Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Глава 4. Вена, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Он сидел у окна в кафе на Рингштрассе. Перед ним на мраморном столике остывал меланж, жирная пенка уже успела схватиться плёнкой. Официант в белом фартуке давно перестал подходить, поняв, что этот господин не собирается делать новый заказ.

Стекло было чисто вымыто, и улица просматривалась хорошо. Напротив, через широкую ленту бульвара, возвышалось здание Военного министерства – массивная, величественная постройка из светлого камня, которую архитектор, видимо, проектировал с мыслью о вечности. Пилястры, руст, скульптурный фриз, огромный бронзовый орел над главным входом. Всё это должно было внушать уважение, и, судя по тому, как прохожие равнодушно скользили взглядом по фасаду, оно давно перестало внушать что-либо, кроме скуки. Скучно было даже маршалу Радецкому, судя по выражению его бронзового лица.

По Рингштрассе прошел кремово-красный, цвета «винеррот», трамвай. На открытой площадке теснились пассажиры. Трамвай останавливался у министерства, выпустил одних, принял других, и это походило на исправный, заведённый кем-то механизм, который никогда не ломается.

На улице было тепло, платаны уже покрылись молодой листвой, и их тени ложились на гранитные парапеты, где несколько стариков в сюртуках читали газеты. Никто не торопился. Вена в мае – это город, который уверен, что лето будет долгим, осень – щедрой, а зима – просто поводом пересесть из кафе в кондитерскую.

На тротуарах было оживлённо. Офицеры виднелись на каждом шагу – пехотные в серо-голубом, драгуны в светло-синих мундирах, артиллеристы в тёмно-коричневых. Они напоминали ему разноцветных волнистых попугайчиков. У входа в министерство двое генштабистов с алыми лампасами на брюках курили, разговаривая о чём-то с лёгким, расслабленным выражением лица, которое бывает у людей, которым некуда спешить. Их сапоги блестели, аксельбанты отливали золотом. Всё в них было правильно – выправка, пробор, угол наклонённой фуражки. Кроме одного. Он видел, как эти люди умели отворачиваться и делать вид, что это их не касается. Карательные экспедиции, сожженные деревни, заложники. Старики, дети, беременные женщины. Этим господам не было до них никакого дела.

Он смотрел на них сквозь стекло, и ему казалось, что он рассматривает музейные экспонаты. Он подумал, что всё это – трамваи, офицеры, дамы в шляпах, старики с газетами – через несколько недель будет выглядеть иначе. Ему не было их жалко. Он чувствовал только холодное, профессиональное любопытство, похожее на любопытство натуралиста, который рассматривает под стеклом муравейник, зная, что скоро перевернёт его палкой.

По Рингштрассе, со стороны Шварценбергплац, бесшумно выкатился чёрный автомобиль. «Gräf & Stift» – он узнал марку по высокой радиаторной решётке и солидному, чуть тяжеловесному кузову. На левом крыле, на коротком древке, трепетал маленький вымпел – квадратный, с австро-венгерскими цветами и золотым шитьём. Штандарт начальника Генерального штаба. Автомобиль двигался неторопливо, с величественным достоинством.

Время 8:30.

Начался спектакль. Постовой полицейский, стоявший на углу, замер, щёлкнул каблуками и вскинул руку к фуражке так резко, что его белый китель вздулся на спине. У входа в министерство двое офицеров, ещё секунду назад лениво обсуждавших утренний выпуск «Нойе Фрайе Прессе», мгновенно вытянулись во фронт. Пожилой майор, с газетой в руках, даже не успел её сложить – так и застыл с развёрнутым листом, прижимая его к бедру, пока отдавал честь.

Автомобиль тем временем не спеша подкатил к подъезду министерства. Охраны не было. Только шофёр в тёмной ливрее, адъютант, и на заднем сиденье фигура в сером походном мундире с алыми лампасами. Начальник Генерального штаба Австро-Венгрии, барон Франц Конрад фон Гётцендорф. Он был первым в его списке.

Автомобиль остановился. Адъютант выскочил, открыл дверцу. Гётцендорф вышел, одёрнул китель, не глядя на вытянувшихся в струнку часовых, и неспешно направился ко входу. Фуражка сидела на его голове с той идеальной, чуть наклонной посадкой, которую можно было выработать только годами ежедневного созерцания собственного отражения.

Перейра подозвал официанта, расплатился, оставив на блюдце мелочь. Выходя, он ещё раз взглянул на Военное министерство – на его орла, пилястры, Радецкого и величественные окна.

***

Перейра свернул на Нойлинггассе. Улица была узкой, вымощенной булыжником, тротуары едва вмещали двоих. Дома здесь стояли вплотную. Это была тихая, спокойная улочка. Здесь проживали в основном работники посольств и прочая почтенная публика.

Он шёл не спеша. До перекрёстка с Ам Моденапарк оставалось шагов сорок, когда он увидел стройку.

Парк Моденапарк был небольшим, вытянутым в длину, с огромными старыми деревьями, кустами и скамейками. В глубине, за железной оградой, велись строительные работы. Два смежных дома перестраивали – фасады были обтянуты брезентом, торчали леса из сосновых жердей, кое-где виднелась свежая кирпичная кладка. Рабочих было много, они таскали тачки с раствором, сколачивали опалубку, перекликались на венгерском. В Вене было полно венгров – дешёвая рабочая сила, которую империя высасывала из своих восточных провинций.

На него никто не обратил внимания. Он прошёл мимо, отметив, что строительные леса выходят почти к самой ограде парка. Брезент колыхался на слабом ветру, скрывая от случайных взглядов то, что делалось за ним.

В глубине переулка он нашёл подворотню. Тёмный, пахнущий сыростью проход во внутренний дворик. Раньше тут был выход в парк, но теперь он использовался рабочими. Под землей тянули коммуникации, и здесь был вход в подвал и коллектор. Сам дворик был сейчас закрыт импровизированным забором из сетки. Это хорошо, дворник не будет мешать. У стены под аркой была низкая железная дверь. Он вытащил ключ. Замок повернулся с легким щелчком.

Каморка была тесной, метра два на полтора. Возле боковой стены – груда мешков с цементом. В дальней стене – дверь, вход в подвал. На гвозде висела спецовка из грубого брезента, замызганная извёсткой. Он снял пиджак, брюки, шляпу, аккуратно повесил на гвоздь. Натянул широкие брезентовые штаны с лямками. Затем халат, серый, в известковых потёках, застегнул на все пуговицы. В кармане халата была кепка с козырьком, он одел ее, надвинул на глаза. Взял в руки банку с краской, стоявшую в углу, и вышел, не запирая дверь.

На стройке он смешался с рабочими. Никто не спрашивал, кто он. Венгры перекрикивались между собой, не обращая внимания на человека с банкой краски. Он заговорил по чешски с пожилым прорабом – тот махнул рукой, показав, чтобы его оставили в покое.

Перейра забрался на леса со стороны парка. Отсюда был виден перекрёсток Нойлинггассе и Ам Моденапарк. Посредине дороги, прямо на линии движения из Райснерштрассе к Рингштрассе, – квадратная чугунная решётка ливневого стока.

Он знал, что Гётцендорф выезжает из дома ровно в 8:15 утра. Значит, на этом перекрёстке он будет в промежутке от 8:20 до 8:25, вне зависимости ни от чего, ведь он немец. Скорость – не больше пятнадцати километров в час. Машина – «Gräf & Stift». Длина пять с половиной метров, колесная база три и шесть десятых метра, вес две с половиной тонны. Ведущий мост задний. Решётка расположена точно по центру проезда, объехать её невозможно, дорога сужена из-за ремонта коммуникаций.

Он знал, что под этой решёткой – коллектор глубиной около метра. Он смотрел на решётку сверху, сквозь редкую листву платана. Солнце било в глаза, отражаясь от окон домов. Рядом на лесах венгры курили и смеялись чему-то своему. Один из них, молодой парень, протянул ему кисет с махоркой. Он покачал головой, улыбнулся и сказал по-чешски: «Спасибо, не курю».

Перейра просидел на лесах ещё минут десять, наблюдая. Всё было в порядке. Он спустился и вернулся в каморку в подворотне. Сейчас надо было сделать очень важное дело.

Он задвинул щеколду. Света в каморке было мало, но глаза уже привыкли. Перейра подошёл к груде мешков с цементом в углу. Мешки были старые, пыльные, сложенные на деревянном поддоне. Он отодвинул два верхних, они оказались лёгкими, почти пустыми, внутри был только намёк на цемент. За ними, в зазоре между поддоном и стеной, стоял брезентовый вещмешок, перетянутый верёвкой, и холщовая сумка. Рядом – две металлические штанги с резьбой, полметра каждая, переходная муфта, чугунный подпятник и большой металлический отражатель – стакан с воронкой на дне, вырезанный фрезой в куске металла. Эта штука весила почти двадцать килограммов и вызывала у него наибольшее беспокойство.

Внутри вещмешка были аккуратно уложенные динамитные шашки. Пять килограммов, россыпью по четверть килограмма каждая, обёрнутые в вощёную бумагу. Запах динамита – сладковато-приторный – ударил в нос.

В холщовой сумке была коробка из жести, кожаные мешочки для динамитных шашек, моток телефонного провода и инструменты. Он взял жестяную коробку. Откинул крышку. Внутри, в гнёздах из ваты, лежали четыре медные гильзы электродетонаторов.

Он надел на кепку налобный электрический фонарик, закинул штанги, крепко перевязанные веревкой, за спину, вещмешок и сумку повесил на плечо, взял в руки отражатель и, чертыхаясь вполголоса по-чешски, отворил ногой дверь в подвал.

Луч высветил бетонные стены. Подвал оказался просторным, сводчатым, с несколькими кирпичными колоннами. Пол – утрамбованная земля с пятнами цементной крошки. В дальнем углу, возле трубы, чернел проём. Коллектор.

Перейра подошёл. Проём был почти квадратным, метра полтора на полтора, без двери. Оттуда тянуло сыростью и холодом. Он присел, посветил внутрь. Коллектор уходил вперёд, в темноту. Высота – больше двух метров, можно идти в полный рост. Стены – бутовый камень с цементной кладкой. По дну шли какие-то чугунные трубы.

Он шагнул внутрь. Идти надо было прямо, метров семьдесят, практически до самой Нойлинггассе. Там коллектор начинал сужаться. Сначала незаметно, потом резко. Высота упала до метра двадцати, потом до метра. Дальше можно было только ползком.

Перейра заранее выключил фонарик, здесь было светло – свет падал через решетку коллектора. Снаружи доносился шум улицы – звук шагов по мостовой, голоса прохожих. Ползать пришлось два раза – сначала с отражателем, затем со всем остальным.

Пол был мокрым, в мелкой грязи. Он не обратил на это внимания. Главное – не стукнуть металлом о стены, не наделать шума. Он прополз метров восемь. Потолок поднялся снова – до метра, потом до полутора. Он встал на колени, потом выпрямился. Здесь, прямо над головой, был люк. Чугунная решётка. Он осторожно попробовал пошевелить её руками. Как он и рассчитывал, она была закреплена намертво на четырех огромных ржавых болтах. Оставалось упереть в неё отражатель и смонтировать заряд.

***

Перейра вернулся в каморку через полчаса. Всё лишнее – пустой вещмешок, жестяную коробку, остатки бумаги и провода, инструменты – он засунул в сумку. Кепку засунул в карман, скинул халат и брезентовые брюки, расправил пиджак и надел шляпу. Постоял минуту перед дверью, прислушиваясь и наблюдая за улицей через небольшую щель.

Затем вышел, запер каморку и пошёл по направлению к Рингштрассе, на ходу поправляя шляпу, превращаясь в обычного господина в приличном костюме. Солнце стояло уже высоко. Платаны шелестели листвой. По улице прошла нянька с коляской, не глядя на него. Громыхнув по булыжнику, проехал извозчик с двумя дамами в больших шляпах. Они смеялись и не смотрели по сторонам.

Он улыбнулся им вслед – вежливо, как улыбаются незнакомым людям в хорошую погоду.

***

Он пришёл на следующее утро, затемно. Леса стояли пустыми, брезент колыхался на утреннем ветру, пахло сырым деревом и известкой. Рабочие-венгры появятся только к девяти. Он знал их расписание лучше, чем они сами.

Перейра забрался на второй ярус, в то самое место, где сидел вчера. Брезент перед ним был разорван – узкая вертикальная щель, от пола до груди, прикрытая снаружи болтающимся лоскутом. С улицы его не было видно. Он видел всё.

Он достал фугасный коммутатор. Деревянная коробка с сухими батареями внутри, сверху – две клеммы, большая красная кнопка и гнездо для предохранительного ключа. Провод, выведенный вчера из коллектора, лежал тут же, на досках, замаскированный куском мешковины. Два оголённых конца он прикрутил к клеммам коммутатора. Оставалось только ждать.

Улица внизу постепенно оживала. В 7:20 мимо прошёл дворник в тужурке с медными пуговицами – неторопливо, с метлой на плече. Он свернул в подворотню, через минуту вышел без метлы и закурил, прислонившись к фонарному столбу. В 7:35 из дома напротив вышли двое служащих в сюртуках, с портфелями, о чём-то переговариваясь. Они прошли по Нойлинггассе, не взглянув на стройку.

В 7:50 проехал извозчик. Перейра проводил его взглядом. Улица стала оживлённее. Появились офицеры – двое пехотных в серо-голубом, потом один артиллерист в тёмно-коричневом мундире. Все они шли в сторону Рингштрассе, к министерству. Никто не спешил. Вена в мае не знает спешки.

Перейра смотрел на перекрёсток. На чугунную решётку. На пустую мостовую.

В 8:10 он услышал далёкий звук мотора. Ровный, солидный, почти бесшумный на малых оборотах. Автомобиль класса «люкс». Он вставил гвоздь в гнездо предохранителя, положил палец на кнопку. Вжался в брезент, глядя в щель.

Из-за угла дома выкатился чёрный «Gräf & Stift». На крыле трепетал квадратный вымпел. Перейра не дышал, время снова потекло очень медленно, как тогда на складе. Он видел шофёра в тёмной ливрее, адъютанта на переднем сиденье. На заднем – фигуру в сером мундире с алыми лампасами. Франц Конрад фон Гётцендорф сидел, глядя прямо перед собой.

Автомобиль двигался медленно – не больше пятнадцати километров в час. Перейра следил за передним колесом. Оно катилось ровно, мягко перекатываясь по камням. Вот оно прошло край решётки. Теперь – середина автомобиля.

Он нажал на кнопку.

Взрыва он не услышал. Был только толчок – короткий, нечеловеческой силы, который ударил в грудь, в лёгкие, в глаза. И звон в ушах. Мир на секунду стал белым, потом чёрным, потом серым.

Он увидел, как автомобиль разорвало на куски и буквально вышибло вверх. Машина весом в две с половиной тонны взлетела, перевернулась в воздухе – медленно, нелепо, как игрушка, разваливаясь на части. Двигатель, тяжёлый чугунный блок, отделился от шасси и кувыркался в воздухе на высоте третьего этажа. Остальное превратилось в груду ошметок, обломков дерева и железа. Двигатель отлетел вперёд, в сторону парка, сокрушая кусты. Сама машина, то, что от неё осталось – колёса, лонжероны, обрывки кузова, клочья кожи от сидений – рухнуло вниз.

Из воронки ударил фонтан воды.

Перейра не слышал ничего, кроме звона в ушах. Он видел, как брусчатка, вырванная взрывом, превратилась в шрапнель и камни летят во все стороны – в фасады домов, в окна, в деревья. Стекла выбило в радиусе пятидесяти метров – разом, с каскадным звоном, который он не слышал, но видел, как солнечные зайчики от осколков заметались по стенам. Напротив, в доме с жёлтым фасадом, вылетели все рамы.

Он видел дворника. Тот стоял у фонарного столба, метрах в семидесяти от воронки, прижав руки к лицу. Между пальцами текла кровь. Он видел офицеров. Один лежал на тротуаре, неестественно вывернув ногу. Второй стоял на коленях, зажав уши руками. Он видел служащего в сюртуке – тот бежал, но не от взрыва, а к взрыву, и кричал что-то, размахивая портфелем. Он видел женщину. Дама в шляпе, такая же как та, что вчера смеялась в извозчике, сейчас стояла у стены и кричала.

Птицы. Сотни птиц – голуби, воробьи, галки – взметнулись из парка и с карнизов, чёрной тучей заслонив небо.

Перейра смотрел на всё это сквозь щель в брезенте. Он подумал, что немного перестарался. Пять килограммов динамита в направляющем стакане – это был не взрыв под машиной. Это был артиллерийский выстрел изнутри земли. Его, возможно, спасло то, что улица просела от взрыва в противоположную от него сторону и основной удар каменной шрапнели принял на себя ближайший дом.

Он перевёл взгляд на место, где был автомобиль. Воронка, фонтан воды, вырванные камни, посеченный фронтон здания, кусок свернутой винтом рамы, какие-то ошметки. Штандарт – маленький флажок – медленно опускался вниз, планируя, как осенний лист.

Перейра отступил на шаг от щели. Снял хлопчатобумажные белые перчатки, сунул их в карман. Он повернулся и начал спускаться с лесов. Никто на него не смотрел. Все смотрели на воронку.

Он спустился с лесов, зашёл в каморку, скинул брезентовую робу и кепку. Сунул их за мешки с цементом. Пиджак и брюки были в порядке, он только сбил ладонями пыль. Шляпу поправил перед маленьким осколком зеркала, висевшим на гвозде.

Он пошёл в обратную от взрыва сторону вдоль парка по направлению к Ам Хоймаркт.

Звон в ушах не проходил. Голова была чугунной, и каждый шаг отдавался в затылке тупой, пульсирующей болью. Только контузии не хватало. Он шёл медленно, чуть покачиваясь – вестибулярка всё ещё пыталась понять, где верх, а где низ. Сзади кричали и свистели. Он не оборачивался.

На углу, метрах в тридцати от перекрёстка, навстречу ему выбежал растерянный полицейский. Молодой парень. Белый китель, фуражка набекрень. Ему было лет двадцать пять – не больше. Он смотрел туда, где только что взлетел на воздух автомобиль, и ничего не понимал.

– Господин, не знаете, что случилось? – голос у него был высокий, почти мальчишеский, и слегка дрожал.

Перейра остановился. Посмотрел на него. Обычный парень. Такой же, каким был он сам лет пять назад. Каким он был до Боснии. Только в другой форме.

Полицейский смотрел на него растерянно, ждал ответа, и в глазах у него была простая человеческая надежда на то, что этот господин в приличном костюме сейчас скажет что-то внятное, объяснит, разжуёт, потому что сам он, полицейский, не знает, что делать.

– Не слышу. Ничего не слышу, – ответил Перейра по-чешски.

Полицейский не понял.

– Взрыв на стройке. Меня контузило. Я ничего не слышу, – Перейра перешёл на немецкий, показал на ухо. Покачал головой.

Полицейский на секунду замер. Потом кивнул – резко, по-птичьи.

– Вы в порядке? Помощь нужна?

– Нет. Просто плохо слышу.

Полицейский нелепо махнул рукой и побежал дальше, туда, откуда доносились крики.

Перейра глянул ему вслед. Белый китель мелькнул между деревьями и пропал.

На Ам Хоймаркт было почти спокойно. Солнце светило, листва на платанах шумела от ветра. Жизнь текла как обычно – извозчики, служанки с корзинами, старик с газетой на скамейке. Он остановился у витрины табачной лавки, взглянул на свое отражение, и не узнал себя. На него смотрел брюнет лет тридцати пяти или сорока, с усиками, в квадратных очках с сильной диоптрией. Выражение лица надменное и немного глуповатое. Он провел пальцем по усам, развернулся и отошел к краю тротуара.

Поднял руку. Первый же извозчик остановился. Следующие два часа он делал то, что должен был делать человек его профессии. Менял извозчиков. Садился в трамвай на одну остановку, выходил, шёл пешком в обратном направлении. Несколько раз менял одежду, оставленную в определенных местах. Смотрел в витрины, отслеживая отражения. Всё было чисто.

К половине двенадцатого он стоял у Северного вокзала. В новом костюме – сером, с иголочки – и новой шляпе. Без усов и очков. Саквояж, полученный по квитанции в камере хранения, висел в правой руке. Внутри – чистое бельё, документы на имя Антонина Новотного, деньги.

Он зашёл в вокзальное кафе. Сел у окна, заказал меланж. Чашку поставил перед собой, но не пил, просто смотрел на коричневую пенку, которая медленно оседала на стенках.

Звон в ушах почти прошёл. Голова всё ещё была тяжёлой, но мысли снова стали чёткими. Он вспомнил лицо того полицейского. Белый китель, фуражка набекрень. Глаза, в которых не было ничего, кроме растерянности.

Он отхлебнул кофе. Горькое. С перрона донёсся голос носильщика – хриплый, усталый, равнодушный. Объявляли подачу состава на Брно. Перейра поставил чашку на блюдце. Взял саквояж. Оставил на столике мелочь. Вышел на перрон. Не оглядываясь.

Глава 5. Вена, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Через три часа после взрыва улицу перекрыли на протяжении от Рехте Бангассе до Шварценбергплац. Ам Моденапарк была оцеплена полностью. Солдаты с винтовками наперевес стояли через каждые двадцать шагов, лица у них были постные, словно их оторвали от завтрака и поставили сюда в наказание.

Полицейский обер-комиссар комиссариата района Ландштрассе Штайнбокк разместился в комнате дворника на первом этаже жёлтого дома, того самого, у которого взрывом выбило все рамы. Штайнбокк сидел за обшарпанным столом, который сюда притащили неизвестно откуда.

Детектив Бруннер стоял навытяжку, хотя оба знали, что формальность эта лишняя. Детектив был человеком старой школы. Мятый сюртук, прокуренные усы, глаза с красными белками. Он работал на месте с восьми сорока утра.

– ...пять погибших, – говорил Бруннер. – Те кто были в машине – генерал, адъютант, шофёр. Тела фрагментированы, полная идентификация возможна только по форме и личным вещам. Врач говорит, что от генерала осталось мало. Двое случайных прохожих. Семнадцать человек ранено, отправлены в больницу. Проведен поквартирный обход. Как обычно, результата не дал. Никто ничего не видел.

Штайнбокк кивнул, не поднимая глаз от бумаги. Он был толст, лысоват, и в расстёгнутом мундире выглядел не столько начальником, сколько человеком, которого оторвали от обеда.

– Что со стройкой?

– Рабочие-венгры, тринадцать человек. В момент взрыва отсутствовали. Ещё не приступили к работе, они начинают в девять. Говорят, вчера посторонних не было. Прораб рассказал, что утром приходил какой-то чех, строитель, он его не знает, спрашивал про бетонные работы, он его отправил к хозяину. Подробностей не помнит. Трое рабочих сказали, что могут описать этого чеха. Один венгр, молодой, видел этого типа вблизи. Сидел с ними на лесах. Человек с банкой краски. Говорил по-чешски. Предлагал ему табак – тот отказался, потом ушёл. Когда – не помнит. Словесный портрет мы составили, но он некачественный. Очки, усы, кепка. Черты лица никто не рассмотрел.

Штайнбокк поднял глаза.

– То есть человек, которого никто не знает, сидел на лесах, откуда просматривается место взрыва, и ушёл. Это всё?

– Нет, господин обер-комиссар. Полицейский, который первым оказался на углу, встретил человека в костюме. Тот сказал, что его контузило, и ушёл в сторону Ам Хоймаркт. Описание совпадает с кепкой – чех, очки, усы. Лицо он не запомнил.

Штайнбокк откинулся на стуле. Стул жалобно скрипнул.

– Полицейский не проверил документы и отпустил подозрительного человека просто так?

– По его словам, это было сразу же после взрыва, минуты не прошло. Он растерялся. Это объяснимо, господин обер-комиссар.

С улицы донеслось тарахтенье мотора, потом голоса у оцепления. Штайнбокк посмотрел в окно, из которого была видна только часть Нойлинггассе и чья-то серая машина, остановившаяся у козлов.

– Приехали, Эвиденцбюро, – сказал он. – Идите встречайте вы. Я буду здесь.

Бруннер вышел. Штайнбокк взял со стола остывшую чашку кофе, отпил, поморщился. Поставил чашку, поправил на столе бумаги так, чтобы они лежали аккуратной стопкой. Через минуту в дверях показался Бруннер, а за ним – невысокий подтянутый мужчина в светлом плаще. Фетровую шляпу он держал в руке. Он был сухощав, с тонкими чертами лица и аккуратными прусскими усиками. Голос тихий, почти вкрадчивый.

– Ронге, – представился он. – Эвиденцбюро.

Штайнбокк кряхтя поднялся, протянул руку.

– Обер-комиссар Штайнбокк, полицейское управление Вены. Чем обязан?

Ронге оглядел комнату, нашёл свободный стул, придвинул его к столу, сел. Шляпу положил на колени.

– Я так понимаю, у вас всё под контролем, – сказал он. – Но начальство хочет, чтобы кто-то из нашего бюро присутствовал. Формально. Я не буду мешать.

Штайнбокк посмотрел на него. Ничего не сказал.

– Мне нужно посмотреть, побеседовать с экспертами, свидетелями, – добавил Ронге. – Составить своё впечатление. Вы понимаете.

– Хорошо.

– Если вы расскажете, что уже сделано, я не буду отвлекать ваших людей.

Штайнбокк помолчал. Потом кивнул в сторону стопки бумаг.

– Протоколы опросов свидетелей, предварительные выводы саперов, словесный портрет подозреваемого. Установлены места, куда установили мину и откуда произвели подрыв. Обнаружен склад в подворотне, следы динамита. На месте работает детектив Бруннер. Он вам всё покажет.

– Можно посмотреть? – Ронге кивнул на бумаги.

Штайнбокк подвинул ему папку. Ронге листал быстро, не вчитываясь, пробегая глазами. Закончив, закрыл, положил обратно.

– Эксперт по взрывчатке здесь?

– Да, на месте. Работает.

– Я хотел бы с ним поговорить. И посмотреть на леса. И склад. С вашего позволения.

Штайнбокк опять помолчал. Потом сказал:

– Я полагаю, мое позволение вам не требуется. Бруннер, проводите господина майора.

– Вот как, вы даже звание мое знаете, – усмехнулся Ронге.

– Ну так мы всё-таки полиция.

***

На улице солнце стояло высоко, тени от лесов падали острыми полосами. Воронка зияла посреди проезда, вокруг неё – ограждение из мешков с песком. Двое сапёров курили у ограды парка. Эксперт, человек лет сорока, в заляпанном грязью полевом кителе цвета «пепельно-щучий» с погонами капитана, сидел на корточках у края воронки и держал в руках какой-то обломок металла.

– Капитан Линхардт, – представил его Бруннер. – Лучший по взрывчатке в Вене.

Ронге подошёл, присел рядом.

– Можно? Я хотел бы спросить – что за взрывное устройство?

Капитан поднял глаза, посмотрел на него без интереса, повертел в руках обломок. Это был кусок железа, изогнутый, с рваными краями, на внутренней стороне – следы нагара.

– Направленный фугас, – сказал он. – Самоделка, но сделано хорошо. Направляющий стакан из куска металла. Взрывчатка – динамит. Сколько там её было, пока сказать трудно. Но с большим запасом. Заложили в коллекторе под решёткой, направили вверх. Подрыв от электродетонатора. Проводку мы нашли, она ведёт в сторону лесов. Там, на втором ярусе, стоял коммутатор. Тоже кустарный. Батарейное питание.

Ронге кивнул.

– Вы ведь разбираетесь в таких делах. Вам это что-то говорит?

– Только то, что, готовились тщательно, грамотно, – ответил капитан. – Но вот что странно. Если бы это был подрывник-профессионал, он бы подобрал заряд точнее.

Ронге помолчал, разглядывая воронку, потом встал, отряхнул колени.

– Бруннер, можно посмотреть на леса?

Бруннер повёл его к стройке. Брезент колыхался на ветру. Ронге полез наверх, Бруннер за ним. На втором ярусе, в том месте, откуда открывался вид на перекрёсток, брезент был разорван – узкая щель, прикрытая лоскутом. Ронге присел на доски. Осмотрелся. Под ногами – окурки, пятна засохшего раствора. В углу лежал обрывок мешковины и два огрызка провода.

– Здесь стоял коммутатор, – сказал Бруннер. – Эксперты отпечатков не нашли. Тот тип был в перчатках. Обычные хлопчатобумажные. Мы обнаружили их в каморке.

Ронге кивнул.

– Отсюда он видел решётку, – продолжал Бруннер. – Удобное место.

– Я прочёл в рапорте, кто-то из рабочих говорил, что утром на лесах был посторонний. С банкой краски.

– Да. Он сидел вон там, – Бруннер показал на другой ярус, чуть ниже. – Говорит, что человек поднялся к ним, потом просто сидел. Потом ушёл. Говорил по чешски.

– Как выглядел?

– Да никак. Среднего роста, в рабочей одежде. Брезентовые штаны, халат в известке, кепка, усы, очки дурацкие. Точно описать никто не может.

Они спустились вниз, прошли к подворотне. В проходе было темно, пахло сыростью. Железная дверь в каморку стояла открытой. Ронге вошёл внутрь. Маленькое помещение. Мешки с цементом в углу, деревянный поддон. Бруннер стоял в дверях, не заходя.

– Здесь он переодевался и хранил взрывчатку, – рассказывал Бруннер. – Пришёл в костюме, снял, надел рабочее. Ушёл. Вернулся, переоделся обратно, вышел. Как приносил компоненты для мины – никто не видел. Мы нашли целый ворох улик – одежда, инструменты, провода, следы динамита. Никаких отпечатков.

– Следы динамита?

– Да. Он «потеет», остаются маслянистые пятна с характерным запахом. Нитроглицерин. Вон там на полу, у стены.

Ронге вышел из каморки, постоял во дворе. Солнце светило сквозь сетчатый забор, рисовало тени на земле.

– Полицейский, который встретил его на углу, где сейчас?

– Здесь, в оцеплении.

– Я хочу с ним поговорить.

Бруннер взглянул на него.

– Это к обер-комиссару.

Ронге кивнул.

Они вернулись в комнату дворника, где Штайнбокк всё так же сидел за столом. Ронге сел напротив.

– Я осмотрел всё, что меня интересовало. Хорошая работа, обер-комиссар.

Штайнбокк не отреагировал.

– Мне необходимо поговорить с тем полицейским, – продолжил Ронге. – Я понимаю, что это ваш человек. Я не собираюсь его допрашивать. Просто мне надо составить впечатление о подозреваемом, вы понимаете.

Штайнбокк смотрел на него, выдержал паузу. Потом кивнул Бруннеру.

– Приведите сюда этого Веберлингера.

Через пять минут в комнату вошёл молодой полицейский в измятом кителе. Он держался прямо, но руки дрожали. Штайнбокк кивнул на стул.

– Садитесь, Веберлингер. Господин из Эвиденцбюро хочет с вами побеседовать, – обратился он к полицейскому.

Веберлингер сел. Ронге повернулся к нему и начал говорить тихо, почти дружелюбно.

– Говорят, утром вы встретили здесь подозрительного человека?

– Так точно. Я дежурил на Беатриксгассе. Услышал взрыв, увидел дым. Я подбежал, но там... – он запнулся. – Там уже были люди. Раненые. Я не знал, что делать.

– Хорошо. Успокойтесь. Вы встретили человека, который шёл от места взрыва. В костюме, шляпе. Расскажите подробнее.

– На углу Ам Моденапарк и Байернгассе. Человек в костюме и шляпе, приличный на вид. Средних лет, брюнет. Очки. Усы как у вас. Я спросил, что случилось. Он заговорил по-чешски, потом по-немецки, сказал, что не слышит. Что его контузило на стройке. Показал на ухо. И пошёл дальше.

– В какую сторону?

– К Ам Хоймаркт.

– Вы запомнили лицо?

– Обычное лицо, ничего примечательного, без примет.

– Как он держался? Спокойно, испуганно, нервничал?

– Шёл как контуженный, его слегка пошатывало. Я сначала подумал, что пьяный.

Ронге кивнул.

– Вы больше ничего не запомнили?

– Никак нет.

– Спасибо.

Ронге повернулся к Штайнбокку.

– Этого достаточно. Я отмечу в докладе ваше содействие.

Штайнбокк молчал.

– Не буду больше вас отвлекать. Если появятся новые данные, мы будем признательны, если вы поделитесь. Взамен мы проверим свои каналы, может быть, что-то всплывёт по чешской линии, – Ронге встал, взял шляпу.

– Чешской? – переспросил Штайнбокк.