Текст книги "И ад следовал за ним. 1914 (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Когда он закончил, министры не проронили ни слова. Берхтольд сидел, опустив глаза. Потиорек смотрел прямо перед собой. Билински нервно протирал пенсне. Первым заговорил Берхтольд:

– Ваше Высочество, это разрыв с Германией.

– Это ответ на предательство, граф. Германия уже разорвала союз с нами когда отказала в технической помощи, когда стянула войска к границе, когда начала сепаратные переговоры с Будапештом, когда спланировала мое убийство. Я лишь констатирую факт.

Потиорек подал голос:

– Ваше Высочество, как начальник Генерального штаба я обязан предупредить, что армия не готова к большой войне. У нас нет пороха.

– Сейчас немцы не нападут. У них в тылу Франция и Россия. Именно сейчас тот самый момент, когда мы можем говорить с Берлином на равных.

Билински добавил:

– Ваше Высочество, в случае разрыва с Берлином нас могут ожидать финансовые и экономические трудности.

– Я собрал вас не для дискуссии, – отрезал Франц Фердинанд. – Я собрал вас, чтобы известить о решении. Манифест будет опубликован завтра. Можете быть свободны.

Министры выходили молча. В дверях Билински обернулся, но промолчал. Берхтольд шёл, глядя прямо перед собой, не замечая ни адъютантов, жавшихся у стен, ни лакеев. Потиорек задержался на мгновение у выхода, бросил короткий взгляд на эрцгерцога, но ничего не сказал.

***

Штюргк примчался из Праги через четыре часа и сразу направился в Шёнбрунн. В малом кабинете императора уже собрались Берхтольд, Потиорек и Билински. Франц Иосиф сидел у камина, укрытый пледом, и смотрел на огонь. При появлении министров он не шелохнулся, лишь перевёл на них усталый взгляд.

Штюргк описал ситуацию. Рейхстаг, немецкие газеты, совещание у эрцгерцога, проект манифеста, отказ наследника слушать возражения. Он говорил сбивчиво, то и дело срываясь на высокие ноты. Потиорек стоял рядом, сумрачный, подтверждая каждое слово кивками.

– Ваше Величество, – закончил Штюргк, – только вы можете остановить его. Если манифест выйдет, мы останемся одни. Армия не готова. Умоляю вас, вмешайтесь.

Франц Иосиф долго молчал. Так долго, что Штюргк уже решил, что император его не услышал или не понял. Потом старый монарх пошевелился в кресле и заговорил. Голос его был тих, но в нём звучала странная, неожиданная твёрдость.

– Граф Штюргк, я правил этой империей шестьдесят шесть лет. Я праздновал победы и подписывал капитуляции. Я пережил своего сына, свою жену, своего брата. Я устал. Франц Фердинанд – наследник престола. Это он затеял всё это. Пусть сам и расхлёбывает то, что заварил.

– Но, Ваше Величество, манифест без вашей подписи это бунт!

Император едва заметно усмехнулся:

– Вы хотите, чтобы я публично унизил наследника престола перед лицом всей империи? Чтобы показать Берлину, Петербургу и Будапешту, что в Вене нет единой воли, что император и наследник грызутся, как собаки? Это разрушит империю быстрее, чем любой манифест. Я не стану ни останавливать Франца, ни помогать ему. Если он прав, он спасёт империю, и я первым признаю его правоту. Если ошибается, он погубит и себя, и нас. Но решать ему. Я своё уже отцарствовал. Ступайте, господа.

Министры вышли в состоянии, близком к отчаянию. Последняя инстанция, способная остановить сползание к пропасти, самоустранилась. Император, шестьдесят шесть лет державший империю в кулаке, теперь разжал пальцы, не из слабости, а из той особой фаталистической мудрости, которая приходит лишь в конце очень долгой жизни.

***

На следующее утро манифест вышел в экстренном выпуске «Винер Цайтунг». Австро-Венгрия уведомляла мир, что приостанавливает действие Тройственного союза в части, касающейся Германии, и оставляет за собой право искать иных путей обеспечения своей безопасности и территориальной целостности. Вена замерла. В министерствах, в кофейнях, в офицерских собраниях документ читали и перечитывали, не веря глазам. Никто не помнил, чтобы наследник престола издавал акт такой силы без подписи императора, без одобрения парламента, без венгерского контрассигнования.

В тот же день Франц Фердинанд вызвал Потиорека и отдал приказ – войскам в Тироле, Зальцбурге, Богемии, Моравии, Верхней Австрии и Австрийской Силезии занять оборонительные позиции вдоль германской границы. Возражения начальника Генерального штаба он оборвал. Затем последовал неофициальный зондаж – эмиссары направились в Париж и Петербург, чтобы дать понять Антанте, что Вена готова к диалогу на антинемецкой основе. Венгерскому премьеру фон Райежу ушло короткое, почти оскорбительное по тону послание с требованием прекратить любые контакты с Берлином и подтвердить лояльность короне.

Окружение наблюдало за наследником с растущим ужасом. В кулуарах Хофбурга, в министерских кабинетах, в генштабовских коридорах всё чаще звучало слово, которое ещё месяц назад никто не решился бы произнести вслух – паранойя. Эрцгерцог, ещё недавно казавшийся самым здравомыслящим из Габсбургов, теперь видел немецких агентов повсюду и, казалось, искренне верил, что империя способна в одиночку противостоять Германии.

Империя Габсбургов, ещё месяц назад бывшая верным союзником Берлина, теперь рвала последние нити, связывавшие её с Германией.

Глава 24. Вена, Берлин, Санкт-Петербург, Париж, Лондон, Белград, май 1914 года

Солнце над Веной в то утро взошло щедрое, почти летнее, и каштаны на Альзергрунд стояли в полном цвету. Деревья, словно розовые и белые свечи тянулись к небу, влажные после ночного дождя. Отто Вайс вышел из дому в шестом часу и на минуту задержался на крыльце, подставив лицо свету. Воздух был тёплый, густой, настоянный на мокрой листве, и в другое время он бы просто постоял так, радуясь тишине. Но сегодня тишина эта была не мирной, а какой-то слишком уж звонкой.

У киоска возле Фолькстеатра толпились люди. Покупали газеты, отходили, разворачивали страницы, и по тому, как они замирали не дойдя до тротуара, Вайс понял – случилось то, чего все ждали и боялись одновременно.

Он взял свою пачку газет – «Рейхспост», «Нойе Фрайе Прессе», «Арбайтер Цайтунг» и, не разворачивая, зашагал в редакцию. По Рингштрассе катили трамваи, звенели на поворотах, извозчики нахлёстывали лошадей, и весь этот утренний шум звучал теперь как-то особенно громко, словно город пытался заглушить сам себя.

В редакции «Фремденблатт» было ещё пусто. Вайс поднялся по лестнице, зажёг лампу, бросил пиджак на стул и сел. На столе стояла вчерашняя кружка. Он отхлебнул холодный кофе, поморщился и развернул «Нойе Фрайе Прессе».

Газета вышла с тяжёлой, почти траурной полосой. Без иллюстраций, без своих обычных язвительных подзаголовков. Только телеграмма из Будапешта, набранная крупным шрифтом, и короткий заголовок над ней: «Правительство Венгрии заявляет о самостоятельности решений».

«Будапешт. Сегодня ночью Совет министров Королевства Венгрия под председательством господина фон Райежа постановил, что все распоряжения, изданные в Вене после десятого мая, не имеют законной силы на территории земель Венгерской Короны без отдельного утверждения Парламентом Королевства. Командующему Королевским венгерским гонведом направлено предписание руководствоваться исключительно приказами военного министра Королевства. По заявлению господина фон Райежа, Венгрия остаётся верной Его Величеству императору и королю, но не может допустить узурпации своих конституционных прав».

Вайс перечитал последнюю фразу и усмехнулся. «Узурпация». Венгры выводили армию из подчинения Генштабу, а обставляли это как урок международного права. Он представил себе господина фон Райежа, флегматичного, сухого, в безупречном сюртуке, диктующего эти строки секретарю с тем же выражением лица, с каким разводящиеся супруги подписывают протокол о разделе имущества. И эта холодная, почти юридическая манера разрывать империю на части была в своём роде великолепна.

Он отложил «Нойе Фрайе Прессе» и взялся за «Рейхспост». Эта газета никогда не стеснялась громких слов, и сегодняшний номер превзошёл все ожидания. Заголовок кричал на половину полосы: «МАДЬЯРСКИЙ САБОТАЖ. НЕМЦЫ БОГЕМИИ БЕРУТСЯ ЗА ОРУЖИЕ». Передовица за подписью «Германикус» была выдержанна в интонациях человека, который долго о чем-то предупреждал и теперь, к его ужасу, предсказания сбылись. Начиналась она так:

«То, о чём мы предупреждали годами, свершилось. Мадьярская олигархия, десятилетиями высасывавшая соки из имперской казны, нанесла удар в спину Монархии в час её смертельной опасности. Пока верные короне полки несут службу на границах, пока офицеры жандармерии пытаются удержать порядок в Праге и Брно, господа в Будапеште делят шкуру ещё живого зверя. Они говорят о верности Его Величеству, и в ту же минуту выводят гонвед из подчинения Генеральному штабу. Это не мятеж? Тогда что же это? Мы требуем от правительства Его Величества немедленного и недвусмысленного ответа. Слова здесь уже бесполезны.»

Далее «Германикус» переходил к Богемии, и тон его становился ещё горячее. Чешские организации – «Чешский национальный союз», «Сокол» и другие вывели людей на улицы с требованием автономии и создания национальных вооружённых формирований. В ответ немецкие общины Праги, Брно и Пльзеня объявили о формировании отрядов самообороны. Газета поместила текст манифеста «Немецкого союза Богемии», принятого минувшей ночью:

«Поскольку имперские власти не обеспечивают безопасность немецкого населения, мы вынуждены взять её в свои руки. Каждый немец, способный носить оружие, обязан вступить в отряды самообороны. Мы не ищем конфликта, но не отступим перед угрозой. Наше дело правое».

«Рейхспост» комментировала это с очевидным одобрением и, не называя вещи своими именами, давала понять, на чью поддержку рассчитывают немецкие отряды. Берлин в тексте не упоминался ни разу, но читатель, умеющий читать между строк, понимал всё.

Ниже шли телеграфные сводки. Вайс читал их и перед его глазами вставала картина, яркая до жути.

Прага. Ночью на Вацлавской площади и в районе Высочан произошли ожесточённые столкновения между чешскими манифестантами и отрядами немецкой самообороны. Полиция оцепила площадь, но в столкновения не вмешивалась. Есть убитые и раненые, точное число уточняется. Разгромлены редакция чешской газеты «Народни листы» и несколько немецких магазинов на Пршикопе. На улицах баррикады из перевёрнутых трамвайных вагонов, между ними битое стекло и лужи, отсвечивающие алым в утреннем свете.

Брно. Чешские манифестанты заняли ратушу на Большой площади. Над зданием поднято красное знамя с белым львом. Жандармы оцепили центр, но активных действий не предпринимают. На вокзале неизвестными повреждены пути и стрелки, движение поездов остановлено полностью. По неподтверждённым данным, чешские железнодорожники демонтировали рельсы на перегоне к северу от города, чтобы исключить переброску войск. Говорят о диверсии на телеграфе, связь с Веной работает с перебоями.

Пльзень. Вооружённые отряды местных немцев выдвинулись к заводам «Шкода», намереваясь взять их под охрану. Дирекция завода отказала им в доступе, ворота заперты, вызвана полиция. В ответ чешские рабочие, а их на «Шкоде» большинство, объявили забастовку и потребовали выдать им оружие для защиты от немцев. Завод стоит. Литейные цеха, прессовые мастерские, сборочные линии – всё молчит. Комендант гарнизона телеграфирует в Вену одно и то же: «Положение угрожающее».

Вайс откинулся на спинку стула. Он представил себе эту картину – солнечный майский день над Пльзенем, каштаны в цвету, а посреди города мёртвый завод, и две толпы у его ворот, разделённые цепью полицейских. Немцы с револьверами, чехи с голыми руками. И тишина. Он вдруг подумал, что это и есть главный звук рушащейся империи. Не грохот взрывов, а тишина остановившихся цехов. И улыбнулся краем рта, горько, почти весело. Потому что абсурд происходящего достиг той точки, за которой оставалось только смеяться.

Он взял третий номер – «Арбайтер Цайтунг». Социал-демократическая газета смотрела на события с иной колокольни, и перо у её авторов было не менее острым, чем у «Германикуса». Заголовок гласил: «КРОВЬ РАБОЧИХ НА УЛИЦАХ ПРАГИ. БУРЖУАЗНЫЕ НАЦИОНАЛИСТЫ РВУТ БОГЕМИЮ НА ЧАСТИ». Передовица начиналась так:

«Пока чешские депутаты произносят речи об автономии, пока немецкие отряды самообороны маршируют с револьверами, рабочие семьи теряют кормильцев. Мы не станем выбирать между чешским и немецким национализмом. Оба они дети одной буржуазной утробы. Оба ведут к одному – залить улицы кровью простых людей, пока господа в сюртуках делят портфели и концессии.

Сегодня ночью в Праге погибли двое рабочих. Их имена нам известны. Карел Новотный, литейщик с завода «Шкода», отец троих детей, и Йозеф Шварц, слесарь из Либена. Оба чехи. Оба пролетарии. Завтра погибнут немцы. Все они – пешки в игре, где ставка – власть, а плата – их жизни. Мы призываем рабочих всех национальностей остановить братоубийственную бойню. Враг не тот, кто говорит на другом языке. Враг тот, кто наживается на общей крови».

Далее шёл короткий, но хлёсткий комментарий о ситуации в Пльзене. Автор ядовито замечал, что господа из дирекции «Шкоды», ещё вчера наживавшиеся на военных заказах, сегодня прячутся за полицейскими кордонами, а рабочие, и чехи, и немцы, остаются один на один против друг друга. «Кому выгоден этот хаос? – спрашивала газета. – Уж точно не тем, кто стоит сейчас у заводских ворот без работы и без хлеба».

Вайс сложил газету. Три голоса. Три версии правды. И ни одна не была полной. Он придвинул к себе чистый лист и начал писать заметку для завтрашнего «Фремденблатт». Сухо, без эмоций, без воззваний, так, как требовал редактор. Он на минуту отложил перо и выглянул в окно. Над Веной сияло майское солнце, заливая Рингштрассе ровным золотым светом. Трамваи бежали по расписанию, платаны зеленели, дамы в светлых платьях выходили из кондитерских. Город жил, и в этом была своя, особая ирония. Империя трещала по швам, а каштаны всё так же цвели, и солнце всё так же грело. И от этого контраста было почти весело.

Вайс закурил, выпустил дым в распахнутую форточку и подумал, что завтрашний номер, может быть, уже никто не прочитает. Потому что завтра может не оказаться ни почты, ни читателей, ни самой газеты. Но пока она была. И он вернулся к работе.

***

В Берлине, в Большом Генеральном штабе, в здании на Кёнигсплац совещание началось в девять вечера и затянулось далеко за полночь. Окна кабинета начальника Генерального штаба выходили на площадь, и в иной вечер генерал-полковник фон Мольтке-младший наверняка позволил бы себе несколько минут передышки, глядя на освещённую колонну Победы и огни проезжающих экипажей. Но не сегодня. Сегодня он сидел во главе длинного стола, прямой и бледный, и перед ним лежала карта, на которой цветные линии границ больше не означали ничего из того, что они означали ещё месяц назад.

Присутствовали не все, только те, без кого решение не принималось. Статс-секретарь по иностранным делам фон Ягов сидел напротив Мольтке и нервно вертел в пальцах остывшую сигару. Генерал-лейтенант Фалькенхайн, военный министр, занял место у торца стола, положив перед собой тонкую папку с последними сводками из Саксонии и Баварии. Заместитель Мольтке, генерал-квартирмейстер фон Вальдерзее, стоял у карты с указкой. Чуть поодаль расположился получивший внеочередное звание полковник Николаи, начальник Абтейлунг IIIb, с непроницаемым лицом человека, который знает больше, чем может произносить вслух.

– Господа, – начал Мольтке без предисловий, – я собрал вас, потому что времени на обычные процедуры больше нет. То, что мы считали маловероятным два дня назад, сегодня стало реальностью. Австро-Венгрия выходит из Тройственного союза. Это означает, что в случае конфликта с Россией и Францией у нас в тылу окажется не союзник, а нейтральное государство. В лучшем случае. В худшем – откровенно враждебное.

Ягов отложил сигару и подал голос первым.

– От себя добавлю, что эмиссары Франца Фердинанда уже появились в Париже и Петербурге. Пока они говорят о «диалоге», но язык дипломатии прозрачен. Через месяц Вена может оказаться в лагере Антанты. И тогда мы получим австрийские корпуса на нашем южном фланге – от Богемии до Тироля. А это, господа, хуже, чем потеря союзника. Это появление нового противника.

Вальдерзее провёл указкой по карте.

– Позволю себе напомнить расклад. Если Вена переходит на сторону Антанты, русская армия в Галиции получает готовый коридор для наступления на Силезию через Моравские Ворота, прямым ходом на Бреслау. Одновременно французская армия, усиленная австрийскими дивизиями из Тироля и Зальцбурга, давит на Баварию с юга. Наш западный фронт оказывается атакован с двух направлений. Это стратегическая катастрофа. Времени на развёртывание нет. Мобилизация в России закончится через три недели, во Франции – через две. Если мы ничего не предпримем сейчас, осенью мы будем воевать на три фронта. Кроме того, мы не можем допустить, чтобы промышленный потенциал Богемии достался врагу.

В кабинете стояла тишина. Мольтке обвёл взглядом собравшихся.

– Что с Богемией?

Николаи откашлялся.

– По донесениям из Праги, Брно и Пльзеня, немецкое население фактически взялось за оружие. Отряды самообороны сформированы. Чешские организации отвечают тем же. Полиция и жандармерия бездействуют, то ли не могут, то ли не хотят вмешиваться. Заводы «Шкода» остановлены. Железнодорожное сообщение между северными районами и Веной прервано. Мы получаем от немецких общин прямые просьбы о вмешательстве. Не о посредничестве, именно о вмешательстве.

Фалькенхайн раскрыл папку.

– У меня сводка из Дрездена. В северной Богемии, в Румбурге, Варнсдорфе, Либереце немецкое население составляет абсолютное большинство. Там уже сформированы местные комитеты, которые отказываются подчиняться Праге. Они готовы принять наши войска хоть завтра. Если мы войдём под предлогом защиты немецкого населения и охраны промышленных объектов, нас встретят как освободителей.

Ягов поднял бровь.

– Вы предлагаете вторжение на территорию формально нейтрального государства?

– Я предлагаю действовать в рамках, которые международное право признаёт допустимыми, – жёстко ответил Фалькенхайн, – Защита мирного населения. Восстановление порядка в регионе, где местная власть не справляется. Мы действуем не против Австро-Венгрии как таковой. Мы действуем в вакууме власти, который образовался в Богемии. И если мы не займём этот вакуум сегодня, завтра его займут чешские радикалы, или, хуже того, русские эмиссары.

Мольтке поднялся, подошёл к карте и долго стоял молча, разглядывая голубую линию границы между Саксонией и Богемией.

– Сколько нам потребуется времени, чтобы занять ключевые точки в северной Чехии?

– Тридцать шесть часов, – ответил Вальдерзее. – Первый эшелон уже на границе у Бад-Шандау. Ещё два разгружаются в Гёрлице и Хемнице. Передовые части могут перейти границу завтра на рассвете. Основные силы – к вечеру. Ключевые узлы обозначены – Либерец, Усти-над-Лабем, Теплице, Карлсбад. Железнодорожная линия Дрезден – Прага через перевал Шёбер. Если мы захватим её к исходу вторых суток, дальнейшее продвижение на юг – вопрос темпа, а не усилий.

– А Венгрия? – спросил Мольтке, не оборачиваясь.

Ягов заговорил, словно ждал этого вопроса:

– Фон Райеж уже дал понять через наши каналы, что венгерское правительство не окажет сопротивления германским войскам, если те войдут в Цислейтанию. Более того, Будапешт готов заключить с нами отдельное соглашение. Венгры хотят закрепить свой суверенитет и заинтересованы в скорейшей стабилизации ситуации. Они понимают, что без нашей поддержки им не удержать ни армию, ни территорию. Премьер ждёт нашего ответа в Будапеште. По нашим сведениям, он готов подписать договор о взаимном нейтралитете и военном сотрудничестве в течение суток.

– Цена?

– Признание самостоятельности Венгерского королевства, военные гарантии на случай конфликта с Сербией и Румынией, свобода рук в сербском и хорватском вопросах в Воеводине. И главное – что мы не будем настаивать на сохранении единой имперской конструкции. Они хотят быть отдельно. По сути, мы соглашаемся на то, что уже произошло.

Фалькенхайн коротко усмехнулся.

– То есть венгры продают нам Транслейтанию за гарантии собственной безопасности. Дешёво.

– Дешёво, но не бесплатно, – возразил Ягов. – Мы покупаем тыл. Пока Венгрия нейтральна и лояльна нам, наш юго-восточный фланг прикрыт. А это стоит гораздо больше, чем все заводы «Шкода», вместе взятые.

Мольтке вернулся к столу и сел.

– Итак. Мы вводим войска в северную Богемию под предлогом защиты немецкого населения и охраны промышленных объектов. Одновременно подписываем соглашение с Будапештом. Австрийская армия?

Вальдерзее развёл руками.

– По данным разведки, командование в Вене отдало приказ не вступать в боевое соприкосновение с нашими частями. Австрийские гарнизоны в северной Богемии получили распоряжение отходить к югу, не открывая огня. Потиорек понимает, что его армия не готова к войне на два фронта – против нас и против сербов с русскими. И потом, в Вене ещё надеются на дипломатическое решение. Они не хотят воевать с нами, они хотят нас устыдить.

– Что ж, – медленно произнёс Мольтке, – подарим им такую возможность. Позже. После того, как стабилизируем обстановку.

Он обвёл взглядом собравшихся. Голос его, когда он заговорил вновь, звучал уверенно, в нём больше не было сомнений.

– Господа. Мы переходим границу завтра на рассвете. Генерал-квартирмейстер, немедленно передайте приказ командующему Восьмой армией – начать выдвижение на Либерец и Усти. Третья армия входит в Богемию через Саксонию и занимает Карлсбад и Пльзень. Первая армия – в резерве, в готовности поддержать наступление в случае сопротивления. Полковник Николаи обеспечивает связь с местными немецкими комитетами. Статс-секретарь Ягов – к утру я хочу иметь проект договора с венгерским правительством. Если Будапешт готов подписать его через сутки – прекрасно. Через двое – уже поздно.

Совещание окончилось в два часа ночи. Офицеры расходились молча, каждый унося с собой папку с приказами. За окнами на Кёнигсплац было тихо, и никто из прохожих не знал, что в этом здании только что приняли решение, которое перекраивало карту Европы.

***

К рассвету передовые части саксонских полков перешли мост через Эльбу у Бад-Шандау и двинулись на юг. В Либереце немецкие отряды самообороны, ещё вчера бывшие просто горожанами с охотничьими ружьями, вышли встречать регулярные войска. На станции Усти-над-Лабем германские сапёры уже проверяли пути, а комендант местного гарнизона, австрийский майор, молча подписал протокол о передаче станции под германский контроль.

В Будапеште премьер-министр фон Райеж, получив германские гарантии, собрал Совет министров и объявил, что Королевство Венгрия более не считает себя связанным решениями Вены и вступает в прямые переговоры с Германией об обеспечении собственной безопасности и территориальной целостности. Парламент поддержал его большинством голосов. Венгерский гонвед начал занимать позиции вдоль демаркационной линии с австрийской половиной империи. Без единого выстрела, но с той холодной решимостью, которая говорила яснее всяких выстрелов.

Австрийские гарнизоны в северной Богемии отходили. Солдаты шли на юг по пыльным майским дорогам, под цветущими каштанами, и над колоннами курилась лёгкая пыль. Офицеры молчали. Приказа стрелять не поступало, и в этом молчании было больше горечи, чем в любом сражении.

***

В Александровском дворце совещание началось в десять утра, на следующий день после того как германские войска пересекли границы Австро-Венгрии. Царь сидел во главе стола бледный, с покрасневшими глазами. Он не спал почти сутки с тех пор, как телеграф принес первые известия. Министр иностранных дел Сазонов стоял у карты и говорил ровным, хорошо поставленным голосом, но пальцы его, сжимавшие указку, побелели.

– Ваше Величество, господа. Германская армия перешла границу Богемии вчера на рассвете. Передовые части заняли Либерец и Усти-над-Лабем. По имеющимся данным, наступление развивается по трём направлениям – на Прагу, на Пльзень и на Карлсбад. Австрийские гарнизоны отходят без боя. Сопротивления немцам никто не оказывает.

Он сделал паузу и обвёл взглядом собравшихся.

– Одновременно Берлин заключил сепаратное соглашение с Будапештом. Венгрия выходит из состава империи и переходит под германский протекторат. Таким образом, в центре Европы возникает новая реальность – германо-венгерский блок, контролирующий территорию от Рейна до Карпат. Австро-Венгрия как субъект международного права фактически прекратила существование. И мы стоим перед фактом, либо мы действуем сейчас, либо через месяц германское доминирование в Европе станет абсолютным. Раньше Берлин был вынужден оглядываться на Вену и мириться с её капризами. Теперь этот тормоз сорван. Получив прямой контроль над Венгрией и Богемией, кайзер фактически выходит к нашим южным границам. Кроме того, прямой путь на Стамбул для Германии делает наши черноморские проливы их внутренним каналом. Мы окажемся в запертой комнате, ключ от которой будет в кармане у Вильгельма. Либо мы ударим теперь, либо мы навсегда превращаемся в вассала, который будет испрашивать у Берлина разрешения на каждый проданный пуд хлеба .

Военный министр Сухомлинов, грузный, с одышкой, но с живыми, цепкими глазами, подал голос:

– Мобилизация займёт восемнадцать суток. Если мы медлим, мы теряем темп. Немцы уже развернули Восьмую армию. Ещё неделя, и они будут в Праге. Потом – Острава, Моравские Ворота, прямой путь на Краков. Мы должны объявить частичную мобилизацию немедленно.

– Частичную? – переспросил великий князь Николай Николаевич. – Вы всерьёз полагаете, что Берлин ограничится Богемией? Когда они покончат с остатками Австрии, они повернут на восток. И тогда частичной мобилизации будет мало. Нужна всеобщая. И нужна сейчас.

Сазонов кивнул.

– Я подготовил ноту. Если позволите, Ваше Величество.

Царь коротко кивнул. Сазонов развернул лист и прочитал вслух:

– «Правительство Его Императорского Величества не может оставаться безучастным к судьбе славянского населения Богемии и Моравии, оказавшегося перед лицом германской оккупации. Под предлогом защиты немецких общин Берлин осуществляет неприкрытую аннексию территорий, принадлежащих государству, с которым Российская Империя связана традиционными узами дружбы и династического родства. В этих обстоятельствах Россия вынуждена принять меры для защиты своих интересов и интересов братских славянских народов. С сего дня объявляется всеобщая мобилизация вооружённых сил Российской Империи».

Несколько секунд в зале стояла тишина. Потом заговорил царь. Голос его звучал глухо, но спокойно.

– Хорошо. Я подпишу указ. Делайте, что должно, господа. И да поможет нам Бог.

***

Телеграмма из Санкт-Петербурга пришла в Париж в три часа пополудни. Президент Пуанкаре прочитал её дважды, потом передал премьер-министру Вивиани, сидевшему напротив. Тот пробежал текст глазами и молча вернул.

– Они объявили мобилизацию, – произнёс Пуанкаре. – Это означает, что Берлин ответит тем же в течение суток. Война России с Германией начнётся раньше, чем мы рассчитывали. И начнётся она без Австрии. Точнее, с остатками Австрии-Венгрии на нашей стороне.

Вивиани покачал головой.

– Ирония судьбы. Два месяца назад мы считали Вену главной угрозой миру. Теперь Франц Фердинанд наш фактический союзник, а германские войска маршируют по Богемии. Если мы не поддержим русских сейчас, союз рухнет. И тогда мы останемся одни.

– Мы поддержим, – коротко ответил Пуанкаре. – Франция выполнит свои союзнические обязательства. Объявляйте мобилизацию. И передайте в Берлин, что любые враждебные действия против России будут рассматриваться как враждебные действия против Французской Республики. Casus foederis.

***

Сэр Эдвард Грей, министр иностранных дел Его Величества, стоял у окна кабинета и смотрел на серую гладь Сент-Джеймсского парка. Перед ним лежали две телеграммы. Одна из Петербурга – о мобилизации. Вторая из Берлина – уведомление о вводе войск в Богемию «для защиты немецкого населения».

В кабинет вошёл премьер-министр Асквит.

– Германия предлагает нам нейтралитет, – произнёс Грей, не оборачиваясь. – В обмен на невмешательство в чешские дела.

– И что вы ответили?

– Я ещё не ответил. Но думаю, что нет.

Асквит сел в кресло и закурил.

– Объясните.

Грей повернулся к нему.

– Если мы позволим Германии безнаказанно оккупировать Богемию, завтра она займёт Австрию, послезавтра Венгрию, а через месяц будет контролировать всю Центральную Европу. Континент превратится в германский протекторат, а мы останемся на острове, отрезанные от всего. Это конец британской дипломатии. Конец британского влияния.

Асквит внимательно посмотрел на него.

– Вы предлагаете воевать?

– Я предлагаю не уступать. Мы связаны с Францией договором. Мы связаны с Россией пониманием. И мы не можем допустить, чтобы Германия единолично перекраивала карту Европы. Я отправлю ноту в Берлин сегодня же. Если германские войска не покинут Богемию в течение двадцати четырёх часов, Великобритания будет считать себя в состоянии войны с Германией.

Асквит затянулся, выпустил дым и кивнул.

– Хорошо. Действуйте. И да пребудет с нами Господь.

***

Сербский Генеральный штаб получил известие о всеобщей мобилизации в России вечером. Воевода Путник, седой, сухощавый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, собрал офицеров в старом здании на улице Кнеза Милоша. Карта Балкан лежала перед ним.

– Господа. Россия вступает в войну. Франция вступает в войну. Британия вступает в войну. Венгрия, в которой две трети территории это бывшие сербские земли, предала Вену и перешла на сторону Берлина. Это значит, что мы получаем уникальную возможность вернуть то, что принадлежит нам по праву. Сербская армия переходит границу Австро-Венгрии. Мы наступаем на Воеводину. С нами Бог и Россия. С нами все южные славяне, которые только и ждут нашего прихода.

Офицеры поднялись молча. Приказы уже были готовы. На рассвете сербские передовые части перешли Дунай.

***

Франц Фердинанд стоял у окна малого кабинета и смотрел на пустой внутренний двор. За дверью ждали адъютанты, министры, курьеры с телеграммами, но он не спешил их звать. На столе лежали три документа – германский ультиматум с требованием признать оккупацию Богемии и отвести войска, венгерская декларация о выходе из состава империи и нота русского посла с предложением военного союза и защиты.

– Они предлагают нам союз, – произнёс он, не оборачиваясь.

Потиорек, стоявший у двери, ответил не сразу.