Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Глава 14. Усти-над-Лабем, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Городок Усти-над-Лабем, или Ауссиг, какего называли на немецкий манер, лежал в долине Эльбы, стиснутый с одной стороны крутыми лесистыми холмами, с другой – широкой лентой реки, по которой медленно ползли баржи с углем, лесом и химикатами. Воздух здесь всегда имел сладковатый металлический привкус с едва уловимой кислинкой, к которой местные жители давно привыкли. Они говорили: «Так пахнет работа», и шли в смену на «Ауссигер-ферайн», крупнейший химический завод во всей Австро-Венгерской империи.

Завод этот был старым, основательно вросшим в берег. Его корпуса тянулись от реки почти на два километра. Приземистые кирпичные здания с рядами зарешеченных окон, эстакады трубопроводов, газгольдеры, похожие на гигантские колокола, и бесконечные железнодорожные ветки, по которым составы подавали уголь и увозили готовую продукцию. «Ауссигер-ферайн» десятилетиями снабжал текстильные фабрики всей Австро-Венгрии жидким хлором, производил соляную кислоту, каустическую соду, а с недавних пор и фосген, тот самый бесцветный газ с запахом прелого сена, который при контакте с влагой в лёгких превращался в соляную кислоту. В красильной промышленности ему не было равных.

Ритм работы завода был отлажен, как ход хороших часов. Электролизные цеха получали рассол поваренной соли и гнали хлор. Часть хлора сжижали, а часть по трубам уходила в соседние корпуса, где в реакторах с активированным углём соединялась с окисью углерода, давая на выходе фосген. Его в жидком виде в железнодорожных цистернах отправляли заказчикам в Либерец, Брно и дальше на юг. Всё было предсказуемо, размеренно, учтено в бухгалтерских книгах и железнодорожных накладных.

До определённого момента. В 1913 году эта предсказуемость начала давать сбои. Аналитики французского Второго бюро, отслеживавшие промышленный потенциал Центральных держав, зафиксировали серию расхождений, которые по отдельности ничего не значили, но вместе складывались в тревожную картину. Французы знали, что искать, потому что сами активно разрабатывали химическое оружие. Электролизные мощности «Ауссигер-ферайн» работали с максимальной загрузкой, порой превышавшей прежние показатели на четверть. Однако объёмы отгрузки хлора внешним потребителям при этом упали почти вдвое. Хлор перестал покидать завод в прежних количествах. Он исчезал где-то внутри, не находя отражения в коммерческой документации.

Одновременно изменилась структура поставок сырья. Речные баржи, приходившие в порт Ауссига из Гамбурга, везли теперь не только обычный уголь, но и всё возрастающие объёмы активированного древесного угля – материала, который в промышленных количествах требовался исключительно как катализатор для синтеза фосгена. Следом выросло потребление кокса, который мог использоваться здесь только в газогенераторных установках, вырабатывавших окись углерода – второй необходимый компонент для той же химической реакции.

Два сырьевых потока, уголь и хлор, соединялись теперь в пропорциях, совершенно нетипичных для красильного производства. Расчёты показывали, что если бы весь производимый фосген шёл на выпуск красителей, рынок Богемии и соседних земель был затоварен на годы вперёд. Этого не наблюдалось. Следовательно, продукт накапливался.

Ещё одним штрихом стали кадровые перемещения. В гостиницах Ауссига, сначала в «Европе», затем и в более скромных пансионах, стали появляться инженеры-химики из Германии. Они представлялись сотрудниками Bayer и BASF, регулярно посещали завод и проводили там целые дни. Никаких официальных контрактов на консультационные услуги с немецкими фирмами «Ауссигер-ферайн» не афишировал. Тем не менее, присутствие этих людей было постоянным, а их квалификация слишком высокой для рутинного надзора за красильным производством.

Для аналитиков Второго бюро картина сложилась окончательно. «Ауссигер-ферайн» накапливал хлор и фосген в огромных объемах. Немецкие специалисты из Леверкузена и Людвигсхафена обеспечивали технологическое сопровождение процесса, отлаженного в Германии ещё с конца 1900-х годов. Газы накапливались на территории завода. Их объёмы, по скромным оценкам, уже исчислялись десятками, возможно сотнями тонн, и продолжали расти. Австро-Венгрия, формально связанная Гаагскими конвенциями, готовилась к химической войне.

Сведения эти попали в российский Генеральный штаб, где были проверены, обработаны и легли в папку с грифом «Особой важности». Завод в Усти-над-Лабем был внесён в список целей первой очереди на случай начала боевых действий.

***

Перейра ушёл с Франценсринг пешком, затерявшись в уличной толпе, которая в панике стремилась убраться подальше от рушащегося Парламента. По дороге он несколько раз менял одежду, оставленную в заранее подготовленных тайниках, и тщательно проверялся. Через час, убедившись в отсутствии слежки, он вошёл в подъезд неприметного дома в Леопольдштадте .

Квартира встретила его тишиной и пылью, нагретой утренним солнцем. Он задёрнул шторы, зажёг газовый рожок в ванной и встал перед зеркалом. Из мутного стекла на него глядел человек в твидовом пиджаке и кепке, с бородкой, усами и серыми глазами – человек, которого через час не должно было существовать.

Он работал спокойно и методично. Сначала – борода. Опасная бритва с мягким шорохом снимала волосы, обнажая кожу. Затем усы, он подстриг их коротко, изменил линию, сделал жёстче и прямее. Из жестяной коробки достал флакон с чёрной краской, резко пахнущей химией. Нанёс на волосы, брови, усы, выждал полчаса, сидя на табурете и ни о чём не думая. Потом смыл. Вода в раковине стала чёрной, потом серой, потом прозрачной.

Он вытер голову полотенцем, открыл маленький кожаный футляр. На бархатной подкладке лежали две тонкие стеклянные линзы с темно-карим оттенком. Он запрокинул голову, закапал раствор и привычным движением вставил линзы. Несколько раз моргнул.

Теперь очки. Простые, в стальной оправе, с обычными стёклами. Он надел их и посмотрел в зеркало. Загар уже начал сходить, и теперь, на фоне чёрных волос лицо казалось бледным, почти серым. Скулы заострились, морщины у глаз стали заметнее. Из зеркала смотрел сорокалетний мужчина с резкими чертами лица и пронзительным взглядом почти черных глаз за стёклами очков.

Эмиль Ковач. Чех из Праги. Коммерсант, занимающийся поставками пива.

Он оделся в костюм, висевший в шкафу. Тёмный, из добротного сукна, но не новый. Именно так одевается человек, который сам ездит договариваться о контрактах и считает каждую крону. Белая рубашка, целлулоидный воротничок, неброский галстук. В меру респектабельно, но скромно. Он проверил документы – паспорт, коммерческие бумаги, рекомендательное письмо от пражской оптовой сети. Всё было безупречно.

В 11:45 Перейра покинул квартиру. Он спустился по лестнице, вышел на улицу и поймал извозчика до Северо-Западного вокзала. На вокзале было как обычно многолюдно. Полиция еще не очухалась, документы проверяли только у подозрительных пассажиров, но на Ковача с его паспортом, билетом второго класса и респектабельным видом никто не обратил внимания. Он купил в киоске свежий номер «Богемии», пакет с бутербродами и бутылку минеральной воды, прошёл на перрон и занял своё место в вагоне.

В 12:40 скорый поезд Вена – Дрезден дал протяжный гудок, дёрнулся и плавно покатил вдоль перрона. За окном поплыли пригороды. Красные черепичные крыши, фабричные трубы, огороды, бельё на верёвках. Потом начались холмы Нижней Австрии, покрытые виноградниками. Молодая листва блестела на солнце, кое-где белели цветущие вишни. Поезд набирал ход, мерно стучали колёса на стыках, вагон покачивало.

Перейра сидел у окна, положив газету на колени, и смотрел на проплывающий мимо мир. В купе, кроме него, ехали ещё трое – пожилая дама с ридикюлем, молодой офицер в форме лейтенанта и толстый господин с портфелем, который почти сразу задремал, привалившись к стенке. Спутники быстро потеряли всякий интерес к Перейре. Чешский коммерсант в очках, читающий немецкую газету, что в нём может быть интересного?

Часа через два после отправления, когда за окном потянулись леса, Перейра сложил газету и отправился в вагон-ресторан. Там было пусто. Он занял столик у окна, заказал кофе и яблочный штрудель. Официант, усталый мужчина с зализанными бриолином волосами, принёс заказ быстро и без лишних слов. Перейра не торопясь ел, поглядывая в окно. За стеклом проплывали дубовые рощи, деревеньки с островерхими кирхами, поля. Солнце начинало клониться к западу, заливая вагон тёплым золотистым светом.

Он вернулся в купе. Офицер вышел в Иглау, его место занял молодой человек с саквояжем, явно студент. Пожилая дама дремала, толстый господин проснулся и теперь читал, по всей видимости, деловую бумагу, шевеля губами. Перейра снова развернул газету, но читать не стал. Он думал о том, что ждёт его в Усти-над-Лабем.

Поезд миновал Прагу, когда за окнами уже сгустились сумерки. Огни станции проплыли мимо, высветив на мгновение фигуры носильщиков и жандармов на перроне. Дальше железная дорога шла вдоль изгибов Эльбы, и местность приобрела более суровый вид. Поезд то и дело нырял в короткие тоннели, грохот колёс яростно отражался от каменных сводов. Перейра закрыл глаза, но не спал.

В 21:35 поезд, слегка запоздав, прибыл в Ауссиг. Перейра взял свой чемодан, попрощался кивком с попутчиками и вышел на перрон. Ночной воздух ударил в лицо – влажный, тяжёлый, с тем самым сладковато-металлическим привкусом, о котором он читал в донесениях. Химия. Фонари на перроне горели тускло, отбрасывая жёлтые круги на мокрую после недавнего дождя мостовую. Носильщики лениво переговаривались. Где-то протяжно взвыл заводской гудок на том берегу Эльбы, возвещая о смене на заводе.

Он прошёл через приземистое здание вокзала, построенное сорок лет назад, с облупившейся лепниной и деревянными скамьями, на которых дремали двое загулявших мастеровых. Полицейский проводил его сонным взглядом и отвернулся.

Привокзальная площадь была пуста. Булыжная мостовая блестела после дождя, в лужах отражались редкие фонари. Перейра постоял несколько секунд, вдыхая ночной воздух, затем размеренным шагом направился к Рыночной площади. Улицы городка были узкими, стиснутыми старыми домами с высокими фронтонами. Ни души.

Гостиница «У черного орла» стояла на углу Рыночной площади и узкого переулка. Трёхэтажное здание с облупившимся фасадом, на котором висела вывеска – орёл, сжимающий в когтях пивную кружку. Окна первого этажа были темны, только над входом горел газовый фонарь.

Перейра толкнул тяжёлую дубовую дверь и вошёл. За высокой конторкой, облокотившись на стойку, дремал пожилой портье с пышными седыми усами. При звуке шагов он встрепенулся, захлопал глазами и уставился на гостя.

– Добрый вечер, – произнёс Перейра с лёгким чешским акцентом, смягчая немецкие окончания. – У вас должен быть номер на имя Ковача. Эмиль Ковач, из Праги.

Портье зашелестел страницами регистрационной книги, водя по строчкам жёлтым от табака пальцем. Нашёл, кивнул.

– Да, господин Ковач. Номер двенадцать, второй этаж, окна на площадь. Телеграфировали из Праги, всё готово. Надолго к нам?

– Дня три, может, четыре. Как пойдут дела, – Перейра достал из внутреннего кармана бумажник, выложил несколько купюр. – Я здесь по коммерческим вопросам. Надо заключить контракт на поставку пива с местным пивоваренным заводом.

Портье оживился, усы его дрогнули в улыбке, обнажив жёлтые прокуренные зубы.

– А, пиво! Это дело хорошее. Наш завод, «Ауссигер брой», пиво варит отличное. Скажу вам без ложной скромности, не хуже пражского. Вот, распишитесь здесь. Номер двенадцать. Завтрак с семи до девяти, внизу, в общем зале. Ужин уже не подаём, уж извините, поздно.

– Ничего страшного, – Перейра расписался в книге размашистым, небрежным почерком, взял тяжёлый, латунный ключ с деревянной грушей брелка.

– Если что понадобится, звоните, – добавил портье и снова облокотился на стойку.

Перейра кивнул и поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Коридор был узким, устланным вытертой ковровой дорожкой. Газовые рожки на стенах давали тусклый жёлтый свет. Он нашёл дверь с латунной цифрой «12», отпер, вошёл и закрылся изнутри.

Номер был скромным, но чистым. Железная кровать с никелированными шарами на спинках, застеленная серым байковым одеялом. Платяной шкаф, умывальник с кувшином воды, письменный стол у окна. На столе – керосиновая лампа, пепельница и потрёпанный номер местной газеты двухдневной давности. Он задёрнул плотные шторы, зажёг лампу.

Чемодан разбирать он не стал. Только достал из него небольшой кожаный несессер, поставил на умывальник, и сел на край кровати. За окном было тихо. Он сидел минут тридцать, прислушиваясь к тишине, потом разделся, потушил лампу и лёг в постель. Сон пришёл быстро. Глубокий, без сновидений, сон человека, который точно знает, что будет делать завтра.

***

До обеда Перейра успел провернуть ровно столько, чтобы легенда обросла мясом. Визит к управляющему «Городской пивоварни Ауссига» занял час. Управляющий, тучный немец с багровыми прожилками на щеках, рассмотрев письмо от оптовой пражской сети, устроил экскурсию по бродильному цеху, показал подвалы с дубовыми бочками. Перейра задавал правильные вопросы – объёмы варки, сроки поставок, условия хранения. Кивал, записывал что-то в блокнот.

После пивоварни он направился на северо-западную окраину, к товарной станции Ауссиг-Северная. Путь занял примерно двадцать минут пешком по мощённым булыжником улицам. Товарная станция располагалась в том месте, где множество параллельных железнодорожных веток подходили к реке. Они тянулись с запада между холмов, и шли почти вплотную к заводской территории. Собственно, станция и завод делили между собой одну транспортную артерию – пути раздваивались, честь веток уходила к воротам «Ауссигер-ферайн», другая вела к пакгаузам и дальше, к речным причалам.

Здание управления станции было двухэтажным, с облупившейся жёлтой штукатуркой и вывеской над входом «Управление станции Ауссиг-Северная Императорско-королевских государственных железных дорог». Перейра толкнул тяжёлую дверь и вошёл.

Узкий коридор, крашенные масляной краской стены, деревянная лестница на второй этаж. Он поднялся, нашёл нужную дверь с медной табличкой «Генрих Фогель, Начальник станции», постучал и, услышав короткое «Да», вошёл.

Фогель сидел за широким столом, заваленным путевыми листами и накладными. Сухой, жилистый, с аккуратным седым ёжиком волос и стальным пенсне на переносице. Рукава сорочки были закатаны до локтей, на спинке стула висел форменный китель.

– Слушаю вас, – сказал он, не отрывая глаз от бумаг.

– Эмиль Ковач, коммерсант из Праги, – представился Перейра, подходя к столу. – Я занимаюсь оптовыми поставками пива. Подыскиваю местные сорта и складские площади для перевалки. Ваша станция подошла бы мне как нельзя лучше.

Фогель отложил перо, снял пенсне и посмотрел на посетителя. Взгляд у него был цепкий, оценивающий.

– Говорите пиво?

– Именно. «Шёнпризенер урброй», «Бржезняк» – отличные сорта, думаю, на них будет хороший спрос. Потом, у вас тут река, железная дорога, это очень удобно Я хотел бы знать, на каких условиях у вас можно арендовать пакгауз.

Начальник пожал плечами.

– Условия аренды – это вам надо обращаться в дирекцию, в Вену. Я только распоряжаюсь складами и слежу за порядком. Показать могу, если надо.

– Мне и хотелось бы посмотреть для начала. Оценить состояние помещений, площадь, удобство подъезда.

Фогель кивнул, но продолжал смотреть выжидающе. Перейра понял этот взгляд. Начальник станции человек занятой, у него десяток составов в сутки, вечная нехватка людей и вагонов, а тут какой-то приезжий с разговорами про пиво. Чтобы он оторвался от дел и выделил человека для сопровождения, нужен жест. Перейра знал что Фогель – заядлый курильщик, любит сигары. Он достал из внутреннего картонную пачку-пенал и положил на стол.

– Гаванские сигары для вас, господин Фогель. Недурные, скажу без ложной скромности. Примите в знак уважения за беспокойство, которое я вам доставляю.

Фогель раскрыл пенал. Внутри лежали четыре сигары. Начальник станции понюхал одну, одобрительно хмыкнул и убрал пачку в ящик стола.

– Франц вам всё покажет, – сказал он уже другим тоном. – Это мой помощник, парень толковый. На путях без него не ходите, под составы не лезьте. Третий пакгауз сейчас почти пустой.

– Спасибо большое, это меня вполне устроит.

Фогель поднялся, подошёл к двери и крикнул в коридор:

– Франц! Иди сюда. Проводи господина Ковача до пакгаузов. Покажи ему третий, он сейчас свободен.

Через минуту в кабинет вошёл молодой парень в форменной тужурке и фуражке, сдвинутой на затылок. Перейра попрощался с Фогелем и вышел вслед за Францем на улицу.

Они обогнули здание управления и подошли к шлагбауму. Будка дежурного, полосатый брус, за ним начинались пути и пакгаузы. Франц кивнул дежурному, тот поднял шлагбаум, и они вошли на территорию станции.

Франц шагал впереди, ловко перепрыгивая рельсы, и на ходу что-то рассказывал. Про то, сколько вагонов проходит через станцию в сутки, про трудности с углём, про новый паровоз, который недавно пригнали из Вены. Ковач слушал вполуха, кивал, изредка вставлял дежурные вопросы, а сам смотрел по сторонам. Шесть путей, из них два тупиковых у пакгаузов. Ещё четыре ветки уходили к воротам завода, там стояли двое в синей униформе заводской охраны, у каждого на поясе висела кобура. Дальше, за воротами, виднелись заводские корпуса, трубы, эстакады.

Пакгаузы стояли в ряд, четыре длинных кирпичных здания. Высокие арочные окна, железные ворота для подачи вагонов внутрь. Франц отпер боковую дверь третьего склада, и они вошли внутрь.

– Вот этот почти пустой, герр Ковач. Можете осмотреться. Я пока схожу к четвёртому, проверю. Вернусь минут через пятнадцать.

– Хорошо, – сказал Перейра.

Франц кивнул и ушёл. Его шаги простучали по деревянному настилу рампы и стихли.

Перейра остался один. Свет падал из окон под потолком, рассеиваясь в пыли, висящей в воздухе. Третий пакгауз действительно был почти пустым. Вдоль стен – несколько штабелей с ящиками, в углу бочки, упакованные в солому. Центральный проход свободен. Склад пересекали железнодорожные пути, уходящие через ворота на противоположную сторону. Перейра прошёл через весь склад, поднялся по металлической лестнице на узкую галерею, которая тянулась вдоль стены почти под самой крышей. Здесь были окна, и открывался вид на завод.

«Ауссигер-ферайн» отсюда был виден во всю свою двухкилометровую длину. Метрах в пятидесяти, за железнодорожными путями проходила заводская ограда. Высокая кирпичная стена, высотой в два с половиной метра. Поверху три ряда колючей проволоки на железных кронштейнах. За ней – сама территория завода. Электролизные цеха, длинные приземистые корпуса с рядами зарешеченных окон. От них к реке уходили эстакады трубопроводов на стальных опорах. Ближе к Эльбе стояли газгольдеры – три огромных колоколообразных резервуара из клёпаного железа, выкрашенных в тёмно-серый цвет. Левее, в глубине территории, располагались корпуса фосгенового производства. Трубы над ними были толще, вытяжные башни выше, и прямо сейчас из одной из башен поднимался едва заметный прозрачный дымок, мгновенно тающий в воздухе. Рядом с корпусами проходила железнодорожная эстакада. На ней стояли три цистерны и пять крытых вагонов.

Перейра достал из внутреннего кармана небольшой театральный бинокль в чёрном кожаном футляре. Он поднёс бинокль к глазам, подкрутил фокус. Картинка прыгнула, стала резкой и детальной.

Первое, что он искал, – площадки хранения. Он знал, что завод «Ауссигер-ферайн» держал основной запас жидкого хлора и фосгена не в стационарных газгольдерах, а в железнодорожных цистернах, сгруппированных на отдельных тупиковых ветках в тыловой части территории. Шестьдесят цистерн хлора, разбитые на шесть групп по десять. Отдельно, за земляным валом, – десять цистерн фосгена. Общий объем – восемьсот пятьдесят тонн сжиженного хлора и сто пятьдесят тонн сжиженного фосгена. Цифры, которые в отчётах выглядели сухо и отстранённо.

Теперь он увидел это своими глазами. Цистерны стояли там, где указывала схема, приложенная к плану, – в двухстах метрах от ограды, за полосой отчуждения, внутренней железнодорожной веткой и рядами заводских пакгаузов. Первая группа из десяти. Вторая. Третья. Четвёртая. Пятая. Шестая. Каждая группа – на отдельном тупике. В глаза бросалось, что цистерны стояли не с положенными разрывами, а почти вплотную торцами друг к другу. Расстояние между ёмкостями было явно меньше положенных десяти метров, и это было на руку. Детонация одной цистерны неизбежно накроет соседние мощной ударной волной. Резкий внешний удар мгновенно спровоцирует скачок внутреннего давления – сжиженный газ несжимаем, возникнет эффект гидроудара, который изнутри разнесет стальные стенки. Как только герметичность нарушится, жидкий хлор мгновенно вскипит, превращаясь в газ и окончательно разрывая корпуса соседних цистерн

Он перевёл бинокль левее. Там, за невысоким земляным валом стояла отдельная группа. Десять цистерн. Эти тоже теснились вплотную. Сто пятьдесят тонн фосгена.

Теперь – охрана. У ближней к ограде группы цистерн с хлором стоял деревянный грибок от дождя, под ним – стул. На нём сидел здоровый мужик в синей униформе заводской стражи. Огнестрельное оружие в этой зоне было запрещено, поэтому вооружен он был дубинкой. Человек читал газету, развернув её на всю ширину. За те полторы минуты, что Перейра наблюдал, он ни разу не поднял головы, не огляделся. Второй пост, у фосгеновой группы, выглядел ещё более сонным. Охранник, тоже с дубинкой, сидел, надвинув фуражку на глаза, и либо дремал, либо откровенно спал.

Между группами цистерн по центральной ветке рельсов не спеша двигался пеший патруль – двое в такой же синей униформе. Шли, о чём-то разговаривая, не озираясь по сторонам. Оружие – те же дубинки. Судя по неспешному шагу, маршрут обхода был им давно привычен и не вызывал ни малейшего беспокойства.

Перейра проводил патруль взглядом. Он знал, что идти им от ворот до конца площадок и обратно минут десять-двенадцать. Потом, будет пауза и снова круг. Обход раз в полчаса.

Он ещё раз обвёл взглядом всю картину. Снизу, от входа в склад, послышались шаги. Перейра неторопливо спустился с галереи, достал из портфеля блокнот и карандаш. Когда Франц вошёл, он стоял у штабеля ящиков и что-то записывал.

– Закончили, герр Ковач?

– Да, вполне.

– Я вас провожу до ворот.

Они вышли со склада. Франц запер дверь, и они двинулись обратно через пути к шлагбауму. Через пять минут Перейра уже шагал по улице в сторону Рыночной площади. Главное на сегодня было сделано.