейра знал, что ещё долго будет чувствовать его на себе.

Контрабандистов было четверо. Хорваты с побережья, крепкие и обветренные. Они говорили на диалекте, которого Перейра почти не понимал, но смысл был ясен и без слов. Они смотрели на него косо. Он был чужим – беглец, который платит золотом. Но золото, которое Перейра выложил вперёд, перевешивало риск. Золото звенело одинаково хорошо на всех языках.

Капитан, пожилой хорват с лицом, изрезанным морщинами, кивнул ему на люк в трюм и сказал на ломаном немецком: «Сиди тихо, пока не уйдем далеко. В море патрули. Будешь высовываться – выброшу за борт». Перейра кивнул. Ему не нужно было повторять дважды.

Шхуна была маленькой и старой. Паруса были латаные, такелаж в заплатах, доски палубы рассохлись и скрипели при каждом крене. Она медленно, тяжело переваливалась с волны на волну, удалялась от берега, и с каждым часом огни Сплита становились всё бледнее, пока не растворились в предрассветной дымке.

Перейра лежал в темноте и слушал море. Оно дышало, словно спящий великан, в своем ровном ритме волн, ударяющих о борт. Скрип мачты, плеск воды, шорох табачных мешков, которые терлись друг о друга при качке. Где-то наверху контрабандисты переговаривались вполголоса, но слов было не разобрать, только ритм речи, такой же древний, как море.

Он думал о том, что Ронге, возможно, уже знает. Или узнает через день, через два. Узнает имя убитого офицера, узнает, что Айгнер прибыл в Сплит и исчез. Представил, как тот смотрит на карту и понимает, что море не выдает беглецов. Ронге был хорошим противником. Перейра изучил его еще до операции. Его и других руководителей из Эвиденцбюро, их было немного. Он вспомнил его фотографическое изображение и текст учетного листа из картотеки. Возможно, Ронге был лучшим из тех, с кем Перейра сталкивался. Но даже лучшие имеют пределы своих возможностей.

Он достал из внутреннего кармана мундира документы капитана Айгнера. Командировочное предписание. Удостоверение личности. Потрепанная фотография женщины. Затем свой аргентинский паспорт. Всё это было теперь бесполезно.

Перейра выбрался из трюма на палубу. Было раннее утро, серое и прохладное. Море лежало ровное, как стальной лист, мелкая рябь пробегала по поверхности от слабого бриза. Берега не было видно, только вода, до самого горизонта. Контрабандисты сидели на корме, трое спали, завернувшись в парусину, четвёртый держал румпель. Он посмотрел на Перейру без всякого интереса, просто кивнул головой. Перейра подошёл к борту. Разжал пальцы. Листки подхватил ветер, они мелькнули в воздухе и упали на воду, поплыли, намокая и темнея. Фотография женщины легла лицом вверх, глаза, волосы, улыбка, потом вода сомкнулась над ней. Через минуту на поверхности не осталось ничего.

Перейра не верил в обряды, но этот совершил. Больше не было ни Хулио Перейры, ни капрала Штепанека, ни капитана Айгнера. Не было имени, не было легенды, не было следующего хода. Он стал никем. И это было странное чувство. Не страх. Не облегчение. Просто пустота. Чистая, холодная, как утреннее море.

Он стоял у борта и смотрел на воду. Шхуна шла медленно. Где-то впереди, за горизонтом, лежала Италия. Анкона, или Бари, или Бриндизи, он ещё не решил. Это было не важно. Просто теперь ритм волн совпал с его дыханием. Просто ветер дул в ту же сторону, куда он держал путь. Просто мир вокруг вдруг перестал быть шахматной доской и стал просто водой, просто небом, просто светом, разгорающимся на востоке.

Контрабандист на румпеле затянул песню, негромко, сквозь зубы, скорее для себя, чем для кого-то ещё. Перейра не понимал слов, но мелодия была простой, тягучей, как морская качка. Он закрыл глаза.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, куда причалит эта шхуна и кто встретит его на берегу. Но сейчас, в это утро, посреди Адриатики, на утлой посудине, пропахшей табаком, он чувствовал то, чего не чувствовал уже много лет. Он чувствовал себя свободным. И пустым. Но эту пустоту можно было заполнить. Позже. Когда-нибудь. А пока – море. Волны. Ветер. Песня на чужом языке.