Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Глава 19. Блумау-Нойрисхоф, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Пригородный поезд, следовавший из Вены, остановился на станции Феликсдорф, выпустив клубы пара. Из вагонов на небольшой деревянный перон вышло всего несколько человек. Среди них был офицер в полевом серо-голубом кителе с малиновыми петлицами Генерального штаба. На левом рукаве красовалась нашивка с тремя золотыми звёздами и широким галуном. Полковник Лотар фон Хорнштайн, офицер для особых поручений при Военно-техническом комитете Императорского и Королевского военного министерства в Вене.

Цель его командировки была сформулирована в предписании сухо и обтекаемо – «Ознакомление с текущим состоянием производственных мощностей и мер безопасности на объекте особой государственной важности». Объект назывался «Императорская и королевская пороховая фабрика Блумау-Нойрисхоф».

Поезд ушёл, и на платформе стало тихо. В стороне, на узкоколейном пути, отходившем в сторону низкорослого леса, стояла дрезина. Платформа на четырёх колёсах, два ряда скамей, брезентовый тент на стальном каркасе. От нее подошел человек лет сорока в очках и летнем плаще и представился:

– Здравствуйте, господин полковник. Меня зовут Килиан, я инженер-химик, начальник технической части завода Блумау-Нойрисхоф. Имею честь встретить вас и сопроводить на объект.

Фон Хорнштайн коротко кивнул в ответ и протянул руку. Рукопожатие у инженера было сухое и крепкое.

– Четыре километра по узкоколейке, прямо через лес, – продолжил Килиан. – Дорога проложена специально для снабжения завода. Идемте.

Фон Хорнштайн задержался на мгновение, словно присматриваясь к месту, затем направился вслед за Килианом.

Он занял место на передней скамье, Килиан уселся напротив. Механик, молодой парень в промасленной куртке, дёрнул рукоять стартёра. Мотор чихнул, затарахтел, и дрезина, вздрогнув, покатила по рельсам.

За станцией узкоколейка свернула влево. Колёса мерно застучали на стыках. В воздухе стояла аромат, который бывает только в лесу весной.

Фон Хорнштайн молчал. Килиан, сидевший напротив, тоже молчал, потому что понял – полковник не из тех, кто любит пустые дорожные разговоры.

Лес был невысоким и редким. Корявые, узловатые дубы едва достигали десяти метров, их стволы, покрытые глубокими трещинами, изгибались у самой земли, словно от тяжелой работы. Между ними серыми пятнами торчал граб. Редкие сосны выглядели истощенными, а всё свободное пространство между деревьями забивали кустарники, превращая отдельные участки в глухую, непроходимую стену.

Вскоре лес начал редеть, просветы между стволами становились шире, солнечные лучи пробивались до самой земли. Затем деревья расступились окончательно, и дрезина выкатилась на открытое пространство.

Сразу за последними деревьями начиналась полоса голой, тщательно выровненной земли, поросшей дерном и редкими кустами. Полоса тянулась метров на пятьдесят в глубину, за ней начинались ряды колючей проволоки. Проволока была натянута в несколько ярусов на металлических столбах. Дальше, практически вплотную к проволочному ограждению, возвышался земляной вал. Он имел чёткую геометрическую форму – ровный, утрамбованный склон под углом в сорок пять градусов, уходящий вверх на высоту семи метров, поросший дерном и невысокой травой.

С наружной стороны вала, за линиями проволоки, через равные промежутки возвышались сторожевые вышки. На них виднелись силуэты часовых. Вышки стояли с интервалом в триста метров одна от другой – ровная цепочка, уходящая влево и вправо.

Дрезина замедлила ход. Впереди, прямо по курсу, в земляном валу виднелся узкий коридор, прорезанный в теле насыпи. Стены коридора были укреплены толстыми просмолёнными досками, сбитыми в сплошные щиты. Никакого бетона, щебня или камня, или чего-то ещё, что могло бы породить шрапнель при взрыве, только дерево и утрамбованная глина.

Путь перед входом преграждал шлагбаум – тяжёлая деревянная балка, окрашенная в красный и белый цвета. Рядом стояла караульная будка, обшитая листовым железом. Над ней на невысоком флагштоке лениво колыхался чёрно-жёлтый императорский флаг.

Из будки вышел фельдфебель, карабин «Манлихер» висел на ремне за плечом. Фельдфебель подошёл к дрезине, чётко отдал честь и потребовал предъявить документы. Килиан протянул ему две картонные карточки с фотографическими снимками. Фельдфебель долго внимательно сверял лица, сначала инженера, потом полковника. Затем вернул карточки, обошёл дрезину кругом, заглянул под скамьи.

– Всё в порядке, господин полковник, – произнёс он, снова беря под козырёк. – Можете следовать дальше.

Шлагбаум пополз вверх, дрезина медленно, на малом ходу, въехала в коридор. Стены из просмолённого дерева почти касались бортов. Сверху нависали балки перекрытия. Через несколько секунд впереди показался свет и полковник фон Хорнштайн невольно сузил глаза от яркого солнца.

На небольшой площадке сразу за валом дрезину ожидал высокий подтянутый, с аккуратно подстриженными усами, офицер в полевой форме 4-го пехотного полка «Хох-унд-Дойчмейстер». Он чётко отдал честь и представился:

– Капитан Райнер. Начальник внешней караульной службы завода. Господин полковник, имею честь сопровождать вас при осмотре периметра и охранных сооружений.

Фон Хорнштайн ответил на приветствие. Капитан легко запрыгнул на платформу, и дрезина тронулась вдоль внутренней стороны вала.

– Прошу внимания на вышки, господин полковник, – произнес Райнер. – По периметру размещены двенадцать стационарных наблюдательных постов. Высота – от восьми до десяти метров, интервал – триста-четыреста метров. Сектора обзора перекрываются, что позволяет вести перекрёстный огонь. В ночное время на каждой вышке включается ацетиленовый прожектор с узконаправленным лучом. Лучи периодически смещаются, статичных тёмных зон нет.

Полковник взглянул на вышку. Часовой на площадке стоял неподвижно, рука на ремне карабина. Рядом на кронштейне виднелся прожектор в брезентовом чехле.

– Внешняя охрана возложена на подразделения нашего полка и приданные части крепостной артиллерии, расквартированные в казармах Нойрисхофа, – продолжал капитан. – Караульная служба несется строго по Уставу гарнизонной службы. Часовые на ключевых постах имеют статус неприкосновенности поста и право открывать огонь без предупреждения.

Дрезина катила вдоль вала. Справа, за проволочным ограждением, тянулась расчищенная полоса, а дальше темнел сосновый лес.

– Приятно слышать, что охрана периметра в надежных руках, – заметил полковник. – Капитан, расскажите вкратце, как осуществляется патрулирование и доступ. После осмотра фабрики я вернусь, и мне потребуется изучить все в деталях.

Капитан кивнул и продолжил:

– Разумеется, господин полковник. Внешний обход совершается парными пешими патрулями по тропе с наружной стороны ограждения. Дополнительно осуществляется патрулирование конными разъездами полевой жандармерии по внешним границам полигона и возле лесных массивов. В тёмное время суток пешие патрули усиливаются служебными собаками.

Капитан сделал паузу, затем продолжил:

– Доступ на территорию осуществляется через два контрольных рубежа. Первый вы уже прошли, на въезде в военный городок Нойрисхоф. Второй – непосредственно на въезде в зону. Там проводится обязательный личный досмотр всех входящих, независимо от звания и должности. Железнодорожные составы досматриваются военным караулом на отдельном тупике до въезда в зону.

Дрезина поравнялась с одним из боковых постов. Капитан поднялся.

– Здесь я вас покину, господин полковник. Дальше зона ответственности господина инженера.

Он отдал честь, спрыгнул на землю и направился к ближайшей вышке. Дрезина свернула в проход между двумя внутренними валами высотой около четырёх метров. Впереди показался второй контрольно-пропускной пункт.

Дрезина остановилась. Килиан и фон Хорнштайн сошли на землю. Инженер протянул часовому свою идентификационную карту синего цвета. Полковник достал такую же. Часовой внимательно изучил обе, сличил фотографии с лицами, затем потребовал предъявить личные документы. Сверил подписи. Вернул карты.

– Проходите, господин полковник. Господин инженер.

Шлагбаум поднялся. Килиан и фон Хорнштайн вернулись на дрезину, и она медленно въехала на производственную зону крупнейшего порохового завода Австро-Венгерской империи. Потянулись длинные приземистые корпуса из красного кирпича, расставленные на значительном удалении друг от друга и разделённые земляными валами.

Дрезина медленно катила по узкоколейке, справа и слева тянулись склоны валов, поросшие травой. Через каждые сто-полтораста метров в них виднелись проходы, перекрытые деревянными воротами – въезды на отдельные производственные участки.

Килиан, сидевший напротив полковника, пояснил:

– Триста сорок гектаров, господин полковник. Вся площадь разделена на семь производственных участков. Каждый участок это фактически самостоятельный завод со своим производственным циклом, от поступления сырья до выхода готовой продукции. Участки изолированы друг от друга валами, которые вы видите. Высота – от четырёх до шести метров. Этого достаточно, чтобы при детонации в одном цехе ударная волна не разрушила соседний.

Дрезина свернула в один из проходов. Ворота были распахнуты, у створок стоял часовой. За валом открылась площадка размером около ста на сто пятьдесят метров, в центре которой возвышалось длинное приземистое здание из красного кирпича без окон.

– Участок номер три, – произнёс Килиан. – Здесь расположены сушильни и пакгауз готовой продукции.

Дрезина замерла у деревянной платформы, ведущей ко входу. Полковник и инженер сошли на землю. У дверей их встретил мастер участка, немолодой молчаливый человек в сером рабочем халате и войлочных туфлях.

– Господин полковник, – Килиан указал на обувь. – Вам придётся переобуться. Внутри цеха не должно быть металла, способного дать искру или осколок.

На деревянным стеллаже, расположенном перед входом, были расставлены запасные войлочные туфли разных размеров. Фон Хорнштайн молча снял сапоги, поставил их на полку и надел предложенную пару. Подошва мягко пружинила, заглушая шаги.

Мастер распахнул двойные двери, обитые войлоком, и они вошли внутрь. Первое, что ощутил полковник, была сухость и тепло. Вдоль стен тянулись ряды деревянных стеллажей, на которых лежали медные противни, расставленные в строгом порядке. В противнях находился тонкий слой серовато-зелёной массы, напоминающей влажный картон. Это была нитроцеллюлоза, прошедшая стадию промывки и стабилизации, но ещё не превратившаяся в порох.

– Сушильня номер четыре, – негромко произнёс Килиан. – Здесь масса теряет последние проценты влаги. Температура – сорок градусов, не выше. Влажность контролируется непрерывно. Малейшее отклонение, и партия уходит в брак. Или в детонацию.

Полковник медленно шёл вдоль стеллажей. Рабочих в помещении было немного, все в таких же войлочных туфлях и халатах без пуговиц. Они передвигались бесшумно, периодически останавливаясь у приборов на стенах и записывая показания в журналы.

– Весь процесс построен на рассредоточении, – продолжал Килиан. – В одном помещении никогда не находится больше ста килограммов массы. Если рванёт, жертвой станет только этот отсек. Стены – кирпич в полтора метра толщиной, крыша – лёгкая деревянная конструкция. При взрыве её срывает и выбрасывает вверх, волна уходит в небо, а не в стороны.

Они прошли через узкий коридор, перекрытый ещё одной войлочной дверью, и оказались во втором помещении. Здесь стеллажи были пусты, а на полу стояли деревянные ящики с готовой продукцией.

– Винтовочный порох, двухосновной баллистит М.92. Отсюда он идет в пакгауз, затем по железной дороге в Винер-Нойштадт, на патронный завод. Или на склады крепостей.

Фон Хорнштайн остановился у одного из ящиков. Он знал цифры – по состоянию на начало 1914 года завод Блумау-Нойрисхоф выдавал до трёх тысяч тонн различных видов пороха и взрывчатых веществ в год. Этого хватало, чтобы обеспечить боеприпасами всю армию в мирное время, и создать мобилизационный запас на первые месяцы войны. Но он также знал, что Военное министерство требует увеличить выпуск ещё на пятнадцать процентов.

– Справляетесь с новым планом? – спросил он, не оборачиваясь.

Килиан помедлил с ответом.

– Справляемся, господин полковник. Но цена... – он осёкся, словно сказал лишнее. – Технология бездымного пороха не терпит спешки. Сушка, стабилизация, контроль, всё требует времени. Когда время сокращают, растёт риск.

– Риск чего?

– Самопроизвольного разложения. Или детонации. В прошлом году на втором участке сдетонировала партия в сушильне. Одиннадцать погибших. Причина – локальный перегрев. Официально – нарушение инструкции рабочим. Неофициально... – Килиан замолчал и посмотрел полковнику прямо в глаза. – Неофициально – график поставок, утверждённый в Вене, не оставляет нам выбора.

Фон Хорнштайн ничего не ответил. Он ещё раз обвёл взглядом помещение, ящики с порохом, бесшумных рабочих в войлочных туфлях. Затем развернулся и направился к выходу.

У дверей он снял войлочные туфли, вернул их на стеллаж и надел сапоги. Килиан последовал его примеру. Они вышли на воздух, к ожидающей дрезине. Полковник фон Хорнштайн уже взялся за поручень, собираясь занять своё место, но задержался и обернулся к инженеру.

– Господин Килиан, империя сделала ставку именно на двухосновные составы. Хотелось бы услышать ваше резюме как специалиста на месте – чем это оборачивается на практике.

Килиан кивнул, жестом предложил полковнику садиться, сам устроился напротив. Механик остался у рычагов, ожидая команды. Инженер заговорил негромко, но отчётливо, так, словно читал лекцию в стенах Технической военной академии.

– История применения двухосновных порохов в империи, господин полковник, связана с переходом армии на бездымные составы в конце восьмидесятых годов. Мы стали одной из первых стран, принявших на вооружение двухосновной порох – баллистит.

Килиан снял очки, протёр стёкла носовым платком.

– Первый бездымный порох, принятый для винтовок Манлихера в тысяча восемьсот девяностом году, М.90, показал себя неудовлетворительно. Состав оказался химически нестабильным, при хранении разлагался, давал вспышки. Поэтому уже к девяносто второму году, при прямом участии специалистов «Динамит Нобель АГ», был разработан и внедрён улучшенный состав М.92. Это классический двухосновный порох на базе нитроцеллюлозы и нитроглицерина. Именно его вы видели в ящиках.

Килиан посмотрел на полковника, проверяя, следует ли тот за его мыслью. Фон Хорнштайн коротко кивнул, и инженер продолжил:

– В отличие от французов, выбравших одноосновный порох, и от русских, колебавшихся между составами, Австро-Венгрия, вместе с Италией и Германией, сделала осознанную ставку на нитроглицериновые составы. Но важно различать – мы используем именно баллистит, то есть растворение нитроцеллюлозы непосредственно в нитроглицерине, без летучего растворителя. Британцы пошли по пути кордита – там добавляются ацетон и вазелин. Наш подход даёт более высокую энергетику и, что критично для полевых условий, порох получается негигроскопичным. Он не тянет влагу из воздуха, не меняет баллистических свойств в сырую погоду.

За валом, со стороны меланжевой мастерской, коротко взвизгнула сирена и тут же смолкла. Килиан вслушался, качнул головой – ложная тревога, и вернулся к разговору.

– Однако у баллистита есть и оборотная сторона. Температура горения значительно выше, чем у пироксилиновых составов. Это ведёт к ускоренному разгару стволов в винтовках, и, что гораздо болезненнее, в артиллерии. Ресурс ствола ниже, чем у аналогов на одноосновном порохе. Мы вынуждены чаще менять лейнеры, а в военное время это может стать проблемой.

Килиан перевёл взгляд на производственные корпуса, тянувшиеся за ближайшим валом.

– Что касается цифр. Завод в Блумау-Нойрисхофе является крупнейшим производителем в империи. По состоянию на этот год общий объём выпуска составил порядка трёх тысяч тонн продукции в год. Распределение по типам следующее.

Он принялся загибать пальцы, перечисляя по памяти:

– Двухосновные пороха, баллиститы – примерно две тысячи сто тонн. Сюда входят винтовочный М.92 и артиллерийский М.97. Это около семидесяти пяти процентов всей нашей продукции. Надо учесть, что практически все метательные заряды для полевой армии это двухосновные составы.

– Пироксилиновый порох и прочие одноосновные составы – порядка трёхсот тонн. Используются главным образом в специальных зарядах и капсюльных смесях.

– Бризантные взрывчатые вещества для снаряжения снарядов – около четырёхсот пятидесяти тонн. Из них экразит, то есть пикриновая кислота, составляет примерно триста пятьдесят тонн. Тротил, который мы только начинаем производить на новой линии, – около ста тонн.

– Капсюльные составы и вспомогательная продукция – ещё порядка пятидесяти тонн.

Килиан опустил руку и посмотрел прямо на полковника.

– Таким образом, господин полковник, те две тысячи сто тонн двухосновных порохов, которые выходят из наших сушилен, это, без преувеличения, сто процентов метательных зарядов для всей полевой армии. Если здесь что-то пойдёт не так, стрелять империи будет нечем.

Фон Хорнштайн выслушал молча, не перебивая. Когда инженер закончил, полковник несколько секунд смотрел в сторону цехов, затем перевёл взгляд обратно на Килиана.

– Я услышал вас, господин инженер. Прежде чем продолжить осмотр, ещё два вопроса.

Килиан выпрямился, готовый отвечать.

– Первое. Откуда берётся нитроцеллюлоза, я представляю – хлопковая целлюлоза, азотная кислота, серная кислота. Но нитроглицерин в таких объёмах, две тысячи тонн баллиститного пороха в год, где производится сам нитроглицерин и как он доставляется на завод?

Инженер кивнул, давая понять, что вопрос резонный.

– Нитроглицерин мы производим непосредственно здесь, на территории завода. Для этого существует отдельный производственный участок – меланжевая мастерская. Она расположена в северо-восточной части территории, максимально удалена от сушилен и складов готовой продукции. Между меланжевой мастерской и остальными цехами расположены три линии валов высотой шесть метров, и запретная зона шириной двести метров.

Он сделал паузу и продолжил:

– Процесс получения нитроглицерина, как вы знаете, это нитрация очищенного глицерина смесью азотной и серной кислот. Реакция идёт с выделением тепла, поэтому главная опасность в случае нарушения технологии это перегрев и самопроизвольная детонация. В меланжевой мастерской установлены свинцовые реакторы с водяным охлаждением и системой аварийного слива в подземные ёмкости с водой. Весь процесс ведётся дистанционно, персонал располагается за бетонными траверсами. Максимальная единовременная загрузка реактора – не более пятидесяти килограммов. При малейшем отклонении температуры или появлении бурых паров происходит автоматический сброс всей партии в воду.

Килиан посмотрел на полковника и добавил:

– Полученный нитроглицерин немедленно, без хранения, по обогреваемому трубопроводу подаётся в желатинизационную мастерскую, где смешивается с нитроцеллюлозой для получения баллиститной массы. Хранение чистого нитроглицерина на территории завода запрещено категорически. Весь объём, производимый за сутки, в течение нескольких часов уходит в пороховую массу. Это принципиальное требование безопасности, утверждённое непосредственно Военно-техническим комитетом после взрыва тысяча восемьсот девяносто седьмого года на заводе «Динамо-Нобель» в Пресбурге.

– Хорошо, я понял. Второй вопрос, – произнёс полковник, не меняя тона. – Насколько уязвим завод к диверсиям? Я спрашиваю вас как технолога, а не как военного.

На этот вопрос Килиан начал отвечать медленно, взвешивая каждое слово.

– Если смотреть глазами технолога, господин полковник, то завод уязвим в трёх критических точках, воздействие на которые не требует ни взрывчатки, ни оружия. Достаточно знаний и доступа.

Он вытянул руку, указывая в сторону северной части территории, скрытой за валами.

– Первая точка – станция нитрации и смесительные узлы. Для нитрации целлюлозы и производства нитроглицерина требуется смесь азотной и серной кислот в строго определённой пропорции. Если нарушить соотношение хотя бы на несколько процентов, то реакция пойдёт неконтролируемо. Перегрев, вспышка, детонация в реакторе. Диверсанту не нужно ничего взрывать. Достаточно перекрыть одну задвижку на кислотной линии или подменить манометр, чтобы оператор получил неверные показания. Результат – авария в меланжевой или в нитрационной ванне и остановка производства на недели, плюс человеческие жертвы.

Он перевёл взгляд на полковника.

– Вторая точка – желатинизационная мастерская. Там нитроцеллюлоза смешивается с нитроглицерином и растворителем для получения баллиститной массы. Процесс идёт при температуре около сорока градусов в закрытых смесителях с водяной рубашкой. Если температура поднимется выше пятидесяти градусов, начинается экзотермическое разложение. Диверсант может просто перекрыть подачу охлаждающей воды. Или, что ещё проще, бросить в смеситель горсть металлических опилок. Они дадут искру при трении о лопасти мешалки. Детонация ста килограммов баллиститной массы в закрытом объёме – это полное разрушение цеха и выброс осколков на сотни метров.

Килиан сделал паузу и кивнул на видневшиеся вдали корпуса сушилен.

– Третья точка – сушильни. Самый уязвимый этап. Пороховая масса, выложенная на медных противнях, сохнет при сорока градусах в течение нескольких суток. В этот период она чрезвычайно чувствительна к любому воздействию. Достаточно песчинки, упавшей на поверхность, и при съёме высохшего пласта она сработает как капсюль. Достаточно капли воды, попавшей на горячую массу, последует локальный перегрев и воспламенение. Достаточно открытой двери, через которую ворвётся холодный воздух и вызовет конденсацию влаги на пластинах, и вся партия становится нестабильной. Диверсанту не надо проносить взрывчатку. Ему надо лишь оставить открытой вентиляционную заслонку или подсыпать горсть обычного речного песка в вентиляционный короб. Мы не можем контролировать каждую песчинку на территории в триста сорок гектаров.

Инженер замолчал. Полковник смотрел на него, ожидая продолжения.

– Вы спросили как технолога, господин полковник, – Килиан развёл руками. – Я ответил. Технология бездымного пороха это непрерывная цепь, где каждое звено держится на точности температур, концентраций и чистоте реагентов. Разорвать эту цепь можно малым, почти незаметным воздействием. И для этого не нужен диверсант с рюкзаком динамита. Нужен один человек, понимающий химию процесса и имеющий доступ в цех. У нас работает девять тысяч. Я не могу поручиться за каждого.

Фон Хорнштайн медленно кивнул.

– А если диверсант всё же доберётся до одной из этих точек, – произнёс он, не сводя взгляда с Килиана, – насколько реально остановить завод полностью? Уничтожить производство или хотя бы надолго вывести его из строя?

Килиан ответил без колебаний, словно давно продумывал этот ответ для себя.

– Практически невозможно. Завод спроектирован не просто с запасом прочности, а с расчётом на частичное разрушение, как штатный режим работы.

Он мотнул головой в сторону валов, уходящих вдаль.

– Вот эти насыпи. Они делят территорию не только на семь производственных участков, но и внутри каждого участка разбивают цеха на изолированные отсеки. Если диверсант вызовет детонацию в сушильне номер четыре, взрыв разрушит только это помещение. Волна уйдёт вверх, вал примет на себя боковой удар, соседняя сушильня номер три не пострадает. Завод потеряет один отсек, но остальные продолжат работу. Восстановление займёт от двух до четырёх недель, за это время мы перенаправим поток массы на резервные линии.

Он перевёл взгляд на север, где за валами скрывалась меланжевая мастерская.

– То же касается нитроглицеринового узла. У нас не один реактор, а шесть, работающих попеременно. Если один выйдет из строя, остальные возьмут на себя его нагрузку. Производительность упадёт на пятнадцать-двадцать процентов, но завод продолжит выдавать порох. Кроме того, на складах в Винер-Нойштадте и здесь, в подземных хранилищах за восточным валом, находится запас готового баллистита и нитроцеллюлозы. Даже полная остановка производства на несколько недель не оставит войска без боеприпасов.

Килиан повернулся к полковнику.

– Чтобы уничтожить завод полностью, господин полковник, нужна не одна диверсия, а скоординированная атака одновременно на все семь участков, кислотную станцию, энергоснабжение и железнодорожные пути. Но для такой атаки потребуется не одиночка-диверсант, а артиллерия. И даже в этом случае уничтожить все цеха разом не выйдет – они разнесены на сотни метров на огромной территории.

Он замолчал, давая полковнику осмыслить сказанное.

– Таким образом, мой ответ как технолога – уничтожить завод практически невозможно. Остановить на короткий срок – да, но ценой значительных усилий. Нанести локальный ущерб, вывести из строя один цех, снизить выпуск на несколько недель – да, это реально. Именно поэтому я говорил об уязвимостях. Но превратить Блумау-Нойрисхоф в руины одним ударом – нет, господин полковник. Он строился с расчётом на худшее, и худшее здесь – это взрыв по вине собственного персонала, а не вражеская рука.

Фон Хорнштайн медленно кивнул. Его лицо не выражало ни удовлетворения, ни тревоги, только холодное внимание.

– Я услышал вас, господин инженер. Это всё, что я хотел узнать. Продолжим осмотр.

Килиан подал знак механику. Дрезина тронулась дальше по узкоколейке между валами.