Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Глава 20. Бад-Феслау, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Поезд из Вены опоздал на семнадцать минут – воинский эшелон перекрыл ветку у Майдлинга, пришлось ждать на запасном пути. Перейра читал утренний выпуск «Нойе Фрайе Прессе». Газета сообщала о перебоях с углём в Богемии и о ночном пожаре на товарной станции в Линце – возможно, поджог, возможно, авария, комиссия разбирается. О взрывах, убийстве Тисы и отравлении на Рейне уже не писали, но читать об этом и не требовалось. Достаточно было видеть жандармов на каждом перроне и то, как проводник трижды переспросил его фамилию, прежде чем вписать в дорожную ведомость.

За окном проплывали зелёные склоны Винервальда, виноградники, спускавшиеся террасами к долине, аккуратные белые домики. Всё это выглядело так, словно в мае 1914 года ничего не происходило. Иллюзия заканчивалась на ближайшей станции, едва состав замедлял ход. У Бадена вагон проверили. Двое в серо-голубых мундирах полевой жандармерии прошли по коридору, заглядывая в лица и документы. Они делали это без лишней грубости, но с той неумолимой методичностью, которая не допускает ни возражений, ни колебаний. Когда один из них приблизился, Перейра протянул паспорт раньше, чем жандарм успел открыть рот. Синяя обложка с золотым тиснением – República Argentina. Жандарм пролистал страницы, задержался на визе, вернул документ и пошёл дальше. К аргентинцам претензий не имелось.

Перейра вышел в Бад-Феслау один. В иные, более спокойные времена, всё здесь выглядело иначе. Неподалёку находились серные источники, ради которых сюда съезжались курортники – дамы в светлых платьях, офицеры в отставке, венские коммерсанты с целыми семействами. Они наполняли городок говором, смехом, пили целебную воду, фланировали вдоль реки. Теперь курортников не было. Перрон стоял почти пустой – два жандарма, носильщик с тележкой да какая-то старуха, прижимавшая к груди корзину с таким видом, будто в ней покоилось всё её земное достояние. Перейра поправил узел галстука, подхватил саквояж и двинулся к вокзальному зданию размеренным шагом человека, которому некуда спешить и нечего скрывать.

У выхода с перрона документы у него проверили снова. Старший жандарм, усатый, с карабином за плечом, взял паспорт, раскрыл его и принялся пролистывать, придерживая большим пальцем страницу с фотографией. Свет из высокого окна падал на бумагу тёплым косым столбом.

– Аргентина?

– Да, я из Буэнос-Айреса. Здесь по коммерческим делам, занимаюсь поставками кожи.

Перейра ответил по-немецки, на чистом хохдойче с лёгким берлинским акцентом, наследие коммерческого училища, в котором он никогда не учился, и торгового представительства, в котором он никогда не работал. Услышав родную речь, жандарм слегка расслабился. Перед ним был иностранец, но совершенно безопасный – не серб, не румын, не итальянец, не русский. Жандарм закрыл паспорт, вернул его и произнёс почти дружелюбно:

– Добро пожаловать в Бад-Феслау.

В 1914 году аргентинский паспорт представлял собою гораздо больше, чем просто документ. Республика Аргентина входила в десятку богатейших стран мира. По валовому внутреннему продукту на душу населения она обгоняла Германию и Францию, уступая лишь Британии, Соединённым Штатам, Бельгии и Нидерландам. Буэнос-Айрес являлся третьим по величине городом Западного полушария после Нью-Йорка и Чикаго. Аргентинское зерно кормило Европу. Аргентинская говядина лежала на столах Вены, Лондона, Парижа и Берлина. Аргентинская кожа обеспечивала половину потребностей континента – от офицерских портупей до тончайших дамских перчаток. В любом крупном городе мира слово «аргентинец» звучало как синоним коммерсанта с деньгами. Аргентина держала нейтралитет во всех европейских конфликтах, не входила ни в какие союзы, не имела колониальных претензий и никому не предъявляла территориальных или финансовых счётов. Она была далеко, в трёх неделях пути через Атлантику. Для австро-венгерского жандарма, напуганного взрывами, отравлениями и слухами о сербских диверсантах, аргентинский паспорт являлся лучшей индульгенцией, какую только мог предъявить иностранец в штатском. Владелец такого паспорта по определению не мог быть врагом. Сама география делала его почти бесплотной фигурой, гостем из другого, не охваченного тревогой мира.

Городок был тихим и провинциальным. Улочки разбегались от вокзала в разные стороны. Мостовые были выложены булыжником, а дома, двухэтажные, увитые плющом, стояли плотно друг к другу, словно ища защиты от окружавших город полей и лесов. Шпиль кирхи уходил в серое небо, и в его тени каштаны стояли в полном цвету. Перейра не спеша двинулся вдоль местной речушки, отмечая про себя повороты, проулки и тупики. Он шёл и думал о том, что тишина здесь обманчива, она не означает покоя, она лишь прячет под собой то напряжение, которое сделалось теперь повседневным.

Мануфактура Кройцингера занимала длинное приземистое здание из красного кирпича. Над входом висела массивная вывеска с надписью «Kreuzinger. Изделия из кожи, с 1876». Перейра толкнул тяжёлую дверь и вошёл внутрь, в просторный производственный цех. Молодой человек в фартуке проводил его в контору на втором этаже, где за дубовым столом, заваленным образцами и накладными, сидел хозяин. Герр Кройцингер-младший оказался сухим, жилистым мужчиной лет пятидесяти, с седыми бакенбардами и цепким взглядом человека, привыкшего оценивать товар и контрагента с первого, почти мгновенного взгляда. Разговор занял около тридцати минут. Перейра раскрыл каталоги, отпечатанные загодя в Цюрихе на плотной бумаге с водяными знаками. Он разложил их на столе и принялся обсуждать сорта сырья – файн, миттель, шпальт. Он интересовался мощностями выделки, сроками, сезонными колебаниями цен. Кройцингер слушал внимательно, подробно отвечал на вопросы и, как показалось Перейре, был искренне заинтересован, но осторожен. Война ещё не началась, однако все понимали, что мобилизация неизбежно нарушит поставки. Аргентинское сырьё могло стать решением, и хозяин дал это понять без лишних фраз. Перейра обещал прислать образцы. Они расстались сдержанно-тепло, по-немецки.

Невдалеке от мануфактуры располагалась гостиница «Zur Post» – три этажа, свежепобеленные стены, герань на окнах. Перейра занял комнату на втором этаже, окнами на реку. Он бросил саквояж на кровать и подошёл к окну. Стекло отразило его лицо – светловолосый европеец, слегка заостренные скулы, глубоко запавшие глаза. Типичный аргентинец с немецкими корнями. Он провёл в Бад-Феслау час с четвертью. До комендантского часа оставалось семь.

Остаток дня он провёл в гостинице. Распаковал саквояж – бельё, смену рубашек, бритвенный прибор, футляр с картами, ничего лишнего, ничего, что не вязалось бы с обликом коммерсанта из Южной Америки. Обедал внизу, не спеша, обменялся с хозяином парой замечаний о качестве здешней кожи. Тот знал мануфактуру Кройцингера, его двоюродный брат работал там шорником ещё в восьмидесятых. Перейра кивал, задавал пустяковые вопросы, держал на лице лёгкую любезную полуулыбку. Позже, когда начало смеркаться, он попросил принести ему штрудель и кофе, сказав, что хочет прогуляться засветло, пока не закрыли трактиры. Возможно, заночует у знакомых. И вообще, может отлучиться на пару дней по делам. Хозяин понимающе кивнул, напомнив про комендантский час.

Он вышел в половине девятого, в том же светлом костюме, с тростью, без саквояжа. Прошёл мимо кирхи, чья колокольня чернела на фоне угасающего неба, свернул у булочной в узкий проулок, затем садами, через одичавшие яблони и высокий бурьян, вышел на пустырь, тянувшийся к заброшенной лесопилке, которую он выкупил пару месяцев назад, еще до поездки в Аргентину, по другим документам. Солнце уже село за холмы Винервальда. Тени сделались длинными, почти чёрными, и всё вокруг затихало, погружаясь в ту особую сумеречную тишину, какая бывает только в мае. У стены лесопилки, возле боковой двери, скрытой густыми зарослями кустарника, он остановился и долго стоял неподвижно, вслушиваясь. Ни шагов, ни голосов, только шум ветра в верхушках ив. Тогда он отпер замок и вошел внутрь, ориентируясь почти наощупь. Возле стены, между штабелем досок и кладкой фундамента, был тайник.

Тайник был цел. Он разгрёб маскировочный слой – опилки, куски коры, брезента, и вытянул на поверхность два рюкзака. Один походный, с одеждой и снаряжением. Второй с инструментом и взрывчаткой. Перейра разделся, быстро и аккуратно, сложил костюм и ботинки в освободившийся мешок, убрал его обратно в углубление и тщательно замаскировал.

Он оделся в темноте, действуя на ощупь, без единой ошибки. Сначала тонкое шерстяное бельё, затем темная фланелевая рубаха с завязками, плотные саржевые брюки с усиленными коленями – мышиный цвет, ничего блестящего. Высокие ботинки на мягкой рубчатой подошве, без единого гвоздя, без металлических подковок. Шерстяной свитер темно-зелёного оттенка, с высоким глухим горлом. Куртка из грубой темной парусины, свободная, чтобы не стеснять движений, с глубокими внутренними карманами.

Снаряжение он укладывал в рюкзак в строгом, много раз отработанном порядке. На самое дно – плащ-палатка и легкий прорезиненный тент два на два метра с нашитой сверху маскировочной сетью. На него – два пакета с динамитом, каждая шашка в вощёной бумаге, двадцать шашек по двести пятьдесят граммов, стянутых в два заряда по два с половиной килограмма в непромокаемых мешках. Сверху – запас еды на семь суток: галеты, прессованное мясо, сушёные яблоки, сахар, соль, плитки шоколада. Спички в герметичном футляре, зажигалка, трут. Фляга, наполненная до горловины. Жестяной пенал с капсюлями-детонаторами и часовой механизм. На самый верх – костюм Гилли из мешковины с нашитыми клочками ткани. Шерстяное одеяло, туго скатанное и притянутое ремнём к рюкзаку снаружи. Сапёрная лопатка – разборная, с воронёным клинком, убрана в боковой карман мешка. Пассатижи, кусачки для проволоки, моток веревки. Индивидуальный перевязочный пакет. Бинокль в жёстком футляре. Компас на груди, часы на запястье, электрический фонарь с красным светофильтром на шнурке под свитером. Всё было подогнано, уложено, проверено десятки раз в тренировочных лагерях. Он накинул рюкзак на плечи. Вес под двадцать пять килограммов давил вниз, но лямки, подбитые войлоком, ложились ровно, а широкий поясной ремень перераспределял нагрузку.

В десять часов, когда колокол на кирхе пробил последний раз и городок затих, словно погрузившись в глубокий сон, Перейра уже лежал в овраге. Он не нарушил комендантского часа – он исчез до его наступления. В половине одиннадцатого он поднялся и пошёл на юго-восток, в поля. До цели, северо-восточной оконечности территории пороховой фабрики в Блумау, по прямой было семь с половиной километров.

Первую тысячу шагов он прошел по руслу пересохшего ручья. Берега густо заросли ивняком и ольхой, превращая тропу в естественную крытую галерею, где его силуэт растворялся среди спутанных теней. Перейра двигался медленно, плавно, ступая перекатом с пятки на носок, нашаривая подошвой сухую землю. Ветки он раздвигал корпусом, каждые пять минут замирал, припадая на колено, слушал. Сверчки, далёкий собачий лай, шум ветра в кронах. Никаких посторонних шагов. Затем он продолжал движение.

Когда русло закончилось, впереди оказалось поле – огромная, освещенная луной пашня, шириною метров в триста, а за ней тёмной стеной стояла лесополоса. Перейра лёг в неглубокую межевую канаву и пополз. Мешок он толкал перед собой, голову не поднимал, работал локтями и коленями, переваливаясь через комья подсохшей земли. Триста метров он преодолел за сорок минут. У кромки лесополосы он отполз в тень крайних акаций, отдышался, прислушался. Никого. Тогда он поднялся и вошёл в полосу деревьев.

Лесопосадка тянулась с запада на восток, за ней снова пашня, снова межа, потом перелесок. Он миновал их один за другим, нигде не показываясь на открытом пространстве дольше, чем требовала самая крайняя необходимость. Перелески были редкими, низкорослыми, с густым подлеском из лещины и шиповника. Он пробирался звериными тропами, след в след, не ломая сухих веток. Когда тропа неожиданно выводила на освещённое луной пятно, он сворачивал в кусты и продолжал путь там, где тень была гуще всего.

Река показалась ближе к полуночи. Она в этом месте расширялась, течение замедлялось у песчаной косы, образовывая мелкий плёс, гладкий, как тёмное зеркало. Он снял ботинки, связал их шнурками, повесил на шею, закатал брюки выше колен и вошёл в воду. Двигался он медленно, беззвучно, шаг за шагом осторожно нашаривая илистое, но твёрдое дно. Вода поднялась до пояса, не выше. На противоположном берегу он вытер ноги ветошью, обулся и замер в тени старой ивы. Тишина. Лишь вода журчала, обтекая прибрежные камни, да где-то вдалеке ухал филин.

За рекой начинались те самые леса, о которых сообщалось в ориентировках. Низкорослые, корявые деревца. Всё пространство между ними забивал густой кустарник – бирючина, акация, лещина, – образуя местами почти непролазную стену. Здесь не было открытых пространств, и лунный свет почти не доставал до земли, оставляя её в полной темноте. Перейра замедлил шаг ещё сильнее. Он раздвигал кусты медленно и осторожно, словно погружая руки в толщу воды, ногу ставил на мох, на слежавшуюся листву, проверяя опору перед каждым шагом. Звериные тропы виляли среди зарослей, он следовал им, сверяясь с компасом лишь изредка, когда позволял просвет в кронах.

Около четырёх часов утра он достиг опушки. Впереди, метрах в двухстах, за полосой вырубленного леса, угадывались огни завода – вышки с ацетиленовыми прожекторами, электрические фонари на столбах, пар, поднимавшийся над трубой сушильного цеха. Он залёг, расстегнул чехол бинокля и осмотрел периметр, медленно, сектор за сектором. Вышки, часовые, внутренний технологический проезд. Всё в точности как на карте, которую он выучил наизусть.

Он отполз назад, вглубь леса, метров на триста. Затем, двигаясь осторожно, удалился от опушки еще почти на километр. Прежде чем выбирать место, определил направление ветра. Поднял горсть сухой листвы и медленно высыпал её – листва понеслась на восток, в сторону завода. Ветер дул от него к ограждению. При таком раскладе днёвку нужно было устраивать иначе. Он сместился восточнее, туда, где лесная низина создавала собственную циркуляцию воздуха. Здесь ветер почти не ощущался. По росе на траве он понял – воздух стоит, а с рассветом начнёт подниматься вверх, к кронам. Это было приемлемо.

Только теперь он начал искать место. Обнаружил он его там, где три дуба, упав в незапамятные времена, легли друг на друга, образовав естественный шатёр. Вокруг плотной стеной стояла густая лещина, бирючина, молодой шиповник. Почва здесь была сухой и песчаной. От тропы с собаками – километр. Он прополз вокруг почти на брюхе и нашёл барсучью тропу, пересекавшую подходы к выбранному месту днёвки метрах в двухстах от нее. Он решил, что здесь он рассыплет едкую смесь против собак.

Он вернулся к месту, снял мешок, собрал лопатку. Опустился на колени и начал срезать дёрн. Клинок входил под корни легко, он подрезал пласт за пластом, поддевал и откладывал в сторону, в тень, травой вниз. Каждый пласт сбрызгивал из фляги, чтобы он не пересох до обратной укладки. Когда дёрн был снят на площади метр на два, он углубил ложе ещё на штык, выбирая камни и крупные корни.

Внутри ложа первым делом он вырыл углубление под динамит, на полметра вниз, ниже зоны, доступной собачьему чутью. Уложил заряды в непромокаемых мешках, присыпал землёй, прикрыл пластом коры.

Грунт он складывал в мешок и позже рассыпал в лесном ручье, далеко от днёвки. Дно выровнял, устлал кусками коры, срезанными с упавшего дуба. Кору брал вдалеке от выбранного места, чтобы ничто не указывало на его присутствие здесь. Затем настелил слоями лапы молодых елей, срезанные в глубине леса. Поверх расстелил плащ-палатку прорезиненной стороной вниз, на неё положил шерстяное одеяло, сложенное вдвое. Получился матрас, не пропускающий холод от земли, достаточно мягкий, чтобы лежать на нём долгие неподвижные часы.

Над ложем он натянул лёгкий тент, закрепив его веревками за сучья дубов, накинул сверху ветки лещины, втыкая их в землю под естественным углом. Снаружи вход превратился в сплошную непроницаемую стену кустарника, через которую не пробивался человеческий взгляд. Для вентиляции он оставил узкую щель с подветренной стороны.

Снаряжение разложил внутри по своим местам. Рюкзак скатал и положил под голову. Путь отхода расчистил и проверил – узкий коридор в кустарнике вёл к руслу пересохшего ручья, в глубокую тень, полностью скрытую от любого возможного наблюдения.

В двадцати метрах к востоку, за большим выворотнем, выкопал ямку для естественных надобностей. После каждого использования он будет присыпать ямку землёй, а при уходе закопает полностью и уложит дёрн на прежнее место.

Когда всё было готово, он осмотрел днёвку снаружи – прополз по кругу на брюхе, выискивая любые прямые линии, блики, следы человеческой деятельности. Ничего. Только листья, мох и плотный кустарник. Солнце уже вставало где-то за кронами, но в чаще было ещё темно.

Наконец он сходил к барсучьей тропе. Из жестянки достал матерчатый мешочек с молотым чёрным перцем и золой. Рассыпал смесь тонкой полосой поперёк тропы и чуть дальше, на звериных лазах у ручья. Собака, пройдя здесь, втянет перец носом, чихнёт и потеряет интерес. Для проводника это будет выглядеть как случайный звериный след, а не как угроза.

Он забрался внутрь убежища, натянул одеяло до груди и замер. В лесу начинали просыпаться птицы – сойка, зарянка, где-то далеко застучал дятел, размеренно и глухо. Завод в низине продолжал гудеть ровным, непрерывным рабочим гулом, и этот звук был теперь единственной нитью, связывавшей его с миром людей.

Перейра закрыл глаза. Теперь он находился именно там, где должен был находиться. Невидимый, неслышимый, почти растворённый в лесной чаще, готовый ждать день, три, семь. Столько, сколько потребуется, пока не настанет время действовать.

Глава 21. Вена, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Известие о диверсии на пороховой фабрике Блумау-Нойрисхоф поступило в Вену глубокой ночью. В семь утра телеграмма с пометкой «Совершенно секретно, в собственные руки» лежала на столе майора Ронге в его кабинете на Шауфлергассе. Он прочитал её дважды, потом закрыл глаза и с минуту сидел неподвижно, прижав пальцы к вискам. Плечо болело сильнее обычного, но сейчас эта боль была даже кстати, она не давала мыслям расползтись в стороны.

Экстренное совещание Военно-технического комитета было назначено на девять утра в здании Военного министерства на Франценсринг. Круг участников определили немедленно – начальник Генерального штаба фельдцейхмейстер Потиорек, глава Военно-технического комитета генерал-майор фон Войтех, начальник отдела боеприпасов полковник Хольцер и два инженера из состава комитета. Ронге представлял Эвиденцбюро. Эрцгерцог Леопольд Сальватор, генерал-инспектор артиллерии, узнав о чрезвычайном характере происшествия, прибыл в министерство лично.

Они собрались в малом зале заседаний на втором этаже, длинной комнате с высокими окнами, выходящими на плац. В обычные дни здесь обсуждали сметы, сроки поставок и распределение подрядов. Сегодня на столе не было ни одной бумаги, кроме телеграммы из Блумау и плана помещений меланжевой мастерской, разложенного инженерами. Окна были закрыты, небо за стёклами стояло серое, низкое, обещавшее дождь. В зале было тихо, лишь изредка с плаца доносились далёкие команды.

Эрцгерцог Леопольд Сальватор, сухой, жилистый мужчина лет шестидесяти, с седыми висками и светло-серыми холодными глазами, сел во главе стола. Он не носил усов, что делало его лицо ещё более резким, почти аскетичным. Фамильные черты Габсбургов, чуть выступающая вперёд челюсть, высокий лоб, проступали отчётливо, и приобрели в нем ту особую жёсткость, какая появляется у людей, десятилетиями отвечающих за одно конкретное дело. Он действительно был одним из немногих эрцгерцогов, кто всерьёз работал, и теперь его артиллерии был нанесён удар.

– Господа, – начал он, не тратя времени на предисловия, – я получил донесение из Блумау. Этой ночью, между часом и двумя, на территории фабрики был совершён диверсионный акт. Жертв среди персонала нет. Это единственная хорошая новость. Теперь плохая – разрушены оба плунжерных насоса подачи кислотной смеси в меланжевой мастерской на участке B1-1, основной и резервный. Сейчас нам доложат о технической стороне дела. Я хочу услышать, когда производство будет восстановлено.

Он кивнул одному из инженеров, невысокому человеку в штатском, с бледным лицом и нервными пальцами, который всё время поправлял манжеты. Инженер поднялся, разложил на столе план насосной станции – чертёж, выполненный тушью, с экспликацией в правом нижнем углу, и начал говорить, стараясь сохранять профессиональную ровность тона, но то и дело сбиваясь.

– Ваше Императорское Высочество, господа. Участок B1-1, как вы знаете, является ключевым звеном в производстве двухосновного артиллерийского пороха. Нитроглицерин на нём вырабатывается по схеме, разработанной инженером Биацци. Подача нитрующей смеси, азотной и серной кислот в заданной пропорции, осуществляется плунжерными насосами двойного действия. Эти насосы уникальны. Они изготовлены из ферросилида, сплава с содержанием кремния порядка четырнадцати-восемнадцати процентов. Данный материал химически стоек к нитрующей смеси, но очень хрупок и практически не поддаётся механической обработке после литья и, что самое главное, не сваривается. Любое повреждение корпуса означает, что агрегат восстановлению не подлежит. Требуется полная замена.

Он перевернул чертёж и показал план помещения насосной станции.

– Основной насос номер один и резервный насос номер два расположены в одном помещении размером шесть на восемь метров. Оба установлены на бетонных опорах. Преступник заложил заряды непосредственно на корпуса агрегатов. По предварительным данным, взрывчатое вещество было размещено в двух точках, на основном и на резервном насосах одновременно. Разрушения корпусов носят необратимый характер. Оба полностью выведены из строя.

Он замолчал, переводя дыхание. Эрцгерцог не сводил с него взгляда.

– Через сколько суток производство будет запущено вновь? – спросил он медленно, разделяя слова.

Инженер бросил взгляд на коллегу, потом перевёл глаза на присутствующих. Было видно, что ответ ему даётся с трудом.

– Не ранее чем через… – он запнулся. – Не ранее чем через шесть-восемь месяцев, Ваше Императорское Высочество.

В зале повисла такая тишина, что стал слышен стук дождевых капель по стеклу. Первым тишину нарушил начальник Генерально штаба. Он положил ладони на стол, медленно, словно опасаясь, что они дрогнут.

– Вы с ума сошли? Шесть-восемь месяцев. Вы понимаете, что вы говорите? Меланжевая мастерская B1-1 даёт почти весь нитроглицерин для пороха, которым снабжается артиллерия. А порох, – он повысил голос, – это боезапас. Снаряды без пороха, инженер, это просто куски металла. Объясните, черт вас побери, почему так долго.

Инженер заговорил быстрее, явно стараясь опередить гнев фельдцейхмейстера точными цифрами.

– Ферросилидовое литьё такой сложности в империи производит только завод «Шкода» в Пльзене. На сегодняшний день там изготавливаются новые насосы для расширения производства на самой фабрике Блумау, и ещё для одного предприятия в Венгрии. Но эти агрегаты ещё не закончены. По нашим данным, они находятся на участке финальной механической шлифовки корпусов. Это прецизионный, очень меленный процесс, выполняемый вручную. Требования к насосам строжайшие, малейшее нарушение ламинарности потока неминуемо приведет к кавитации и локальному перегреву смеси в реакторах, то есть детонации. Для завершения изготовления насосов, проведения гидравлических испытаний и отправки в Блумау потребуется не менее четырёх месяцев. Ещё полтора-два месяца займёт монтаж, центровка, подключение к напорной магистрали и пусконаладочные работы. Итого – шесть месяцев в самом оптимистическом варианте. Если возникнут сложности с литьём плунжеров, клапанов и элементов привода, а с ферросилидом сложности возникают почти всегда, срок может растянуться до восьми.

– А временные схемы? – подал голос генерал Войтех. Он сидел сбоку, сложив руки на столе, и слушал инженера с тем напряжённым вниманием, какое бывает у людей, ещё надеющихся услышать спасительное решение.

– Господин генерал, временные схемы подачи кислоты, такие как самотёк из напорных баков или метод Монтежю с использованием сжатого воздуха, здесь неприменимы. При самотёке мы получим не более пяти процентов номинального расхода. Этого объёма недостаточно для загрузки даже половины нитраторов участка B1-1. Фактически производство двухосновного пороха прекратится полностью, даже если формально подача кислоты будет продолжаться. Что же касается метода Монтежю, то его применение в масштабах непрерывного процесса Биацци сопряжено с таким риском, что я не могу рекомендовать его даже в качестве теоретической возможности. Любое колебание давления, малейший сбой подачи сжатого воздуха, и мы получим кавитацию и локальный перегрев реакционной массы. Учитывая объёмы нитроглицерина, присутствующие в цехе, детонация будет такой силы, что от участка B1-1 не останется фундамента. Тогда мы окончательно потеряем производство.

Он замолчал. Тишина в зале стала почти осязаемой, плотной, как вода. Эрцгерцог Леопольд Сальватор смотрел на разложенный перед ним план насосной станции и, казалось, видел там не линии и размеры, а картину полной, непоправимой катастрофы.

Сказанное инженером означало нечто большее, чем просто техническую аварию. Оно означало, что всё, во что они верили до этой ночи, рухнуло.

Полковник Хольцер, до сих пор не проронивший ни слова, теперь подался вперёд. Это был пожилой офицер с седыми усами и лицом человека, привыкшего всю жизнь иметь дело с цифрами, а не с эмоциями. Но сейчас в его голосе звучало почти возмущение, возмущение не против преступника, а против реальности, вдруг переставшей подчиняться правилам.

– Господа, – произнёс он, обводя взглядом присутствующих. – Я должен напомнить вам то, о чем все здесь, я полагаю, знают. Буквально менее недели назад на этом самом заводе работала комиссия Военно-технического комитета. Полковник фон Хорнштайн лично осматривал цеха, беседовал с инженерами, изучал систему безопасности. Его вывод был однозначен – завод практически неуязвим для одиночной диверсии. Цитирую по памяти, «уничтожить завод полностью, вывести из строя все производственные линии единовременным ударом невозможно в силу самой его архитектуры». Реакторы дублированы, цеха разнесены валами, запас готового пороха хранится в подземных складах. И что же мы видим теперь? Несколько фунтов динамита, и ключевое производство остановилось на полгода.

Он перевёл взгляд на Ронге, и в этом взгляде читался не упрёк, а требование объяснить необъяснимое:

– Может быть майор Ронге сможет нам объяснить, как такое стало возможным? Почему такая очевидная уязвимость оказалась неочевидной для тех, кто должен обеспечивать безопасность завода?

Ронге поднялся. Он был бледен, под глазами залегли глубокие тени, но держался он прямо. За те часы, что прошли с момента получения телеграммы, он уже успел собрать первые, ещё обрывочные, данные с места происшествия. Теперь они обретали смысл.

– Господа, позвольте доложить результаты предварительного обследования, проведённого людьми Эвиденцбюро на месте диверсии. Они проливают свет на три вопроса – как преступник проник на территорию, почему его не обнаружили, и откуда он знал, куда бить.

Он развернул перед собой несколько телеграфных бланков с пометками карандашом.

– Первое. Проникновение. На северо-восточном участке внешнего ограждения, в секторе между вышками номер семь и номер восемь, обнаружен разрез проволочного заграждения. Разрез замаскирован, при беглом осмотре с вышки незаметен.

Он сделал паузу и поднял взгляд на слушающих.

– Далее, погода. Этой ночью в Блумау была сильная гроза с ливнем. Ацетиленовый прожектор даёт мощный луч, но его эффективность резко падает в условиях плотного дождя. Свет рассеивается на каплях, создавая световую завесу. Дальность уверенного обнаружения снижается втрое-вчетверо. Ливень также прибивает запаховые частицы к земле и смывает следы. Собаки, работавшие по периметру, след не взяли. Преступник знал прогноз погоды и использовал его.

– Второе, маскировка. – Ронге перевернул листок. – При обследовании кустарника внутри внешнего периметра и в прилегающем лесу обнаружены обрывки ткани, застрявшие на ветках кустарника. Эксперты определили, что волокно представляет собою мешковину с нашитыми на неё полосками и клочками ткани нескольких оттенков – от бурого до зеленовато-серого. Такая экипировка известна как костюм Гилли, или «лохматый костюм». Он используется для снайперской и разведывательной маскировки. На сегодняшний день подобные маскировочные комплекты официально состоят на вооружении британской армии, французских альпийских стрелков и некоторых подразделений германских егерей. В австро-венгерской полевой экипировке их нет.

В зале прошло движение. Генерал фон Войтех переглянулся с Потиореком. Леопольд Сальватор сидел всё так же неподвижно, но взгляд его сделался ещё жёстче.

– Третье, взрывчатое вещество, – Ронге говорил теперь медленнее, придавая вес каждому слову. – Экспресс-анализ остатков заряда, проведённый экспертами в Блумау, подтверждает, что применён динамит марки «Z». Та же горная взрывчатка, что использовалась ранее в Вене, Брно и Усти-над-Лабем. Состав идентичен во всех случаях.

Генерал-майор фон Войтех обвел взглядом присутствовавших.

– Господа, – произнёс он, глядя на эрцгерцога, но обращаясь ко всем, – полковник Хольцер задал самый важный вопрос. То, с чем мы столкнулись, выходит за рамки простой диверсии. Ронге, спасибо за доклад, садитесь. Две недели назад комиссия, направленная моим комитетом, осмотрела завод в Блумау и пришла к выводу, что предприятие практически неуязвимо для одиночного диверсионного удара. Полковник фон Хорнштайн – опытный офицер с инженерным образованием. Инженер Килиан – лучший специалист по бездымным порохам в империи. Оба осматривали цеха, оба знали технологию до тонкостей. И оба исходили из одного и того же предположения. Теперь, задним числом, я вижу, что именно в этом предположении и заключалась ошибка.