Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

– Подозреваемый говорит по-чешски, имеет навыки взрывника. Возможно это чех, словак, моравец. На таких людей у нас есть картотека. Я посмотрю.

Штайнбокк помолчал. Потом спросил:

– Сообщите, если что найдёте?

– Обязательно.

Ронге надел шляпу, кивнул Штайнбокку, Бруннеру, Веберлингеру и вышел.

На улице его ждал «Austro-Daimler 35 PS». Ронге не закрывал дверцу, сидел, смотрел на леса, на брезент, на воронку, у которой капитан Линхардт всё ещё возился с обломками.

***

В 15:00 в кабинете начальника полиции Вены собралось совещание. Присутствовали начальник венской полиции генерал-полковник Блазиус фон Шеух, начальник Эвиденцбюро полковник Август Урбанский фон Острымеч, двое штатских из министерства внутренних дел и, к удивлению всех присутствующих, барон фон Гизль, личный секретарь императора.

Обер-комиссар Штайнбокк докладывал стоя, держа в руках папку с протоколами.

– ...таким образом, установлено, что преступник использовал коллектор, идущий от стройки к перекрёстку. Заряд был направлен вверх, что объясняет разрушительную силу взрыва. Динамит промышленного производства, скорее всего, чешский или австрийский, точное происхождение устанавливает экспертиза. На месте обнаружены остатки провода, самодельный взрыватель. Преступник, предположительно, один. Скрылся в неизвестном направлении. Приметы установлены, ведется розыск.

– Один? – переспросил Урбанский, не поднимая глаз от стола. – Один человек, без поддержки, без организации, закладывает мину под улицей в центре Вены, убивает начальника Генерального штаба и уходит? Это невозможно, господа.

– Я не утверждаю, что у него не было сообщников, – жёстко ответил Штайнбокк. – Но мы нашли следы только одного человека.

– Почему он оставил вещи в каморке? Почему не забрал их? – спросил один из штатских.

– Потому что он профессионал. Ему надо было выиграть время, убраться оттуда как можно быстрее без улик на руках. Внешность он изменил, анализ одежды и взрывчатки ничего не даст. Он ушёл и может быть сейчас где угодно, – Урбанский по прежнему смотрел в стол. – И за ним стоит организация. В этом я уверен.

Генерал-полковник фон Шеух, молчавший до этого, откашлялся. Голос у него был тяжёлый, прокуренный.

– Версии.

Штайнбокк раскрыл папку.

– Три основные. Первая версия – сербские националисты. Мотив очевиден – генерал был главным сторонником войны с Сербией. У сербских подпольных организаций есть опыт покушений, есть агентурная сеть, есть доступ к взрывчатке. Вторая версия – чешские радикалы. Динамит, возможно, чешского производства, преступник говорит по-чешски, использовал легенду чешского рабочего. Третья версия – внутренний заговор.

– Что вы имеете в виду? – спросил Гизль.

– Круг лиц, которые имели бы выгоду от смерти генерала. Определённые круги при дворе, недовольные его воинственностью. Возможно, венгерские политики, опасавшиеся войны. Возможно...

– Довольно, – оборвал его Шеух. – Версия о внутреннем заговоре не подлежит обсуждению.

В комнате повисла тишина. Урбанский поднял глаза, посмотрел на Шеуха, потом снова уставился в стол.

– Сосредоточимся на сербском и чешском следах, – закончил Шеух. – Штайнбокк, к вечеру мне нужен полный отчёт. Барон, передайте его величеству, что мы делаем всё возможное. Урбанский, я бы рекомендовал вашим людям проверить все связи с Белградом и Прагой.

– Всенепременно, – произнес Урбанский. – Благодарю за совет, но мы сами разберемся, чем нам заниматься, господин генерал-полковник.

Личный секретарь императора выдержал паузу, осмотрел собравшихся и подвел итог:

– Я доложу императору. Совещание закончено, можете быть свободны, господа.

***

Вечером того же дня небо над Рингштрассе было по прежнему ясным, но в воздухе что-то изменилось. Трамваи ходили по расписанию. Платаны стояли зелёные. Но появилось что-то невидимое, тяжёлое, словно город накрыли колпаком.

Вечерние газеты вышли с опозданием на два часа, и это было первым признаком того, что обычный порядок вещей нарушен.

«Нойе Фрайе Прессе» посвятила взрыву всю первую полосу и ещё две внутренних. Траурная рамка, портрет покойного, длинный перечень должностей и заслуг. Передовица была выдержана в сдержанно-скорбном тоне.

«Вчерашнее злодеяние на Нойлинггассе не имеет прецедентов в истории империи. Начальник Генерального штаба, барон Франц Конрад фон Гётцендорф, пал жертвой покушения, дерзость которого не оставляет сомнений в его политической подоплёке. Мы выражаем искренние соболезнования императорскому дому и военному ведомству. Настало время спросить с тех, кто отвечает за безопасность высших сановников. Город, который спит, это город, который сдается без боя».

В отделе происшествий, под сухим полицейским отчётом, мелким шрифтом сообщалось, что, помимо генерала, погибли шофёр и адъютант, а также двое случайных прохожих – служащий магистрата и пенсионер-инвалид, который, по свидетельству очевидцев, просто сидел на скамейке с газетой. Раненых было семнадцать, из них четверо – тяжело.

«Рейхспост» вышла с кричащим заголовком через весь лист.

«СЕРБСКАЯ РУКА. ПАНСЛАВИЗМ НАНЁС УДАР В СЕРДЦЕ ИМПЕРИИ»

Текст был написан в привычной для этой газеты манере – горячечной, с многократными восклицаниями и призывами к решительным действиям.

«Террор, который до сих пор безнаказанно царил в Белграде и Сараево, добрался до Вены! Бомбы и динамит – вот язык, на котором с нами говорят наши враги. Императорская армия требует ответа. Мягкотелость министерства иностранных дел обходится нам слишком дорого. Время переговоров прошло. Настало время меча!»

Корреспондент газеты, побывавший на месте взрыва, живописал «кровавые ошмётки мундира», «воронку, из которой до сих пор сочится кровь и вода» и «стены домов, посечённые осколками, как лица ветеранов турецких войн». В конце статьи содержался прямой намёк на то, что «определённые круги» в правительстве, возможно, знали о готовящемся покушении, но предпочли закрыть глаза, чтобы не портить отношений с «закулисными сербскими игроками».

«Арбайтер-Цайтунг» вышла с заголовком более сдержанным, но ядовитым.

«ГЕНЕРАЛ, КОТОРЫЙ ТОРОПИЛ ВОЙНУ, ПОЛУЧИЛ ЕЁ РАНЬШЕ, ЧЕМ ОЖИДАЛ»

В передовице социал-демократического органа не было и следа траура по Начальнику Генерального штаба, которого газета на протяжении многих лет называла «главным поджигателем Европы». Тон был издевательски-спокойным.

«Господин фон Гётцендорф, который в каждом своём меморандуме требовал вторжения в Сербию, Италию, Черногорию и, кажется, на Луну, стал жертвой того самого насилия, которое он так усердно культивировал. Не нам оплакивать человека, годами твердившего о превентивной войне как о высшем проявлении государственной мудрости. Мы лишь заметим, что его гибель – это трагедия не для Австрии, а для тех промышленных кругов, которые финансировали его милитаристскую истерию. Что касается версии о сербском заговоре, мы рекомендуем нашим коллегам из буржуазной прессы вспомнить, как быстро и охотно венская полиция находит сербский след, когда требуется отвлечь внимание от собственной нерадивости».

Глава 6. Брно, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Кафе «Централь» помещалось на углу Краржицкой и Орли, в старом доме с фасадом цвета слоновой кости. От его окон до полицейского управления на Орли, 30, было не больше сорока шагов. Утреннее солнце лежало на мостовой ровными прямоугольниками, скупо освещая фасады, делая их плоскими и безликими.

За одним из столиков у окна сидел господин в светлом летнем пиджаке, с тростью, прислонённой к стулу. На нём была мягкая фетровая шляпа, надвинутая чуть набок, что придавало ему вид человека творческого, немного безалаберного. Усы его были светлыми, аккуратно подкрученными. Небольшая бородка клинышком придавала лицу выражение благообразной солидности. Он пил кофе маленькими глотками, по-венски – со сливками, и листал «Брненские новины». Время от времени он поднимал глаза к окну, смотрел на противоположную сторону улицы, потом возвращался к газете.

Напротив, через улицу, возвышалось здание k.k. Polizeidirektion in Brünn. Тяжёлая трёхэтажная постройка из серого камня, с высокими окнами первого этажа, забранными решётками. У парадного входа, на ступенях, стоял полицейский в тёмно-синем мундире с медными пуговицами. Он был молод, усат и скучал. Дверь за его спиной открылась, вышел офицер в кителе, что-то сказал, полицейский кивнул, поправил пояс.

Господин в светлом пиджаке допил кофе. Подозвал официанта – долговязого парня в засаленном жилете – попросил ещё одну чашку и небольшой стакан воды. Официант принёс, забрал пустую чашку. Господин поблагодарил, кивнул, снова уткнулся в газету.

В номере «Брненских новин» за второе мая сообщалось о погоде, о ценах на муку на Креновой улице, о предстоящем концерте в Герцогском дворце. О взрыве в Вене было три абзаца на первой полосе – официальное сообщение, соболезнования, слова о том, что следствие продолжается и что венская полиция прилагает все усилия. Внизу, мелким шрифтом, сообщалось, что полицейское управление Брно получило циркуляр из Вены с приметами подозреваемого, но пресса, по понятным причинам, подробностей не публикует.

Господин в светлом пиджаке прочитал заметку, не проявив ни малейшего интереса. Затем отложил газету, вынул из внутреннего кармана небольшой блокнот и карандаш. Он принялся рисовать – быстро, лёгкими штрихами. Сначала линия фасада, потом окна, потом фигурка полицейского у входа. Рисовал он умело, хотя и без особого старания, так рисуют архитекторы и скульпторы, набрасывая общее впечатление.

С улицы доносился утренний шум Брно. Грохотала телега с пустыми бочками, шарманщик на углу Коближной наигрывал что-то бравурное, но быстро устал и замолк. Прошли две монахини в чёрных накидках, глядя себе под ноги. Прошёл господин, судя по портфелю, служащий магистрата.

***

В полицейском управлении жизнь текла своим чередом.

Писарь Ржегак, мужчина с бакенбардами и вечно усталыми глазами, сидел за конторкой и разбирал утреннюю почту. Среди повесток, жалоб на шум в пивных и прошений о выдаче паспортов лежал запечатанный конверт с сургучной печатью. Он вскрыл его, достал лист плотной бумаги. Это был циркуляр из Вены, из k.k. Polizeidirektion Wien.

Ржегак пробежал глазами текст. Обычная ориентировка. Приметы – рост средний, телосложение худощавое, возраст – от тридцати до сорока, лицо овальное, глаза – предположительно, карие или серые. Особые приметы – усы, очки в металлической оправе. Возможно, говорит по-чешски. Подозревается в причастности к взрыву на Нойлинггассе. Всех служащих полицейского управления предписывалось ознакомить, вести наблюдение на вокзалах и в гостиницах, о результатах докладывать в Вену.

Ржегак прочитал, хмыкнул. Усы, очки – таких в Брно тысячи. Чешский язык? Здесь все говорят по-чешски. Он отложил бумагу в сторону, к стопке менее срочных дел. Полицейское управление Брно имело заботы и поважнее, чем искать призрачного террориста с Нойлинггассе. Третьего дня в Жабовржесках студенты устроили драку с немецкими резервистами, двоих пришлось арестовывать. В Кржикове кто-то разбросал листовки «Сокола». И потом, искать террористов, взорвавших начальника Генерально штаба, это ведь дело не полиции, а контрразведки. Если в Вене не уберегли генерала, пусть сами и ищут.

В десять часов из кабинета комиссара вышел сам комиссар – пожилой господин с седыми усами, в сюртуке, с медалью на лацкане. Он прошёл через канцелярию, бросил взгляд на конторку.

– Что там, Ржегак?

– Из Вены циркуляр, господин комиссар. По делу Гётцендорфа.

Комиссар взял бумагу, прочитал. Поморщился.

– Это не приметы, это фикция. Очки, усы, – он вернул лист. – Занесите в журнал. Вокзалы пусть проверят. Но сами понимаете, если этот человек и был в Брно, то уже уехал. Такие дела не делают, чтобы потом сидеть в провинции и ждать ареста.

– Так точно, господин комиссар. Слушаюсь.

Комиссар вышел, тяжело ступая по скрипучим половицам. Ржегак взял циркуляр, наклеил его на лист, подшил в папку. Потом вернулся к своим делам.

***

За окном канцелярии, на улице Орли, солнце поднялось выше. Тени от домов сократились. Полицейский у входа сменился – вместо усатого молодого вышел другой, с нашивками старшего. Он стал медленно прохаживаться взад-вперёд, изредка поглядывая на дверь.

В кафе «Централь» господин в светлом пиджаке оторвался от блокнота. На листе теперь был изображён не только фасад полицейского управления, но и схема улиц: Орли, Бенешова, Коближная, Новобранская. Стрелками были помечены направления движения, кружочками – посты и постовые, квадратами – расположение зала заседаний и кабинета комиссара. Рисунок был сделан карандашом, лёгкий, почти невесомый, но точный.

Он захлопнул блокнот, сунул в карман. Расплатился, оставив на столике монету и несколько геллеров. Взял трость, надел шляпу, вышел.

На улице он свернул в сторону Бенешовой, неторопливо, с видом человека, который никуда не спешит. Трость отбивала ровный ритм. Шарфик развевался на ветру.

Пройдя до угла, он остановился, закурил сигарету. Взгляд его скользнул по фасаду полицейского управления, по окнам канцелярии, по фигурке старшего полицейского. Потом он повернулся и пошёл дальше, смешиваясь с уличной толпой, которая к этому часу стала гуще.

Сзади, на ступенях полицейского управления, старший полицейский зевнул и поправил ремень. Он не обратил внимания на господина со светлой бородкой. Тот был похож на сотню других, что проходили здесь каждое утро.

В кармане у Хулио Перейры, он же Антонин Новотный, скульптор из Праги, лежал блокнот со схемой. Полицейское управление Брно было старым, с массивными дверями, с окнами, выходящими на три улицы, с единственным входом, который охранялся одним-двумя полицейскими. Завтра здесь будет заседание межведомственной розыскной комиссии по Моравии. Приедет целая куча начальства.

Он затушил сигарету о край чугунной тумбы и пошёл в сторону площади Свободы, к трамвайной остановке. Город жил своей жизнью, полной мелких забот, сплетен и торговли. Газеты уже перепечатали венские сообщения и поставили точку. Никто не ждал здесь второго взрыва.

Трамвай подошёл, заскрежетал тормозами. Перейра поднялся на площадку, придержав трость. Он встал у окна, глядя, как за стеклом проплывают улицы. Старое здание полицейского управления осталось позади, но он знал, что вернётся сюда вечером.

Он улыбнулся своим мыслям – тихо, почти незаметно, так что никто из пассажиров не обратил на это внимания. Трамвай качнулся на стрелке и покатил дальше, в сторону Крженовой. В окна лилось майское солнце, и Брно казалось мирным, сонным, ничем не примечательным городом.

***

Новобранская улица была узкой, застроенной старыми мещанскими домами, чьи фасады выходили прямо на мостовую. Дом номер 8 стоял напротив полицейского управления – от его окон до серых стен на той стороне было не больше двадцати метров. Перейра вошёл в подъезд, поднялся на второй этаж.

Мастерскую он снял две недели назад, представившись скульптором. Она была просторной, с высокими потолками и двумя окнами, выходящими на улицу. Из левого окна открывался прямой вид на здание k.k. Polizeidirektion. Окна второго этажа, где размещались зал заседаний и кабинет комиссара, смотрели на мастерскую в упор. Перейра закрыл дверь на засов, повесил шляпу на вешалку, трость поставил в угол. Подошел к окнам и плотно завесил шторы.

Посреди мастерской, у левого окна, стоял MG-08, зачехленный брезентом. Его принесли в ящиках грузчики, думая что там глина для лепки и арматура для скульптур. Перейра откинул брезент. MG-08 был установлен на салазки. Ствол смотрел в сторону улицы, чуть задран вверх, к потолку. Он подошёл, провёл рукой. Пулемёт был собран, смазан, затвор ходил плавно. Всё, что требовалось – залить воду в кожух и зарядить ленту.

Перейра взял ведро, стоявшее в углу, вышел в общий коридор, набрал воды из крана на лестничной площадке. Вернулся, отвинтил пробку расширительного клапана на кожухе, вставил воронку. Заливал медленно, чтобы не пролить. Вода уходила в рубашку охлаждения, булькая и пуская пузыри. Когда кожух заполнился, он закрутил пробку, проверил – не подтекает.

Из деревянного ящика, стоявшего под верстаком, достал патронную ленту. Двести пятьдесят патронов 7.92х57mm Mauser в холщовой ленте. Лента была заряжена ещё в Италии, он проверял её перед отъездом, но теперь, по привычке, перебрал пальцами первые десять патронов. Все сидели плотно, без перекосов. Он просунул медный наконечник ленты в приемное окно справа, перехватил его с другой стороны и с усилием дернул. С привычным лязгом дважды провернул рукоятку, загоняя первый патрон. Пулемёт был готов.

Перейра отошёл на шаг, оглядел установку. Салазки стояли ровно, упирались в деревянные упоры, чтобы не откатились при стрельбе. Стрелять предстояло прямой наводкой, с небольшого возвышения, через стекло. Двадцать метров – промахнуться невозможно.

Он подошёл к окну, выглянул на улицу через щель между шторами. На той стороне, у входа в полицейское управление, стоял полицейский в тёмно-синем мундире. Он скучал, глядя в сторону площади. В окнах второго этажа было темно – там никого не было. На первом, в канцелярии, горел свет, иногда мелькали силуэты.

Перейра отошёл от окна, снял пиджак, развязал шарф, повесил на стул. Закатал рукава рубашки. Прошёл к столу в углу, где стояли керосинка, чайник и кружка. Зажёг огонь, поставил воду.

Пока грелась вода, он стоял у окна, глядя в щель между шторами. Полицейское управление жило своей вечерней жизнью. В половине шестого из дверей вышел господин в сюртуке, с портфелем – похоже, служащий канцелярии. Полицейский у входа козырнул. В шесть зажглись огни в кабинете комиссара – на третьем окне справа. Зал заседаний занимал два окна, кабинет – одно, рядом. Всё было видно как на ладони.

Он заварил чай, отпил глоток. Горьковатый, крепкий. Поставил кружку на верстак, рядом с пулемётом.

Завтра утром, когда комиссия соберётся, он отодвинет штору, снимет пулемёт с предохранителя. Первая очередь – в левое окно зала, потом сместить огонь на правое, потом на кабинет. Одна лента – двести пятьдесят патронов. Этого хватит, чтобы перебить всех, кто будет в тех комнатах.

Он знал, что завтра в полицейском управлении соберутся те, кто будет координировать розыск по всей Моравии. Полицейские, жандармы, военные, чиновники из Вены.

Перейра допил чай, сполоснул кружку. Подошёл к пулемёту, проверил ещё раз – вода залита, лента заряжена. Всё было готово.

Он накинул на пулемёт брезент. Потом разделся, лёг на узкую кровать в каморке за стеной. Спать не хотелось. Он лежал с открытыми глазами, слушая, как трамвай грохочет по Крженовой. В доме стало тихо, он знал, что после семи вечера здесь никого не бывает. В голове он прокручивал завтрашнее утро.

Шум с улицы переменился. Сначала он не придал этому значения – обычный вечерний гул, редкие экипажи, шаги. Но потом послышался тяжелый топот, лязг металла, командные резкие голоса. Перейра вскочил с кровати, подошёл к окну, отодвинул край шторы.

На улице Орли, у полицейского управления, останавливались повозки. С них спрыгивали люди в тёмно-зеленых мундирах и черных брюках, с карабинами, в фуражках с кокардами. Жандармы. Он насчитал двадцать, они построились в две шеренги у входа. Офицер в кителе с нашивками что-то выкрикивал, раздавал указания. Четверо остались у входа, остальные скрылись внутри. Через минуту в окнах полицейского управления зажглись огни – на первом этаже, потом на втором, в зале заседаний.

Перейра смотрел, не отрываясь. Усиление перед завтрашним заседанием. Кто-то в Вене решил подстраховаться. Он отметил расположение постов – двое у главного входа, двое с торца, у ворот. Внутри, судя по свету, они разместились в канцелярии и на первом этаже.

Он отошёл от окна. Его план требовал уточнений. Жандармы – это не сонные полицейские. Они обучены, у них карабины, и реагировать они будут быстро. После первых очередей они выбегут на улицу, начнут стрелять по окнам, ворвутся в дом.

Перейра зажёг в каморке керосиновую лампу, прикрутил фитиль, так чтобы было не ярко, но достаточно света. Из-под кровати он достал чемодан. В нём, под ворохом тряпья, лежали динамитные шашки в вощёной бумаге и отдельно – запалы. Французские, дистанционные, механические. Перейра взял один в руки. Латунная трубка, сверху – рычаг, прижатый к корпусу чекой с кольцом. Внутри – боёк, капсюль-воспламенитель, пороховой замедлитель. После выдёргивания чеки рычаг отлетает, боёк бьёт по капсюлю, огонь идёт по замедлителю. Через несколько секунд – взрыв.

Перейра взял две шашки динамита, смотал их вместе бечевкой. В одну из шашек вставил запал – латунную трубку с рычагом, прижатым чекой. На шашки надел кожаный мешочек, затягивающийся шнурком – чтобы скрыть запах. Динамит пахнет, нитроглицерин просачивается через бумагу. Опытный человек может почувствовать опасность. Мешочек он поместил в холщовый пакет, насыпал туда гвоздей. Сделал пять таких самодельных мин.

Первоначально он хотел взорвать пулемет и тех, кто придет сюда за ним. Теперь надо было заминировать подходы к своей позиции. Перейра вышел в коридор. Дом был старым, с двумя подъездами. Лестницы деревянные. Лестница в правом подъезде вела к его мастерской, в левом – в помещения, где вечерами никого не было. Он знал это, потому что присматривался две недели. Весь дом сдавался под мастерские и ателье. В семь вечера арендаторы расходились по домам.

В правом подъезде он запер входную дверь на засов, чтобы никто случайно не вошёл с улицы. Закрепил мину на площадке первого этажа, возле лестничного марша, так, что её не было видно снизу. Натянул проволоку поперёк ступеней на высоте голени, осторожно подсоединил её к чеке запала. Растяжка была тонкой, в полумраке не разглядеть.

То же самое он проделал на втором этаже, поставив мину в глубине коридора, чтобы она зацепила выход с лестницы. После этого он заминировал левый подъезд.

Он поднялся к себе, закрыл дверь мастерской на засов, заминировал её пятой оставшейся миной. Подошёл к окну, выглянул. Внутри, в канцелярии, горел свет, мелькали тени.

Он отошёл от окна, лёг на кровать. Спать не хотелось, он заставил себя закрыть глаза. В голове прокручивал завтрашнее утро – как нажмёт на гашетку, как они бросятся в дом. Он знал, что мины дадут ему время уйти через окно, выходящее во двор.

В доме было тихо. С улицы доносился редкий стук копыт, голоса жандармов, где-то далеко лаяла собака. Перейра лежал неподвижно, глядя в потолок. Рука лежала на груди, пальцы сжимались и разжимались в такт дыханию.