Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

И ад следовал за ним. 1914

Глава 1. Киев, Российская Империя, январь 1914 года

Двадцатое января 1914 года выдалось ясным. С утра ударил морозец, но к полудню отпустил, и теперь светило солнце. Оно отражалось в стеклах ослепительными бликами и, казалось, плавило подмерзшую брусчатку на расчищенном плацу.

В кабинете начальника разведывательного отделения Киевского военного округа было сумрачно. Задернутые тяжелые шторы висели неподвижно. Снизу, почти от самого пола, выползали косые полосы света, пересекали комнату и упирались в противоположную стену. На огромном письменном столе горела лампа в зеленом стеклянном абажуре. В полосах солнечного и электрического света кружилась пыль. Пыли здесь было много. Она лежала на папках, на телефонных аппаратах, на тёмном стекле пепельницы.

За столом, склонившись над документом, сидел начальник отделения полковник Духонин. Он вносил правки карандашом, левой рукой придерживая лист. Китель защитного цвета, с расстёгнутой верхней пуговицей, сидел на нём немного мешковато – за последнее время полковник заметно похудел. На кителе поблескивали ордена – шейный крест Святого Станислава 2-й степени, нагрудный Святой Анны 3-й степени, и знак Академии Генерального штаба. Портупея висела на вешалке в углу.

На стенах виднелись закрытые шторками карты и, над столом – портрет Государя. Стол был завален папками с грифом «Секретно», телеграммами и синими бланками. Медный письменный прибор и пара телефонных аппаратов системы «Эриксон» держали оборону против бумажного хаоса.

Лицо Духонина было спокойным. Под его глазами залегли глубокие тени. Последние несколько недель, может быть месяцев, он работал по шестнадцать часов.

Он механически вытащил папиросу из раскрытого портсигара, лежащего на столе. Затем, отвлёкшись от документа, помял папиросу в пальцах, но закуривать не стал. Положил её обратно. Портсигар – подарок шефа жандармов в Варшаве, серебро, гравировка «За верность и усердие» – захлопнулся с сухим резким щелчком. В тишине кабинета этот звук показался Духонину выстрелом. Он поморщился, откинулся в кресле и оно глухо скрипнуло.

Перед глазами всё ещё плавала фиолетовая строка докладной. Агентурная сеть в Галиции не подает признаков жизни. В свете лампы его лицо выглядело отстранённым, похожим на маску.

В приёмной прозвучали шаги. Раздался короткий стук в дверь.

– Войдите.

Дверь бесшумно отворилась. Вошедший шагнул через порог, щёлкнул каблуками, замер у самого края ковровой дорожки. Штабс-капитан Ивлев стоял навытяжку, словно на плацу. Духонин успел понять, прежде, чем заглянул в его глаза, что разговор будет непростой.

–Господин полковник, штабс-капитан Ивлев по вашему приказанию прибыл.

– Проходите, Иван Дмитриевич. – Духонин кивнул на стул. – Садитесь.

– Благодарю, позвольте стоять.

Духонин отложил карандаш. Присмотрелся. Ивлев был невысок, сухощав на вид, с той неприметной внешностью, что не цепляет взгляд. Русые волосы коротко стрижены, лицо чисто выбрито. Ему можно было дать и двадцать пять, и все тридцать, возраст угадывался с трудом. Ивлев стоял прямо, но держался легко, даже изящно, как человек, давно привыкший к форме и носящий её без усилия. Китель сидел по фигуре ладно, и это резко оттеняло выражение лица. Лицо Ивлева, прежде округлое, молодое, сейчас заострилось. Скулы обозначились резче, глаза – светло-серые, живые – горели ровным, почти болезненным светом. Духонин видел этот блеск прежде у людей, которые слишком долго глядели в одну точку. У фанатиков.

Солнечный луч, пробившийся между шторами, медленно полз по столу, на мгновение высветил край папки и тут же утонул в зелёном стекле лампы. Пыль в полосе света кружилась лениво, тяжело, как снег в безветрие.

– Я вызвал вас по вашему же рапорту. – Духонин взял паузу. – Говорите. Только не смотрите на меня волком. По-моему, я такое отношение не заслуживаю.

Ивлев шагнул к столу, положил на край, между телефонными аппаратами, тонкую папку. Не раскрывая её, заговорил.

Он говорил спокойно, почти бесстрастно. Война с Германией и Австро-Венгрией неизбежна, срок – до конца лета. Вена толкает дело к войне, потому что не видит иного способа удержать своё лоскутное государство. Он, штабс-капитан Ивлев, предлагает провести серию диверсионных мероприятий. Вена. Прага. Будапешт. Цель – не допустить вступления Австро-Венгрии в войну, для чего – дестабилизировать обстановку, парализовать управление, сорвать мобилизацию, спровоцировать беспорядки на Балканах. Объекты – правительственные здания, военные заводы, полицейские управления, ключевые фигуры в военном и политическом руководстве.

В кабинете стало тихо. Духонин медленно поднялся из-за стола. Сделал шаг вбок, к портрету Государя, остановился, глядя в стену, где под шторкой угадывались очертания карты. Потом снял пенсне, прищурился. Помолчал. В комнате слышно было только, как постукивает в батарее отопления вода.

Повернулся.

– Вы это серьёзно, Ивлев?

– Так точно.

– То есть вы предлагаете провести серию диверсий, нет, вы уже, судя по папке, всё распланировали, на территории государства, с которым мы не находимся в состоянии войны. В его столице. С провокацией беспорядков и покушениями на первых лиц.

– Так точно.

Духонин вернулся к столу, посмотрел Ивлеву прямо в глаза. Тот не отвёл взгляда. В глазах его горел фанатичный, не знающий сомнений свет.

– Вы понимаете, что говорите, Иван Дмитриевич? – голос полковника упал до шёпота. – Диверсии и убийства в чужой столице в мирное время – это не разведка. Это акт войны. Если нас вычислят, это будет casus belli, которого Вена только и ждёт.

Ивлев плавно качнул головой, словно отводя чужой аргумент, не стоящий внимания.

– Война будет в любом случае. Если ничего не делать, Николай Николаевич. И она не будет лёгкой прогулкой. И вы это отлично знаете. Лучше чем кто-либо другой. Я предлагаю снять белые перчатки, прекратить изображать из себя благородных рыцарей. И нанести удар. Такой, от которого они уже не оправятся. По крайней мере такой, что надолго отобьет у них охоту воевать.

– И кто, по-вашему, будет это делать? – Духонин усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. – Вы предлагаете Вену, Прагу, Будапешт. Какими силами? Сербов? «Чёрной руки»? Так австрийцам только этого и надо. Они вам ещё орден дадут.

Ивлев выдержал паузу. Посмотрел полковнику прямо в глаза.

– Никак нет. Я всё сделаю сам.

Духонин замер.

– Я всё рассчитал, господин полковник. Проработал каждый шаг, – Ивлев говорил быстро, но уверенно и спокойно, как человек, который прокручивал это в голове сотни раз.

– Срок исполнения – три месяца на легендирование и шесть недель до конца мая для активных мероприятий. Я владею испанским, немецким, венгерским и чешским. Маршруты продуманы, финансирование требуется минимальное. Основная легенда – гражданин Аргентины с настоящим паспортом, полученным по выписке из приходской книги. Поездка в Аргентину под видом русского эмигранта-старообрядца, обратно – по легальным документам. Легенды под каждую акцию – чешский анархист, словацкий националист, венгерский социалист. Один человек – меньше риск провала.

Духонин медленно опустился в кресло. Взял папку, полистал, выгибая бровь. Закрыл. Положил перед собой.

– Вы в своём уме, Иван Дмитриевич? Аргентинский паспорт, две тонны динамита, надкалиберные мины, миномёт. Что за чёртов миномёт?

– Усовершенствованная система Гобято, я докладывал, господин полковник.

Духонин отвернулся, подошёл к окну, резко отдёрнул штору. Свет залил кабинет, высветил каждую морщину на его лице. Пыль, взметнулась и закружилась в солнечномсвете.

Он стоял спиной к Ивлеву, смотрел на улицу. Плечи напряжены, руки сжаты за спиной. Он долго молчал, затем медленно прошёл к столу, сел. Взял из портсигара папиросу, достал спички, закурил. Рука чуть заметно дрожала. Он глубоко затянулся, выпустил дым. Сквозь дым посмотрел на Ивлева долгим, изучающим взглядом – так, словно проверял, насколько тот безумен.

Ивлев стоял неподвижно.

Духонин докурил папиросу, затушил о край пепельницы. Встал, прошелся вдоль стола, тронул пальцем корешок папки.

– Да садитесь вы, Иван Дмитриевич, – в голосе Духонина проскользнула усталость. – Теперь я прошу.

Ивлев помедлил, опустился на край стула. Спина прямая, руки на коленях. Духонин смотрел на него и видел, что отговаривать его бесполезно. Можно только приказать. Последняя командировка в Боснию оставила на Ивлеве какой-то след. Что там произошло, никто толком не знал. В душу к Ивлеву никто не лез, а он отмалчивался. Если приказать, он уйдет и сделает сам, без санкции, без приказа, без помощи. И тогда уже ничего не исправить.

– Вы знаете, чем пахнет такой план? – Духонин заложил руки за спину, прошелся к карте, отдернул шторку. Австро-Венгрия пестрела цветами, как лоскутное одеяло. – Когда вас возьмут – а в Вене работают лучшие профессионалы, не забывайте – не если, а когда вас возьмут, вы заговорите. Я верю в вашу стойкость, но пыточные камеры ломали и не таких. Вы заговорите, и тогда у нас будет война. И мы будем агрессором. Европа нас не простит. Государь не простит. Вы понимаете это?

– Война будет в любом случае, – Ивлев повторил это так спокойно, словно речь шла о погоде. – А что касается контрразведки... Вы сами знаете их специфику. Вена, Прага, Будапешт – три разных полицейских управления, которые друг с другом не разговаривают. Пока они сведут концы с концами, пока за дело возьмётся Эвиденцбюро, пока они вычислят, что действует один человек, пройдет время. А меня через месяц уже не будет в Европе.

Тишина в кабинете сделалась плотной, почти осязаемой. Солнечный луч добрался до портрета Государя, высветил аксельбант, вензель, холодные глаза. Духонин подошел к столу, сел напротив Ивлева. Сцепил пальцы замком, положил на папку. Долго смотрел на подчиненного. Потом сказал негромко:

– У вас нет семьи. В этом проблема. Вы просто не понимаете, что предлагаете сделать. Вы подумали о них? О людях? – Духонин мотнул подбородком в сторону окна.

Ивлев дрогнул впервые за весь разговор. Совсем чуть-чуть, но Духонин заметил.

– Подумал. Поэтому и предлагаю свой план. Если будет война, они, – Ивлев повторил движение Духонина, – пойдут в солдаты. И миллионы погибнут. А потом уже будет всё равно, кто кого объявит агрессором. У нас есть шанс решить всё сейчас.

Духонин закрыл глаза. Посидел так с минуту. Потом открыл глаза, снял пенсне, протер его платком.

– Папку оставьте, – сухо сказал он. – Я доложу командующему округом. Дальше от меня ничего не зависит. Вы человек военный, понимаете.

– Не понимаю, – Ивлев поднялся. – Я оставляю за собой право нарушить субординацию и готов докладывать начальнику ГУГШ, Военному министру, кому угодно, хоть Государю Императору. Разрешите идти?

– Сидите. Я не закончил.

Духонин встал, прошел к сейфу, встроенному в стену. Долго крутил диск замка, открыл тяжелую дверцу. Достал тонкую папку в темно-синем коленкоре. Положил перед собой на стол.

– Вы думаете, вы первый, Иван Дмитриевич? – он раскрыл папку, пробежал глазами первый лист. – В восемьдесят первом году, после покушения на Александра Второго, готовился план дестабилизации Берлина. В девяносто втором Вены, – он перелистнул несколько страниц. – Вот, полюбуйтесь. План «Гранит». Двадцать страниц убористого текста. Подпись – полковник Маслов. Написано красиво, амбициозно. Исполнители – три офицера, владеющих немецким, два перебежчика-чеха, динамит, поддельные документы. Всё как у вас. Только масштаб поменьше.

Ивлев смотрел на пожелтевшие листы, не решаясь взять их в руки.

– Почему не реализовали?

– Потому что это безумие, – жестко сказал Духонин. – Потому что, если бы нас раскрыли, мы бы потеряли всё. Союз с Францией, английские кредиты, нейтралитет Италии. Потому что в Петербурге сидят люди поумнее нас с вами и понимают, что большая игра требует терпения, – он захлопнул папку. – Но сейчас... – голос его едва заметно дрогнул, – Сейчас я не знаю. Вы правы, Ивлев. Правы в том, что война будет. Правы в том, что Австрия разваливается. А ещё мы влезли в сербские дела по самые уши, и немцы смотрят на нас как на жирный кусок. И армия наша не готова. И флот. И снарядов на два месяца. И генералы… – он махнул рукой, не договорил.

Ивлев ждал. Молчал, не перебивая.

Духонин поднялся, подошел к окну, приоткрыл форточку. В кабинет ворвался холодный воздух, пахнущий снегом. Снизу доносился приглушенный цокот копыт, голоса. Где-то вдалеке, на углу Институтской лязгнул трамвай.

– Три месяца на легендирование, говорите?

– Так точно.

– И шесть недель на активные мероприятия?

– Так точно. Начать можно сразу после Пасхи. К середине мая всё закончить.

– А если провалитесь на первом же шаге? Если паспорт добыть не получится? Если в Аргентине возникнут вопросы?

– Значит, не судьба. – Ивлев усмехнулся краем губ. – Вернусь. Попробую другой путь. Я всё рассчитал, Николай Николаевич. Каждый шаг, каждое слово.

Духонин долго стоял у окна. Смотрел на плац, потом повернулся. Лицо его было бледным, но спокойным.

– Ни я, ни командующий округом этого санкционировать не могут, – он вернулся к столу, убрал папку Ивлева в сейф, следом за ней синюю, с планами прошлых лет. – Никаких обещаний дать не могу. Но, я думаю, стоит посоветоваться с полковником Самойло, Александром Александровичем. Он человек разносторонний, широких взглядов, да и выход туда, – Духонин ткнул пальцем вверх, – у него есть. Только уговор. Если он скажет «нет», значит нет, забываете про эти фантазии навсегда. Идет?

– Да. Благодарю, Николай Николаевич. Когда разрешите убыть в Санкт-Петербург?

– Не благодарите, – Духонин сел, побарабанил пальцами по столу, взглянул исподлобья на Ивлева. – В Санкт-Петербург поедем вместе. Готовьтесь как следует, Александру Александровичу потребуются очень весомые аргументы и детальнейший план. Пока всё.

Ивлев вскочил со стула, встал по стойке смирно.

– Разрешите идти?

– Идите.

– Слушаюсь, – Ивлев повернулся, вышел. Дверь за ним закрылась бесшумно.

Духонин долго смотрел на закрытую дверь, на портрет Государя, на пыль, что кружилась в солнечном луче. Взял лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Вывел: «Командующему войсками Киевского военного округа генерал-адъютанту…». Остановился, откинулся в кресле и закрыл глаза.

Глава 2. Санта-Фе, Аргентина, март 1914 года

Поезд из Буэнос-Айреса подходил к перрону медленно, словно нехотя. Январская жара спала, оставив после себя ровное, приятное тепло – градусов двадцать пять, не больше. Сквозь открытые окна вагона легкий ветерок доносил запахи сухой степи, сена и дальних пожаров.

Пассажиры покидали вагон не спеша. Никто никуда не торопился. В Санта-Фе время текло иначе, чем в Буэнос-Айресе, и уж тем более, чем в Киеве.

Человек в светлом льняном костюме появился в дверях вагона одним из последних. Он придержал шляпу рукой, окинул перрон спокойным взглядом, спустился на платформу. В руках у него был саквояж из коричневой кожи, потёртый по углам, но добротный. Шёл он легко, уверенно, словно бывал здесь прежде. Загар, появившийся после океанского перехода, делал его лицо смуглым. Его русые волосы выгорели на солнце и стали соломенно белыми. Глаза – светло-серые, живые – выдавали северную породу, но кто в Санта-Фе станет вглядываться в глаза прохожего? Да и местных немцев здесь было в избытке.

На привокзальной площади дремали извозчики. Он выбрал самого пожилого, назвал улицу, где стояла церковь Санта-Роса-де-Лима. Колеса заскрипели по брусчатке. Лошадь не спеша шла шагом, не обращая внимания на вожжи. Город открывался неторопливо. Одноэтажные дома с плоскими крышами, апельсиновые деревья во дворах, вывески на испанском, раскрашенные ярко, как игрушки. На углу мальчишка торговал медиалунас, свежей выпечкой, присыпанной сахаром. Запах дрожжей и масла смешивался с запахом цветущего жасмина.

Церковь нашлась сразу. Это было невысокое здание в колониальном стиле, выбеленное известкой, с двумя колокольнями по бокам. Внутри было прохладно. Солнечные лучи падали сквозь цветные витражи, оставляя на каменном полу разноцветные пятна.

Он подождал, пока священник закончит разговор с женщиной, державшей на руках младенца. Священник был невысок, лысоват, с добрым обрюзгшим лицом и глазами человека, который давно перестал удивляться людским просьбам. Когда женщина ушла, человек в льняном костюме негромко поздоровался, изобразив немецкий акцент.

Священник, отец Карлос, так он представился, вопросительно посмотрел на гостя. Тот окинул взглядом пустую церковь и негромко сказал:

– Простите, отец Карлос. Меня зовут Ганс Штурмфогель, я зубной врач из Росарио. Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз. Дело деликатное.

Священник поднял брови, окинул его быстрым взглядом – светлый костюм, хороший саквояж, загар, приятная открытая улыбка. Они прошли в кабинет священника. Комната была тесной, с высоким потолком, небольшим письменным столом и высоченными шкафами, расставленными вдоль стен. Над столом висели распятие и портрет президента.

– Присаживайтесь, сеньор Штурмфогель, – предложил священник, уселся за стол и выжидательно замолчал.

В его глазах мелькнуло что-то – любопытство, или ирония. Священник давно привык, что к нему приходят с просьбами, не предназначенными для чужих ушей.

Человек в льняном костюме оглядел кабинет, задержал взгляд на портрете президента, потом перевёл его на священника.

– Я бы хотел посмотреть приходские книги. Записи о рождении. И получить выписку.

Отец Карлос сложил руки на животе. Ирония в глазах стала заметнее.

– Приходские книги, – повторил он. – Для каких надобностей?

– Видите ли, дело касается одного моего пациента. Он меня уполномочил, я не могу раскрыть всех подробностей. Вы понимаете, врачебная тайна, – человек достал из внутреннего кармана плотный увесистый конверт. Положил его на край стола и придвинул к священнику.

– Что это, позвольте спросить?

– Небольшое пожертвование для вашего прихода.

Священник кивнул, словно только этого и ждал. Выдержал паузу, ровно настолько, чтобы дать понять, что он всё понимает, но соблюдение приличий требует хотя бы видимости вопросов.

– Что ж, – священник поднялся, подошёл к шкафу. – На всё воля Господня. Какой год вас интересует?

– Тысяча восемьсот восемьдесят пятый.

Священник провёл пальцем по корешкам, вытянул один том в кожаном переплёте, положил на стол. Посмотрел на конверт, потом на гостя. Усмехнулся, немного устало, как человек, который давно перестал делать вид, что такие вещи его удивляют. Он взял конверт, заглянул внутрь и сунул его в ящик стола не пересчитывая. Потом подвинул книгу к гостю.

– Смотрите.

Человек в льняном костюме склонился над страницами. Он перелистывал их неторопливо, но уверенно, словно знал, что ищет. Пальцы бежали по записям, не задерживаясь. Так продолжалось с минуту, может, две. В кабинете было тихо, только где-то за стеной мерно тикали часы.

– Вот, – сказал он наконец, развернул книгу к священнику и указал запись.

Отец Карлос, подслеповато прищурившись, взглянул. Запись гласила – Хулио Перейра, из семьи эмигрантов из Испании, дата рождения – 17 марта 1885 года. И чуть ниже, приписка другим подчерком, но бледнее – умер 20 сентября 1890 года в возрасте пяти лет от лихорадки.

– Моего пациента интересует только запись о рождении.

Отец Карлос кивнул. Сел за стол, достал чистый лист, перо. Писал он медленно, старательно выводя буквы. В комнате запахло чернилами. Гость прошел к окну и глядел во двор, где под фиговым деревом возился с цветами старый садовник.

– Вы давно в Аргентине, доктор? – спросил священник, не поднимая головы.

– Да, уже шесть лет.

– И как вам наша страна?

– Жарко, – гость повернулся, усмехнулся краем губ. – Но хорошо. Спокойно, никто никуда не торопится. Люди хорошие.

– Да уж, мы не торопимся, – согласился отец Карлос, ставя печать. – У нас на всё есть время. В Европе, говорят, все бегут куда-то. Зачем?

– Не знаю, – ответил гость спокойно. – Я давно там не был. Думаю, им просто не хватает асадо и мате.

Священник поднял глаза, улыбнулся. Потом промокнул выписку при помощи пресс-папье, протянул её гостю.

– Да хранит Господь вашего пациента. И вас заодно, доктор Штурмфогель.

Гость прочитал бумагу, сложил её и убрал в бумажник.

– Благодарю вас, отец Карлос. Вы мне очень помогли.

– Ну что вы. Я ничего не сделал, – ответил священник. – Я просто засвидетельствовал то, что уже написано.

Он посмотрел на гостя с тем выражением, которое можно было назвать либо иронией, либо добротой. Но, скорее всего, это было спокойное знание того, как устроен мир.

Человек в льняном костюме вышел из кабинета, не оборачиваясь прошёл через пустую церковь. На пороге он задержался на секунду, глядя на солнечный квадрат за дверью. Потом перекрестился и вышел на солнце.

***

Гостиница «Испания» на площади 25 Мая была не лучшей в городе, но чистой и тихой. Он снял комнату на втором этаже, с окнами во внутренний дворик, где росло дерево и журчал фонтан. Саквояж он поставил на стул, разобрал вещи – три смены белья, бритва в кожаном футляре, карта Южной Америки, две книги на испанском – «Забавные приключения внука Хуана Морейры» и коммерческий справочник. На дне, под двойным дном, лежал другой бумажник с документами, которые больше никогда не понадобятся.

Он умылся, переоделся. Костюм надел тот же, льняной, только галстук завязал заново, тщательнее. В зеркале над умывальником отражалось спокойное, загорелое лицо приличного человека, который не вызывает вопросов.

***

Здание муниципалитета стояло на главной площади, напротив собора. Высокие арочные окна, колонны из светлого камня, массивные дубовые двери. Над входом – государственный герб Аргентины.

Человек в льняном костюме поднялся по ступеням, толкнул тяжёлую дверь. Внутри всё было выстроено по испанскому колониальному канону – патио, пальмы в кадках, небольшой фонтан. Вокруг – крытые галереи с колоннами, где уже толпились посетители. Со второго этажа доносился стрекот печатных машинок.

Человек спросил у служащего в темном сюртуке, где найти департамент регистрации. Тот указал на лестницу в конце галереи, сказал, что нужно подняться на второй этаж. Лестница была мраморной, ступени отполированы. На втором этаже – коридор, по обе стороны двери с табличками. Нужная нашлась в конце – «Departamento de Registro Civil. Jefe. Sr. Don Horacio Laval». Он постучал.

– Войдите.

В приёмной за столом сидела секретарша. Лет сорока, с ухоженными руками, в строгой блузке с кружевным воротничком. Очки в тонкой оправе, высокая причёска. Она оторвалась от бумаг, посмотрела на вошедшего, слегка приподняв бровь

– Добрый день, сеньора. Сеньор Лаваль у себя? – посетитель улыбнулся открытой, слегка, но в самую меру, виноватой улыбкой, какой улыбаются, когда понимают, что отвлекают от важных дел. – У меня к нему дело, личный вопрос. Дело недолгое, но важное, хотелось бы с ним переговорить.

– Личные дела в общем зале, – ответила секретарша спокойно. – Сеньор Лаваль принимает только по предварительной записи.

– Понимаю, – посетитель чуть наклонил голову. – Я только что из Европы, вернулся на родину по делам, и, представьте себе, потерял документы. Прямо ума не приложу, как это произошло. А без них никак. У меня бизнес, контракты, поставки, вы понимаете. Может, найдётся минута?

Он положил на край её стола небольшую коробку швейцарского шоколада. Секретарша посмотрела на коробку, потом на него. Убрала в ящик стола, обнадеживающе улыбнулась.

– Подождите минутку, сеньор...

– Перейра. Хулио Перейра.

Она кивнула, постучала во внутреннюю дверь, приоткрыла и сказала что-то негромко. Из кабинета донеслось хмыканье, потом голос:

– Пусть заходит.

Кабинет оказался просторным, с высокими окнами, выходящими на городскую площадь. На стенах висели портрет президента, портреты еще каких-то важных господ, дипломы, карта провинции. Письменный стол из темного дерева был девственно чист.

За столом сидел мужчина лет пятидесяти. Смуглый, с тяжелой челюстью и короткой стрижкой. Темный костюм-тройка, накрахмаленный воротничок, галстук-бабочка. На рукавах – чёрные шёлковые нарукавники. Он отложил перо и откинулся в кресле.

– Сеньор Перейра, чем я могу вам помочь? Проходите, присаживайтесь.

– Добрый день, сеньор Лаваль, – поздоровался гость, устраиваясь в кресле напротив стола. – Со мной произошла странная история. Вернулся из-за границы, а паспорта нет, представьте себе. Где-то затерялся. Я родом отсюда, – он положил на стол выписку из приходской книги.

Лаваль надел очки в тонкой золотой оправе, взял бумагу, прочитал. Отложив выписку, он с любопытством посмотрел на посетителя.

– Перейра, восемьдесят пятый год, – он слегка усмехнулся. – И где же вы пропадали, сеньор Перейра?

– В Европе. В основном в Германии. Занимаюсь коммерцией.

– Коммерция, – Лаваль кивнул, словно услышал то, что ожидал. – Читаете газеты, сеньор Перейра? Они там в Европе воевать собираются. Хорошо, что вы вернулись. Здесь хотя бы не стреляют.

Перейра позволил себе легкую улыбку.

Лаваль снял очки, покрутил их в пальцах, положил их на стол.

– Знаете, сеньор Перейра, процедура эта долгая. Возможно неделя, а то и две.

– Понимаю, сеньор Лаваль, – Перейра кивнул. – Но, если возможно, я хотел бы получить документы быстрее. Дела в Европе. Хотелось бы их закончить до начала войны.

– Дела, – Лаваль повторил слово с таким видом, будто оно значило нечто большее. Он посмотрел на Перейру, на его костюм, на то как он сидит в кресле, как улыбается, на выражение его глаз, в которых теплились сомнение и надежда. Перейра был похож на человека, потерявшего паспорт. Обычное дело в этих краях. В глазах сеньора Лаваля заплясали ироничные искры. – Вы знаете, сеньор Перейра, я за двадцать лет работы видел много потерянных паспортов. У одних они тонут в Ла-Плате, другие забывают их в публичных домах в Росарио, третьи просто хотят поменять имя.

Перейра смотрел прямо, с лёгкой улыбкой в ответ.

– Сеньор Лаваль, я, как добропорядочный гражданин, всего лишь хочу получить паспорт, – с этими словами Перейра достал из внутреннего кармана увесистый конверт, раз в пять толще, чем был конверт для священника, положил его на стол и аккуратно подвинул в сторону Лаваля.

Лаваль выгнул бровь, взглянул Перейре прямо в глаза, взял конверт и заглянул внутрь. Бровь его выгнулась ещё больше, он пересчитал содержимое не доставая его, с такой сноровкой, словно работал кассиром в банке. Раздался приятный шорох купюр. Лаваль медленно кивнул, выразив понимание и одобрение.

– Вы, сеньор Перейра, производите впечатление человека, который умеет договариваться. Это весьма отрадно.

– Я стараюсь, сеньор Лаваль, – ответил Перейра.

Лаваль положил конверт и выписку из приходской книги в стол. Посмотрел на гостя уже без иронии.

– Вы знаете, здесь, в Санта-Фе, всё держится на доверии. Документы – это бумага, – он сделал паузу. – Важно, кто перед тобой стоит. Завтра к обеду ваш паспорт будет готов. Зайдите прямо ко мне.

Лаваль снова усмехнулся, но на этот раз довольно.

– И мой вам совет, сеньор Перейра. Если вдруг ваша коммерция не пойдет, и вы надумаете грабить банки. Ну мало ли. Так вот, не делайте этого здесь, в Санта-Фе. Поезжайте лучше куда-нибудь в Чикаго, там это любят. У нас – нет.

Перейра кивнул, оценив шутку.

– Я очень ценю вашу помощь, сеньор Лаваль. Спасибо за совет. Я учту.

– Рад, что сумел помочь вам, сеньор Перейра, – Лаваль протянул руку через стол. – Рад был познакомиться.

Перейра пожал руку.

– Взаимно, сеньор Лаваль.

Он попрощался, вышел из кабинета. Секретарша проводила его взглядом. Он улыбнулся ей в ответ.

***

К обеду следующего дня он снова был в муниципалитете. Секретарша узнала его.

– Проходите, сеньор Лаваль ждет.

Лаваль поднялся из-за стола. Достал из ящика тонкую книжицу в твердой обложке цвета слоновой кости. Протянул Перейре.

– Вот, сеньор Перейра. Все в порядке.

Перейра раскрыл паспорт. Фотография, печать, подпись. Хулио Перейра, уроженец Санта-Фе, 1885 года рождения.

– Благодарю вас, сеньор Лаваль.

– Обращайтесь, – ответил тот, уже садясь за стол. – И удачи в делах.

Перейра вышел на площадь. Солнце пробивалось сквозь облака, воздух был тяжелым, душным.

***

Утро выдалось ясным. Солнце уже поднялось над крышами, но жара еще не навалилась. В воздухе стояла утренняя свежесть, какая бывает в Санта-Фе в марте. Перейра вышел из гостиницы, надвинул шляпу, зашагал по улице Сан-Мартин в сторону площади. Саквояж он оставил в номере.

Улица просыпалась неторопливо. Лавочник открывал ставни своей лавки, с грохотом отодвигая железные заслоны. Женщина в светлом платье выметала порог, придерживая рукой подол. Из пекарни тянуло дрожжами и анисом, там уже вовсю кипела работа, и у дверей толпились первые покупатели с корзинами для хлеба.

На углу он купил «La Nación» у мальчишки, который сидел на ящике из-под апельсинов и лениво отгонял мух веткой. Газета была вчерашняя, привезенная из Буэнос-Айреса с вечерним поездом, но в Санта-Фе это было нормально. Перейра бросил монету не глядя, сунул свернутую газету под мышку.

Площадь 25 Мая открылась перед ним вся сразу. Перейра пересек площадь, миновал фонтан, свернул к угловому зданию с вывеской «Café Tortoni». Двери были распахнуты настежь, и с порога открывался весь зал – высокие потолки с лепниной, мраморные столики, плетеные стулья. У дальней стены – длинная стойка из темного дерева, за ней полки с бутылками и большая кофеварка, поблескивающая медью. Вентиляторы под потолком медленно вращались, гоняя по комнате нагретый воздух.

В зале было почти пусто. У стойки двое мужчин в рабочих рубашках пили кофе, переговариваясь вполголоса. В углу старик в соломенной шляпе читал газету, положив на соседний стул потрепанный портфель. За одним из столиков сидели двое в светлых костюмах, говорившие по-немецки.

Перейра выбрал столик у окна, выходящего на площадь. Он сел лицом к залу и положил газету перед собой. Официант в переднике поверх жилета подошел, когда Перейра уже развернул газету.

– Кофе, – сказал Перейра, не поднимая головы.

Официант кивнул, ушел. На первой полосе газеты были новости из Европы. Германский рейхстаг утвердил увеличение военного бюджета, австрийский наследник Франц-Фердинанд выступал в Триесте с речью о единстве империи, в Белграде прошли студенческие волнения. Ничего особенного. Обычный март. Официант вернулся с чашкой на блюдце, поставил перед ним.

Из окна была видна площадь. Фонтан, мощенный камнем, женщины с детьми, мужчины в шляпах у входа в муниципалитет. Мальчишки у фонтана сидели на бортике, свесив ноги в воду. Один из них что-то говорил, второй смеялся, запрокинув голову. Солнце стояло уже высоко, тени под апельсиновыми деревьями сделались короткими и плотными.