Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Перейра прислушался к тому, о чём говорили немцы. Судя по разговору, это были торговцы из Росарио, они обсуждали цены на зерно. Говорили громко, с той немецкой безапелляционностью, которая раздражала даже здесь, на другом конце света. Один из них, краснорожий вдруг повернулся к Перейре:

– Сеньор, вы читаете новости? Что думаете о положении в Европе?

Перейра отложил газету, поднял глаза.

– Думаю, – сказал он после короткой паузы, – что Европа слишком далеко, чтобы портить себе аппетит. В Аргентине сейчас урожай, сеньор. Это гораздо важнее.

Краснорожий хмыкнул, видимо, удовлетворённый ответом. Повернулся к своему спутнику, продолжил разговор о фрахте.

Перейра допил кофе, аккуратно сложил газету, поднялся. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на земле подвижные золотые кружева. Он провёл рукой по лицу – жест, которого не было в Киеве. Будто проверял, хорошо ли легла маска.

Он вышел на улицу, и плотная, влажная жара ударила в лицо. Площадь жила своей неторопливой жизнью. Женщины в светлых платьях с высокими воротниками тянули за собой детей, державшихся за юбки. Мужчины в шляпах стояли кучками у входа в муниципалитет, обсуждая что-то с важным видом. Извозчик дремал на козлах, опустив вожжи, лошадь тоже дремала, опустив морду.

Перейра постоял минуту, глядя на всё это. Никто не спешил. Жизнь шла своим чередом. Он зашагал к гостинице в обход, через боковые улочки, где было меньше народу. Здесь было тенисто. Апельсиновые деревья росли прямо из тротуара, огороженные низкими решётками. Пахло жасмином. Здесь, в этой части города, жасмин рос у каждого дома, и запах стоял плотный, тягучий, как сироп. На углу женщина поливала из шланга цветы перед домом. Вода струилась по желобу, собиралась в лужицу у решётки ливнёвки. Женщина увидела его, улыбнулась, кивнула. Он кивнул в ответ, автоматически, и хотел уже пройти дальше, но вдруг понял, что стоит. Он стоял и смотрел на воду. Она текла по жёлтой плитке, в ней отражалось небо, листья, его собственная тень. Можно было остаться здесь. Стоять под деревом, слушать, как журчит вода, и никуда не идти. Женщина сказала что-то по-испански, он не разобрал. Улыбнулся ей – та же улыбка, что и чиновнику, и священнику, и официанту в кафе – и пошёл дальше.

Он шел не торопясь, как ходят в этих краях. Завтра – поезд до Буэнос-Айреса. Через три дня – пароход до Генуи. А пока можно было идти по этой улице, вдыхать запах жасмина и нагретой пыли, смотреть, как женщина поливает дерево, и чувствовать, что время остановилось.

Глава 3. Триест, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Ветер тянул с залива, шевелил ветви деревьев, гнал по пустырю клочья газетной бумаги. Склады стояли в три ряда – глухие коробки с закрашенными окнами. Колючая проволока поверх бетонного забора. Тусклые фонари. Рельсы, уходящие в темноту, ржавые стрелочные переводы. Где-то за ангарами ухало – то ли волна била в пирс, то ли с поезда разгружали мешки. Пароходный гудок донёсся с рейда, низкий, басовитый, и затих, оставив после себя тишину, в которой вдруг стало слышно, как лают собаки в портовой слободке.

Перейра стоял у входа в ангар, спиной к воротам. Пиджак расстёгнут, руки свободны. На поясе, с обеих сторон – наганы в кобурах. Он чувствовал их привычный вес. Он ждал.

Он пришёл за час до назначенного времени. Проверил подходы – две дороги сюда, одна от причалов, другая с объездной. Никаких машин. Никаких теней. Только собаки лают вдалеке, и ветер гонит по бетону песок, и сердце стучит ровно, но слишком громко – так, что, кажется, будто его слышно за сто шагов.

Ему было страшно. Это был не тот животный неконтролируемый страх, когда трясутся колени. Настоящий страх – это когда время начинает течь по-другому. Когда каждая секунда растягивается, как смола, и ты успеваешь рассмотреть всё – трещину в бетонной стене напротив, ржавую банку у порога, мотылька, бьющегося о стекло лампы внутри склада. Когда звуки становятся слишком резкими, а тишина – слишком громкой. Когда знаешь, что револьверы окажутся у тебя в руках, прежде чем ты успеешь подумать об этом.

Первый появился из темноты метрах в пятидесяти. Перейра увидел его сразу – фигура отделилась от стены, двинулась к воротам, оглядываясь через каждые три шага. Молодой. Нервный. Это читалось в походке – короткие шаги, руки в карманах, видно, как пальцы то сжимаются, то разжимаются в кулаки. За ним шёл старший. Коренастый, с мятым лицом, в кепке, надвинутой на глаза. Он шёл ровно, не оглядывался, правая рука в кармане куртки. Третий держался сзади, прикрывая их.

Перейра замер. Просто стоял в проёме, подсвеченный сзади, лицо в тени. Силуэт. Сердце стучало где-то в горле. Он чувствовал, как на поясе тяжелеют револьверы – страх обостряет чувствительность, а в руках появляется знакомое приятное ощущение, словно оружие уже там. Он знал это состояние. Оно было необходимым.

Молодой заметил его первым. Сбился с шага, чуть отступил, но старший толкнул его плечом, прошёл вперёд, остановился в трёх шагах.

– Ты один? – спросил старший. Голос у него был гортанный, хриплый.

Перейра не ответил. Просто смотрел на него. Видел, как двигаются желваки под кожей. Видел что правая рука всё ещё в кармане куртки. Видел всё. Время текло медленно, как патока. Секунда. Другая.

– Показывай, – сказал Перейра.

Его голос прозвучал ровно. Он знал, что так и будет. Страх не вылезет наружу, если его не кормить. Страх сидит внутри и заставляет тебя видеть каждую чёртову песчинку.

Старший посмотрел на своего, потом на Перейру. Выдержал паузу. Перейра не шевелился. Он стоял, чуть согнув колени, вес на переднюю часть стопы, руки свободно опущены. Тело сделало это само. Потому что оно знало то, что голова предпочитала не формулировать – если сейчас что-то пойдёт не так, он успеет убить их всех.

Старший кивнул.

– Открывай, – сказал он молодому.

Молодой повозился с замком, скрипнули петли, дверь отворилась. Перейра вошёл, держась так, чтобы видеть всех троих. Старший – справа, молодой у ящиков, третий – слева, остался у двери. Руки третьего сложены на груди, кисть правой рядом с рукояткой пистолета, который у него под мышкой. Перейра отметил это и отпустил. Не сейчас.

Лампы под потолком гудели, накаливая воздух. Под ними вились тучи мотыльков. Ящики стояли у стены. Молодой подцепил крышку первого монтировкой. Гвозди заскрежетали – звук показался Перейре оглушительным.

Крышка упала. Перейра шагнул к ящику. Опустился на корточки – медленно, плавно, не сводя глаз с албанцев. В этом движении не было ничего угрожающего, он знал, как оно выглядит со стороны.

В ящике лежали части MG-08. Короб с кожухом охлаждения и стволом внутри, тяжелый, почти два пуда. Салазки – массивная станина с механизмами наведения. Отдельно – затворная группа в войлочном чехле.

Перейра вытащил затворную группу. Он проверил затвор. Металлический щелчок разорвал тишину – молодой вздрогнул. Перейра не обратил на это внимания. Он видел как стоит старший, его правая рука всё ещё в кармане куртки, как третий у двери чуть сместил вес на одну ногу, как молодой заткнул пальцы за пояс.

Время замедлилось настолько, что он успевал рассмотреть каждую деталь. Маслянистый блеск ствола. Спиленные номера – матовые пятна на воронёной стали. Пыль на бетонном полу. Мотылька, который бился о лампу всё медленнее, будто уставал. Кадык молодого, который дёрнулся, когда Перейра поднял голову.

– Долго ещё? – спросил старший.

Голос был ровный, но Перейра услышал в нём ноту. Ту самую. Когда человек проверяет, можно ли нажать. Он поднял голову и посмотрел на старшего. Так, как смотрят, когда уже знают, что будет дальше, если будет сделано ещё одно движение. Секунда. Другая. Третья.

В голове пронеслось – если он сейчас вытащит руку, я убью его первым. Револьвер слева. Два выстрела в корпус. Потом уход влево, к стеллажу, револьвер справа – контроль третьего. Молодой не успеет, он слишком медленный.

Он видел это как картинку – траектории пуль, свои движения, их падающие тела. Видел так отчётливо, будто это уже случилось.

– Столько, сколько нужно, – сказал он.

Старший медленно кивнул. Жестом показал своим – стоять. Рука в кармане расслабилась, Перейра заметил это по тому, как опустился его локоть.

Перейра выдохнул. Страх никуда не делся. Он сидел под рёбрами, сжимал позвоночник, заставлял сердце биться быстрее.

Он проверил второй ящик. Датский «Мадсен» – ручной пулемёт. Проверил магазин, запасные магазины, пружину, затвор, спиленные номера. Третий ящик – два «Браунинга» M1910, обрез под двенадцатый, «Маузер» 98 с оптикой. В остальных – динамит в шашках, детонаторы в жестяных коробах, пороховые вышибные заряды, стальные заготовки для мин и минометов.

Он проверял не торопясь. Он знал, что если он начнёт спешить, они увидят его страх. А страх – это приглашение. Сделай он одно лишнее движение, один слишком быстрый жест – и они решат, что он боится их, а не обстоятельств.

Молодой не выдержал.

– Мы не договаривались, что ты будешь возиться как ювелир с лупой, – голос звонкий, срывается на высокие ноты. – Товар уже смотрели в Италии. Всё проверено. Деньги давай и забирай.

Перейра замер. Он стоял на корточках, держа в руках шашку динамита. Не двигался. Он знал, что если сейчас он сделает резкое движение – всё. Напряжение, которое висело в воздухе, порвётся, как струна. И тогда либо он, либо они. Третьего не дано.

В голове снова включилась замедленная съёмка. Молодой стоит в трёх метрах, пальцы на поясе, зрачки расширены. Старший – справа, рука под курткой, но всё ещё расслаблена. Третий у двери – вес на правой ноге, корпус чуть вперёд. Самый опасный.

Перейра медленно опустил шашку в ящик. Встал, так, чтобы не упускать из виду всех троих. Медленно. Каждое движение – как под водой. Он чувствовал, как пот стекает по спине, как мокрая ткань рубашки липнет к коже, как на поясе наливаются тяжестью револьверы. Повернулся к молодому.

Просто стоял и смотрел. И в этом взгляде было всё то, что он не мог сказать словами – я знаю, что ты боишься. Я боюсь не меньше. Но если ты дёрнешься, я убью тебя быстрее, чем ты успеешь понять, что произошло.

Молодой сделал шаг назад. Упёрся лопатками в стеллаж. Рука, которая была на поясе, безвольно повисла. Старший сказал что-то по-албански. Коротко, гортанно. Молодой побелел.

Перейра перевёл взгляд на старшего. Тот смотрел на него ровно, без вызова. Его рука опустилась – теперь она просто лежала на поясе, на виду. Не то чтобы старший испугался – просто понял, что этот будет стрелять первым, и счёт пойдёт на доли секунды. И он был уверен, что его люди не успеют.

– Парень не спал, нервничает немного, – сказал старший спокойно. – Ты заканчивай.

Перейра медленно достал из внутреннего кармана пачку крон. Положил на ящик.

– Пересчитай, – сказал он.

Старший взял деньги. Пересчитал, кивнул, спрятал.

– Всё верно.

– Загружайте, – сказал Перейра.

Он отошёл к стене. Встал так, чтобы видеть и ворота, и ящики, и албанцев. Страх никуда не делся. Он просто стал частью его, как дыхание, как сердцебиение. Он заставлял глаза видеть каждую деталь – как старший берётся за ящик, как молодой подхватывает с другой стороны, как третий подходит помочь, как скрипят доски, как они тяжело дышат, поднимая груз, как таскают ящики и складывают их в кузов грузовика – маленького кургузого Fiat 15 Ter с тентованным верхом.

Когда всё было загружено, старший подошёл к нему. Остановился в двух шагах. Руки на виду. В глазах у него была усталость и что-то похожее на облегчение.

– Всё, в расчете, – сказал старший.

Перейра молча кивнул. Старший смотрел на него. Секунду. Другую. Потом тоже кивнул. Развернулся, щёлкнул пальцами своим, и они ушли в темноту так же, как пришли.

Перейра стоял, не двигаясь, пока шаги не затихли. Потом он вышел. Ночь ударила в лицо сыростью и холодом. Ветер был резким, солёным, с запахом моря. Он пошёл к грузовику. Сел за руль и закрыл глаза. В темноте кабины он заставил себя дышать. Двойной вдох, медленный выдох. Если не дышать, руки начнут ходить ходуном, а это сейчас лишнее. Он сидел так минуту. Может, две. Может, пять. Время снова текло нормально, и это было непривычно – после замедленной съёмки склада обычная скорость казалась чужой.

Потом он завёл двигатель. Фары выхватили из темноты ржавые ворота, кусок бетонного забора, колючую проволоку. В круге света заметались мотыльки. Один ударился о лобовое стекло и остался лежать, распластав крылья. Перейра смотрел на него. Маленькое пятно на стекле. Мотылёк, который летел на свет, потому что не знал, что свет может убить. Он вспомнил Санта-Фе. Женщину со шлангом, воду на жёлтой плитке, апельсиновые деревья, жасмин. Тот момент, когда можно было остаться. Когда время остановилось и можно было не двигаться, не возвращаться, не делать ничего из того, что он сделал потом.

Он провёл рукой по лицу. Ладонь была мокрой. Выезжая на дорогу, он посмотрел в зеркало заднего вида. Склад исчез – растворился в темноте, погас, как будто его никогда не было. Остались только огни порта где-то далеко, красный маячок на мачте, цепочка жёлтых фонарей вдоль мола.

***

До вокзала он доехал за сорок минут. Туман над путями стоял густой стеной. Фонарные столбы торчали из него как мачты, жёлтые огни расплывались ореолами. Паровозный гудок донёсся со стороны вокзала – короткий, басовитый, два тона – и растворился, оставив после себя только глухое гудение в ушах.

Перейра свернул к пакгаузу номер четырнадцать. Здание выросло из тумана неожиданно – длинный барак из красного кирпича, высокие ворота с проржавевшими петлями, зарешеченные окна под самой крышей. Фонари перед входом ещё горели, но свет их казался бледным, ненужным – с востока уже наливалась полоса, от которой туман над путями розовел, набухал, а потом начинал медленно оседать, обнажая мокрую траву, ржавые рельсы, шпалы, залитые мазутом.

Он заглушил двигатель. Тишина ударила в уши так, что стало слышно, как капает вода с радиатора на бетон. Он вылез, тихо закрыл дверцу, как будто мог кого-нибудь разбудить. Прошёлся взглядом по забору, по воротам, по крыше пакгауза. Ничего. Только туман шевелился, перетекал между столбами, и где-то далеко, за путями, лаяла собака – глухо, словно во сне.

У ворот стояли двое. Перейра увидел их ещё издалека – фигуры в серых куртках, одна грузная, в картузе, вторая помоложе, в кепке, с цыганскими глазами, которые блестели в полутьме. Старший держался уверенно, даже нагловато – ноги на ширине плеч, руки в карманах, подбородок вверх. Молодой нервничал – переминался с ноги на ногу и курил.

Перейра подошёл к ним и встал так, чтобы видеть и ворота, и подъездную дорогу, и руки обоих. Остановился в трёх шагах, ближе подходить не стал.

– Как договаривались, – сказал старший. Голос у него был прокуренный, с хрипотцой. – Мы готовы.

Перейра кивнул. Молодой бросил окурок, затоптал его носком ботинка. Старший кивнул ему, тот открыл замок. Ворота разъехались в стороны, лязгнув цепями. Внутри пакгауза под потолком горела одинокая тусклая лампочка, и света от неё было ровно столько, чтобы разглядеть ящики, составленные у дальней стены. «Сельхозинвентарь». «Запчасти». «Стекло оконное». Крупные буквы, трафарет, казённая синяя краска.

Перейра прошёл к ящикам, опустился на корточки, проверил: распорки внутри, опилки. Всё так, как они договаривались три дня назад, когда он приезжал сюда и заплатил заранее.

Он вернулся к воротам. Железнодорожники уже стояли у грузовика, ждали. Перейра откинул борт. Первый ящик – тот, что с MG-08 – железнодорожники попробовали вытащить вдвоём. Крякнули, перевели дух. Старший снял картуз, вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Что у вас там такое? – буркнул он, разглядывая габариты ящика.

– Сенокосилка. Малогабаритная, – ответил Перейра.

Он подошёл, взялся за ручку с одной стороны, жестом показал молодому – берись с другой. Втроём дотащили ящик, переложили его в тот, что побольше, с надписью «Сельхозинвентарь». С остальными было проще. Когда всё было закончено, старший достал папиросу, прикурил от зажигалки, протянул пачку Перейре. Перейра взял одну, прикурил. Затянулся. Табак был крепкий, дешёвый. С минуту курили молча. Старший смотрел на ящики, на грузовик, потом перевёл взгляд на Перейру.

– Имели раньше дело с таким? С контрабандой? – спросил он, выпустив дым в потолок.

Перейра посмотрел на него.

– Да, приходилось.

Старший кивнул, больше ничего не спрашивал. Молодой подошёл ближе, сунул руки в карманы, раскачиваясь с пятки на носок. Разглядывал Перейру с тем особенным любопытством, с каким смотрят на людей, про которых знают, что те из другого теста.

– Это ведь вы три дня назад приезжали, договаривались, – сказал молодой.

– Да, было дело.

– А чего вы такой хмурый? – молодой усмехнулся, но без вызова, скорее просто для поддержание разговора. – У нас всё пучком. Груз отправим в лучшем виде, не впервой.

Он хлопнул Перейру по плечу. Перейра не ждал этого прикосновения. Тело среагировало раньше, чем голова – плечо дёрнулось назад, левая рука пошла вниз, к отсутствующей кобуре. Всё это заняло долю секунды. Молодой отдёрнул руку, шагнул назад, глаза у него округлились.

– Э, – сказал он, – вы чего, сеньор, я ж ничего...

Старший нахмурился, сдвинул картуз на затылок.

– Вы чего? – спросил он спокойно, без всякого напряжения. – Парень просто так, по-свойски.

Перейра смотрел на них. Молодой стоял с поднятыми руками – знак не сдачи, а недоумения. Старший смотрел на Перейру без страха. Обычные люди, которые просто хотели сделать работу и получить деньги. Он медленно выдохнул.

– Извините, – сказал он.

Старший покачал головой, но без злости.

– Нервы, – сказал он. – Бывает. Вы главное, поймите, мы люди простые, нам неприятности ни к чему.

Молодой опустил руки, но смотрел на Перейру уже по-другому, не с любопытством, а с осторожностью. Потом усмехнулся, но усмешка вышла натянутой.

– Я ж по-дружески, – сказал он. – Думал, все свои.

– Свои, – сказал Перейра.

Слова дались с трудом. Он понимал, что должен сейчас что-то добавить, улыбнуться, сделать шаг навстречу, чтобы сгладить. Но он знал, что если сейчас попытается улыбнуться – выйдет криво, страшно, и ещё больше их напугает.

Старший, видимо, что-то понял. Повернулся к молодому:

– Иди, проверь там всё, чтобы готово было.

Молодой кивнул и отошёл, но на Перейру покосился ещё раз – быстрым, настороженным взглядом. Старший закурил новую папиросу, протянул пачку Перейре. Перейра покачал головой.

– Вы это, – сказал старший, выпуская дым в сторону, – не загоняйтесь. Парень мой, он дурак, без спросу лезет. Но мы люди свои, мы понимаем. Человек с грузом, ночь не спал, нервы на пределе. Бывало и у нас такое. Не переживайте, никто вас тут не обидит.

Он хлопнул Перейру по плечу – медленно, внятно, чтобы тот видел руку заранее. Потом пошёл к ящикам, обернулся:

– Сейчас закрепим распорки, досыпем опилок, и готово.

Когда всё закончили, старший вытащил из-за пазухи ворох сложенных накладных. Бумаги были мятые, в масляных пятнах, но печати – свежие, красные, с гербом. Перейра взял, развернул, пробежал глазами: «Станция отправления – Триест-Товарная», «Станция назначения – Вена-Фрайенбрюнке», «Перецепка в Граце», «Вагон № 23», «Груз – сельскохозяйственный инвентарь, 1450 кг». Сложил, сунул во внутренний карман.

– Всё, – сказал старший. – Погрузка будет в восемь. Доедет в лучшем виде.

Перейра кивнул. Молодой, уже у ворот, обернулся, хотел что-то сказать, но старший толкнул его в бок, и они вышли. Перейра остался один. Подошёл к грузовику, забрался в кабину и завел мотор. Хозяин машины просил её оставить у рынка, недалеко от вокзала.

***

На площади у старого рынка было людно. Бабы с корзинами, мужики в фартуках, возчик на телеге, торговка яблоками, мальчишка с газетами. На углу он остановился, посмотрел в витрину мясной лавки – проверил, нет ли хвоста. Отражение показывало обычное утро – женщина с кошелкой, два человека с портфелями, дворняга, обнюхивающая тумбу. Никого.

Через два квартала он свернул в подворотню, достал из саквояжа другую шляпу, очки в круглой оправе. Встал у стены, выждал минуту. На привокзальной площади он купил газету, местную «Нойе Фрайе Прессе», свежую, пахнущую типографской краской. Зашёл в буфет. Там было пусто, только официантка в переднике протирала стойку да какой-то старик в углу пил чай, глядя в одну точку. Перейра сел у окна, лицом к залу. Спиной к стене. Так, чтобы видеть и дверь, и перрон за окном, и служебный вход.

Официантка подошла, спросила что он будет. Он заказал кофе и булочку. Она принесла быстро, поставила перед ним, улыбнулась. Перейра улыбнулся в ответ – коротко, уголками губ, ровно настолько, чтобы она не подумала, что он невежлив. Она ушла за стойку, и он сразу поймал себя на том, что держит её в поле зрения.

«Официантка, – сказал он себе. – Просто официантка».

Кофе был горьким. Он пил медленно, маленькими глотками, не прикасаясь к булочке. Газету развернул, но не читал – смотрел поверх листа на перрон, на часы над кассой, на дверь, на старика в углу. Старик допил чай, поставил стакан, вышел. Официантка подошла, убрала посуду, вернулась к стойке.

Часы показывали без четверти восемь. На перроне появились носильщики, потом пассажиры. Он поймал себя на том, что сортирует их по степени опасности и усмехнулся. Священник, женщина с ребёнком, носильщики с тележками.

Он допил кофе, оставил на столе монету, вышел.

В восемь подали состав. Паровоз подошёл медленно, выпуская клубы пара, которые смешивались с остатками тумана и таяли, не успев подняться. Перейра сел в пассажирский вагон третьего класса, саквояж поставил на верхнюю полку, устроился у окна. Напротив расположилась пожилая пара. Мужчина читал газету, крупные буквы, заголовки про Берлин, про Белград, про новые пошлины. Женщина дремала, прижавшись к его плечу, седые волосы выбились из-под шляпки.

Поезд тронулся, сначала дернулся, потом поплыл медленно, набирая ход. Вокзал поплыл назад – перрон, кассы, буфет, киоск с газированной водой. Потом потянулись склады, пакгаузы, ржавые заборы, штабеля шпал, будки стрелочников. Дальше начались поля. Солнце было слева, косыми лучами било в окно, и Перейра прищурился. На секунду ему показалось, что он едет в Санта-Фе.

Он закрыл глаза. Он думал, что справится. Думал, что будет спокойным настолько, чтобы не фиксировать взглядом чужие руки, не просчитывать траектории, не проверять каждую дверь и каждую тень. А оказалось, что нет.

Вагон качнуло на стрелке. Он открыл глаза. Женщина напротив пошевелилась во сне, вздохнула. Мужчина перевернул страницу. Поезд шёл на север, и внутри Перейры всё ещё звучала та медленная, вязкая тишина, которая включилась в ангаре. Он думал, она выключится, когда он выйдет оттуда. Но она не выключалась.