Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Глава 12. Вена, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Следующее утро выдалось в Вене ясным, с той прозрачностью воздуха, какая бывает в мае, когда ночная прохлада еще не до конца уступила место дневному теплу. Солнце легло косыми лучами на фасад Военного министерства. Молочники в белых колпаках гремели бидонами, дворники в кожаных фартуках неторопливо поливали тротуары из жестяных леек, трамваи позванивали на стыках рельсов. Над водой кричали чайки, выхватывая что-то из мутной зелени канала.

В 8:53 Перейра шёл по набережной. На нем был темно-синий костюм, белая рубашка, шляпа. В левой руке он нес небольшой саквояж из темной кожи, в правой – трость. Походка его была размеренной, прогулочной, так ходят люди, у которых впереди целый день и нет никаких срочных дел. Он подошел к грузовику, остановился, огляделся вокруг. У моста, метрах в ста, дремал на козлах извозчик. Прохожих еще не было. Цокот копыт, далекий звон трамвая, крики разносчиков доносились откуда-то из-за домов, приглушенные расстоянием.

Перейра поставил саквояж на землю, положил на него трость и достал из кармана тонкие нитяные перчатки. Надел их, привычным движением расправив пальцы. Затем снял навесной замок, стянул стальной тросик, пропущенный через петли тента, и откинул тяжелый брезентовый клапан. Он забрался в кузов и первым делом отстегнул кожаные ремешки, удерживавшие тент на дугах. Затем, взявшись за край брезента, стянул его вниз. Тяжелая ткань с мягким шуршащим звуком сползла на землю.

Он проверил наводку. Угол возвышения – семьдесят два градуса. Направление – строго на правое крыло здания, где на верхних этажах размещалось Эвиденцбюро. Расстояние – двести тридцать метров до окон. Миномет был выставлен на двести пятьдесят – эллипс рассеивания сделает свое дело. Он достал из саквояжа небольшой артиллерийский квадрант, приложил к стволу. Пузырек воздуха в стеклянной трубке замер точно по центру. Все было готово.

Перейра взглянул на часы. 9:01. Он глубоко вздохнул и вынул первую мину из гнезда. Выдернул проволоку, освободив предохранительную чеку взрывателя, и одним точным движением опустил мину в ствол. Он шагнул в сторону и отвернулся, открыв рот и зажав уши руками. В глубине казенника гильза наткнулась на боек. Ударил глухой увесистый хлопок. Ствол дернулся в станине, машина качнулась на рессорах. Из дульного среза вырвалось облачко серого порохового дыма. Мина ушла в небо почти вертикально.

Перейра выпрямился, глядя на здание министерства. Наводку восстанавливать он не собирался, это было технически невозможно. Точность ему была не нужна. Двенадцать секунд. Четыре. Три. Две. Одна. Мина летела почти беззвучно, с легким шуршанием.

Она ударила в крышу правого крыла, ближе к карнизу. Чугунная головная часть, набрав скорость свободного падения, пробила черепицу, обрешетку и ударила в чердачное перекрытие. В этот момент сработал контактный взрыватель. Три килограмма пироксилина превратились в раскаленный газ с температурой свыше трех тысяч градусов. Чугунная оболочка головной части мгновенно разлетелась на сотни осколков. Взрывная волна ударила во все стороны, срывая медные листы с крыши, выламывая стропила, дробя деревянные балки перекрытия в щепу. Над зданием взметнулся черно-серый купол из пыли, обломков досок, кусков медных листов и кирпичной крошки. Часть крыши, с десяток квадратных метров, провалилась внутрь. Осколки чугуна веером брызнули во все стороны и тяжелый грохот ударил по ушам. Это было похоже на взрыв фугасного снаряда 122-миллиметровой гаубицы, который заставил зазвенеть все стекла в округе. Звук был таким глубоким, что казалось, слышно его не ушами, а костями. Огромный фонтан пыли приковывал к себе все взгляды. Никто даже не повернул головы на резкий, как щелчок бича, звук выстрела 47-миллиметрового вышибного патрона. По сравнению с тремя килограммами взрывчатки он был не громче лопнувшего бумажного пакета. На набережной закричали чайки, срываясь с парапета.

Перейра уже вынимал вторую мину. Выдернуть чеку, опустить в ствол, отвернуться, хлопок. Двадцать секунд от выстрела до выстрела. Вторая мина ушла в небо.

Она легла ниже первой, в фасадную стену на уровне четвертого этажа, почти у самого угла здания. Головная часть пробила каменную кладку и взорвалась внутри стены. Эффект был еще разрушительнее. Взрывная волна, запертая в узком пространстве, вырвала из стены несколько квадратных метров кладки, которые превратились в груду обломков и рухнули вниз на тротуар. Помещение, куда пришелся удар, было уничтожено полностью. Осколки мины, смешанные с обломками кирпича и деревянной обшивки, хлестнули по коридору четвертого этажа, пробивая двери и выбивая окна с противоположной стороны здания. Начался пожар. Загорелись деревянные балки перекрытия, обнаженные взрывом.

Третья мина. Выдернуть чеку, опустить в ствол, отвернуться, хлопок. Двадцать секунд.

Мина ударила в крышу над центральной частью правого крыла. Попадание пришлось точно в конек. Взрыв разворотил чердачное помещение, обрушив вниз около пятнадцати квадратных метров кровли и перекрытия между чердаком и четвертым этажом. Вниз, в коридоры и кабинеты Эвиденцбюро, посыпались горящие обломки досок, балки, куски штукатурки. Осколки чугуна пробили пол чердака и ушли глубже – на четвертый и третий этажи. В помещениях загорелось сухое дерево и бумага.

Четвертая мина. Перейра чувствовал, как от грохота закладывает уши. Он работал как машина. Четвертая мина попала в стену между третьим и четвертым этажами, ближе к центру здания. Взрыв проломил внешнюю стену и часть внутренней несущей. В здании что-то ухнуло и осело. Из пробоины повалил густой белый дым, смешанный с кирпичной пылью.

Пятая мина по чистой случайности вошла в оконный проем четвертого этажа, выбив раму и взорвавшись внутри помещения. В замкнутом объеме комнаты взрыв трех килограммов пироксилина произвел опустошительный эффект. Ударная волна вынесла все четыре стены, включая внутренние перегородки, превратив комнату и все соседние в одно большое пространство, заваленное обломками мебели, кирпича и штукатурки. Оконные рамы на этаже вылетели все до единой, стекла брызнули вниз дождем осколков. Пламя из очага пожара на четвертом этаже вырвалось наружу и поползло вверх, к крыше.

Шестая мина. Перейра опустил ее в ствол, чувствуя, как нагрелся металл от предыдущих выстрелов. Она ударила в стену на уровне второго этажа, почти у земли. Взрыв вырвал кусок кладки и поднял фонтан земли и щебня. Еще одна несущая стена получила повреждения. Правое крыло здания начало разрушаться. Часть перекрытия между вторым и третьим этажами рухнула вниз с тяжелым грохотом, похоронив под собой несколько кабинетов и коридор.

Седьмая мина легла в крышу в задней части правого крыла, ближе к внутреннему двору. Взрыв разметал остатки кровли и обрушил вниз еще один участок чердачного перекрытия. К этому моменту все правое крыло было охвачено огнем. Черный дым валил из пробоин в стенах и крыше, смешиваясь с пылью. Внутри здания бушевал пожар, подгоняемый сквозняками через выбитые окна.

Восьмая, последняя мина. Перейра вынул ее из гнезда, выдернул чеку, опустил в ствол. Тишина после хлопка вышибного заряда показалась ему оглушительной. Или это просто звенело в ушах. Восьмая мина ударила в угол здания, на стыке правого крыла и центральной части. Взрыв довершил начатое. Угол здания, лишенный опоры, осел и рухнул вниз, увлекая за собой часть фасада и крыши. Грохот прокатился по набережной, заглушив крики людей, издалека наблюдающих за обстрелом. Облако пыли и дыма поднялось над зданием, на несколько секунд полностью скрыв его из виду.

Когда пыль немного осела, стало видно, что правое крыло Военного министерства превратилось в руины. Крыша провалилась, фасад зиял огромными пробоинами, из которых вырывалось пламя. Внутри все еще что-то рушилось, слышались глухие удары и треск горящего дерева. Черный дым столбом поднимался в небо, видимый, наверное, с самых дальних окраин Вены.

На набережной и близлежащих улицах царил хаос. Извозчик, нахлестывая лошадь, унесся прочь. Кто-то бежал, пригибаясь и закрывая голову руками. Кто-то кричал, что началась война, кто-то – что взорвался газ. Кто-то просто стоял и ошарашенно смотрел туда, где минуту назад раздавались чудовищные взрывы, а теперь рушилось здание. Где-то вдалеке надрывались сирены пожарных машин. На грузовик никто не обращал внимания.

Перейра не смотрел на это. Он взглянул на часы. Прошло около трех минут. Он спрыгнул на землю, подхватил саквояж и трость. Стянул перчатки, бросил в саквояж. Поправил шляпу и быстрым размеренным шагом пошел вдоль набережной прочь. За спиной у него ревело пламя и рушилось здание. В 9:08 он сел в трамвай №31, идущий в сторону Флоридсдорфа. Вагон был полупустой – все, кто мог, высыпали на улицы, глядя на дым над министерством. Кондуктор взял у него монету и выдал билет, даже не взглянув на лицо пассажира. Он смотрел в окно, на восток, где над крышами поднимался черный столб.

Перейра сидел у окна, положив саквояж на колени, и смотрел на проплывающие мимо фасады домов, вывески лавок, деревья. В вагоне было почти пусто – несколько женщин с корзинами, старик с газетой, двое рабочих. Все они то и дело оборачивались к окнам, выходившим на восток, где над крышами поднимался черный столб дыма, и негромко переговаривались. Перейра не оборачивался. Он смотрел прямо перед собой, изредка переводя взгляд на карманные часы.

На остановке у Дарвингассе он поднялся и вышел из вагона. Трамвай, звякнув, тронулся дальше. Улица была тихой, сонной. Перейра огляделся, поправил шляпу и быстрым шагом пошел вдоль улицы, затем свернул в проулок и вошел в арку старого дома.

Внутренний двор был тесным, заставленным бочками, ящиками и поленницами дров. В углу, прижавшись к глухой стене соседнего здания, стоял дощатый сарай с просевшей крышей и ржавыми петлями на двери. Перейра достал из кармана ключ, отпер висячий замок и вошел внутрь, притворив дверь.

Узкая полоска света падала из единственного окошка под потолком. Вдоль стены стоял верстак, на нем – керосиновая лампа, жестянка с гвоздями, моток проволоки. В углу, накрытый куском брезента, стоял велосипед с потертой рамой и широкими крыльями.

Перейра поставил саквояж на верстак, положил трость. Из саквояжа достал сверток – темно-серая рубашка, простые брюки, твидовый пиджак, кепка. Одежда человека, который не привлекает внимания – мастеровой, приказчик, младший клерк, вышедший по делам. Он быстро переоделся, темно-синий костюм, рубашку и шляпу аккуратно сложил в саквояж. Закрыл саквояж, задвинул его под верстак, за бочонок с какой-то ветошью, туда же убрал трость.

Затем он подошел к велосипеду, откинул брезент. Проверил шины, цепь. Поднял велосипед за седло, вывел его из сарая, запер замок. Вышел, ведя велосипед за руль, через арку обратно на Дарвингассе.

Здесь он сел в седло, оттолкнулся и покатил по улице на юго-восток, в сторону моста Аугартенбрюкке. Утро разгоралось, солнце поднялось выше. Он ехал ровным, неспешным ходом, не привлекая к себе внимания, просто еще один человек на велосипеде, каких сотни в утренней Вене. Маршрут был продуман заранее, четыре километра, двадцать минут в пути.

Он ровно, без напряжения крутил педали. Где-то сбоку, над центром, висел черный дым от Военного министерства, но здесь его почти не было видно за домами. Только тревожный гул – сирены пожарных машин, крики, далекий звон колоколов – доносился приглушенно, словно из другого города.

Перейра миновал мост и углубился в лабиринт улочек. Здесь было еще тише – особняки за чугунными оградами, палисадники, старые каштаны вдоль тротуаров. Через несколько минут впереди показалась зеленая стена Вегхуберпарка – густые кроны платанов, подстриженные кусты, гравийные дорожки.

Серый «Заурер» стоял там же, где он оставил его вчера вечером, у самой ограды. Перейра спешился, прислонил велосипед к стволу платана. Он поправил кепку и быстрым шагом направился к грузовику.

***

К десяти часам утра небо над Рингштрассе заволокло дымом с двух сторон. Над Донауканалом, где еще полчаса назад грохотали взрывы в Военном министерстве, поднимался жирный черный столб, подсвеченный снизу багровыми отсветами пламени. Теперь к нему добавился второй столб, более светлый, серо-белый от известковой пыли. Он рос над кварталом Франценсринг, где располагалось здание Имперского совета, венского Парламента.

Полицейские кордоны еще не успели перекрыть все подходы. По улице бежали люди. Какой-то приказчик в кожаном фартуке, бросивший свою тележку с газетами, кричал, размахивая руками: «Русские! Русские кидают бомбы с аэропланов!». Никто его не слушал, каждый спасался, как умел. Где-то на Шауфлергассе истошно ржала лошадь, запутавшаяся в постромках опрокинутого экипажа.

Фасад Парламента, гордое творение Теофила Хансена, которое должно было символизировать величие представительной власти дуалистической монархии, теперь напоминал лицо, изуродованное оспой.

Восемь попаданий из второго миномета пришлись по центральному ризалиту и левому крылу здания. Стрельба велась с той же методичностью, что и по Военному министерству – интервал в двадцать секунд, угол возвышения семьдесят два градуса, расчетное расстояние двести тридцать метров. Но здесь результаты выглядели иначе. Если здание Военного министерства, построенное во второй половине XIX века из кирпича с умеренным запасом прочности, сложилось, как карточный домик, просев целым крылом, то Парламент, облицованный массивным белым известняком из карьеров Лайты, держался. Камень раскрошился, потрескался, вывалился огромными кусками, но несущие стены, рассчитанные на века, выстояли.

Колоннада главного входа лишилась трех левых колонн. Они рухнули на широкую лестницу, расколовшись на несколько частей. Одна из капителей, украшенная коринфским орнаментом, отлетела на середину проезжей части и лежала там, словно гигантский опрокинутый цветок. Ступени были засыпаны слоем белой крошки и острых осколков. Квадрига Афины Паллады, венчавшая центральный фронтон, уцелела лишь чудом. Взрывной волной богиню развернуло на пьедестале, в ее колеснице застрял кусок деревянной балки, вырванной из-под крыши.

Левое крыло, где располагался зал заседаний палаты депутатов, пострадало сильнее. Две мины пробили крышу над атриумом, и она частично обрушилась внутрь. Сквозь зияющую дыру в кровле было видно, как внутри здания бушует пламя. Огонь жадно пожирал деревянные скамьи, обитые красным бархатом, дубовые панели, которыми были отделаны стены, паркет, натертый до зеркального блеска. Огонь вырывался наружу через высокие арочные окна, стекла в которых были выбиты ударной волной. Языки пламени лизали почерневший камень фасада, оставляя на нем жирную копоть и сажу.

У подножия лестницы уже собралась небольшая толпа зевак, тех, кто, оправившись от первого шока, больше не мог побороть своего любопытства. Двое городовых в касках и с саблями наголо пытались оттеснить людей подальше, опасаясь новых обрушений. Подъехала первая пожарная повозка, запряженная парой тяжеловозов. Пожарные в блестящих медных шлемах деловито разматывали брезентовые рукава, подключая их к гидранту на углу Рейхсратштрассе. Командир расчета, пожилой брандмейстер с пышными усами, кричал что-то неразборчивое, перекрывая шум пламени и треск дерева.

Но среди всей этой суеты, криков и разрушения было нечто, что придавало сцене оттенок мрачного, почти абсурдного фарса. В здании не раздавалось ни одного человеческого крика. Никто не звал на помощь из-под обломков. Никто не выбегал из боковых дверей с окровавленным лицом. Из дыма и пламени не выносили раненых. Потому что Парламент был абсолютно пуст.

К марту 1914 года работа высшего законодательного органа Цислейтании была полностью парализована. Бесконечные межнациональные склоки между немецкими либералами и чешскими националистами, крики, свист, драки, все это привело к тому, что Парламент превратился в балаган. Император Франц Иосиф, уставший от этого хаоса, 16 марта 1914 года подписал указ о роспуске Парламента на неопределенный срок. Депутаты разъехались по домам. Охрана была снята, чиновники канцелярии распущены в отпуска. Здание стояло запертым, ожидая лучших времен, словно театр, в котором отменили все спектакли.

Человек, методично посылавший мины из кузова грузовика это знал.

***

К десяти сорока пяти утра на площади перед парламентом стало нечем дышать. Ветер, дувший с Дуная, гнал в сторону центра плотную завесу из известковой пыли и едкого дыма. Кордоны полиции оттеснили толпу зевак за фонарные столбы, и теперь притихшая и встревоженная публика жалась к стенам Бургтеатра и университета. По мостовой, гремя железными ободами, прокатились еще две пожарные повозки.

В этой толпе, привалившись плечом к чугунной решетке, стоял Отто Вайс. Ему было двадцать шесть лет, и уже пять из них он числился младшим репортером венской «Иллюстрирте Кронен-Цайтунг». Пиджак его был припорошен белой пылью, а в правой руке он держал огрызок карандаша и блокнот в клеенчатой обложке, уже изрядно потрепанный.

Он смотрел на Парламент и не узнавал его. Вчера вечером он проходил здесь, возвращаясь из пивной «У чёрного верблюда». Здание тогда купалось в мягком свете газовых фонарей, белоснежное и торжественное, как невеста на выданье. Сегодня оно было похоже на лицо боксера-профессионала после двенадцати раундов с чемпионом. Левое крыло зияло проломом, из которого торчали обломки балок и дранки. Пламя, правда, уже сбили – пожарные рукава закачивали в пробоины струи воды, превращавшие пепел в черные ручьи, стекающие по ступеням к сточной решетке.

– Господин Вайс, может, отойдем? – прогнусавил рядом юный фотограф из их редакции, державший громоздкий штатив. – Здесь воняет, как в аду.

– Стой, где стоишь, – отрезал Вайс, не оборачиваясь. – Снимай общий план. И лестницу крупнее. И колонну эту, смотри, как её расколошматило.

Вайс прищурился, глядя на темные провалы окон, и, прислонив блокнот к мокрой решетке ограды, начал быстро писать, проговаривая строчки одними губами, чтобы не сбиться в этом шуме.

«Заголовок. Нет, сначала суть. Труп без покойника. Величественный саркофаг на Рингштрассе, в который вогнали восемь огненных гвоздей...». Он зачеркнул «гвоздей» и написал «мин».

«...Самое поразительное в сегодняшней трагедии – это тишина. Здесь не было криков раненых. Ни одного. В здании Имперского Совета, где по замыслу архитектора Хансена должен был рождаться глас народа, вот уже два месяца царит лишь эхо сквозняков и шуршание мышей. Здание мертво политически. Тот, кто нанес удар, не просто знал об этом. Он превратил этот факт в оружие. Он нанес удар не по людям, а по идее. Он хотел, чтобы каждый житель Вены, взглянув на эту дымящуюся квадригу Афины, понял – закон и представительство в этой стране – пустая оболочка. Её можно разнести в щепки, и никто даже не поцарапается, потому что внутри – пустота. Символ повержен, а капли крови на нем нет. Это страшнее любой бойни».

Вайс перевел дух. Кто-то из толпы охнул – часть карниза с шумом рухнула вниз, подняв новый фонтан белой пыли. Фотограф, чертыхаясь, закрыл объектив колпачком. Вайс же перевернул страницу блокнота.

«Есть и второй слой этого зловещего замысла. Пока пожарные боролись с огнем здесь, над Донауканалом поднимался столб дыма куда более черный и страшный. Там горело живое мясо государственной машины – Военное министерство. Там, в отличие от пустого Парламента, погибли люди. Разница между двумя целями очевидна любому, у кого есть голова на плечах. Тот, кто это сделал, обращается не к толпе. Он обращается к банкирам, заводчикам, господам из правительства. Послание звучит так – пока вы грызлись за квоты на венгерскую пшеницу и не могли согласовать таблички на уборных для чехов и немцев, армия осталась без защиты. И вот итог – Генеральный штаб разнесен в клочья, потому что защитить его было некому. И вас, ваши превосходительства, защитить тоже некому. Мы сожгли ваш пустой театр, чтобы вы наконец поняли, что занавес упал. Следующий пожар будет в ваших реальных домах».

Вайс оторвался от блокнота и посмотрел на группу офицеров, стоявших поодаль. Их лица были белыми, но не от страха. От бессильной злобы. Они понимали, что воевать с грузовиками для перевозки овощей, на которые кто-то установил миномет – задача абсурдная и невыполнимая. И теперь каждый из них чувствовал себя голым перед лицом неизвестного врага. Вайс захлопнул блокнот. Фотограф наконец-то закрепил камеру и махнул ему рукой.

– Готово, господин Вайс!

– Печатай, – коротко бросил репортер. – И бегом в типографию. Вечерний выпуск должен выйти с этой колоннадой на первой полосе.

Он в последний раз взглянул на искалеченный фронтон Парламента. Афина Паллада, богиня мудрости и войны, смотрела на него пустыми глазницами, уткнувшись копьем в обломки колесницы. Вайс подумал, что за всю свою карьеру не видел более красноречивой иллюстрации к диагнозу Империи.