Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Глава 11

Кажется, лучше бы здесь остался доктор с его ланцетом. Кровопускание прикончило бы меня быстро, а лицо Андрея выражало слишком явственное желание убивать меня медленно.

Только за что?

– Ты. Не. Бредишь.

Я кивнула. Он шагнул ближе.

– Бред не рождает знания о химии. Горячка не рассказывает о Фарадее.

Неужели он так взбеленился только потому, что жена оказалась образованной? Не первый мужчина в моей жизни, которого это раздражает.

Нет, сейчас дело в чем-то другом.

– И ты не одержимая. Бесы не знают о поташе и электричестве – в аду вряд ли провели телеграфные провода.

Наверное, надо было улыбнуться в ответ на шутку. Не получилось. Потому что его улыбка не коснувшись глаз, превратилась в оскал. Он склонился надо мной, опираясь на ручки кресла. Слишком близко, так что его бешеный взгляд заслонил все.

– Ты – чудовище.

Да что я сделала-то? Весь сегодняшний день я дальше уборной от кровати не отходила. Однако в его голосе было столько убежденности, будто он поставил на место последнюю деталь пазла.

– Два года, Анна. Два года твоих бесконечных капризов, жеманства и истерик. Зачем? Ради чего был этот спектакль?

И что, спрашивается, ему сказать? Что я не виновата в том, что у губернатора хватило духа наводить мосты под пушечными ядрами – или чем там занимаются военные инженеры, – но не хватило пороху выдержать женские истерики? Которые к тому же закатывала не я!

– Я не понимаю, о чем ты…

– Когда я попросил тебя вести учетные книги нашего хозяйства, ты швырнула их на пол при прислуге. Топтала ногами. Кричала, что от чисел у тебя мигрень.

Я помнила. К сожалению.

– Мне было сложно разобраться.

– Хлорид натрия. Карбонат калия. Кислотно-щелочное равновесие. – Он загибал пальцы. – Женщине, которая оперирует такими терминами, сложно разобраться в учетных книгах?

Вообще-то – да. У меня получилось далеко не сразу.

– Когда я заговорил про телеграф, ты зевнула. «Какая скука, Андрей!» Помнишь?

Я молчала. Отпираться было бессмысленно.

Он оттолкнулся от кресла, едва не уронив его вместе со мной. Шагнул к окну. Несколько секунд смотрел в темноту во дворе, потом резко развернулся.

– Электричество в телеграфных проводах – нервах, которые передают сигналы мышцам, – процитировал он. Слово в слово. Инженерная память, чтоб ее. – Это ведь ты сказала? Полчаса назад? Про тот самый телеграф, который наводил на тебя такую невыносимую скуку, когда я пытался о нем рассказать?

Я открыла рот – и закрыла. Сказать правду – невозможно. Соврать – он считывает ложь мгновенно.

Он ждал. Терпеливо, как ждут, пока подследственный сам себя закопает.

– Я была молодой дурой, – тихо сказала я. – Болезнь меня изменила.

– Такие, как ты, не меняются.

Та же фраза. Утром она звучала с равнодушным презрением. Сейчас – с яростью человека, который сорвал маску с прелестной незнакомки и увидел под ней обнаженный череп.

– Тебе нравилось унижать меня?

– Нет. Никогда.

– Тогда зачем был этот спектакль?

Потому что это был не спектакль.

– Ты женился на девушке в два раза моложе себя, увез ее в глушь, осыпал деньгами и решил, что этого достаточно! А потом удивляешься: чего это она не горит желанием обсуждать телеграфные линии и тяговые характеристики паровозов!

Зачем? Зачем я защищаю глупую избалованную девчонку? Потому что знаю, как это тяжело, когда тебя увезли из родного дома туда, где все другое и все чужие? Я-то уехала учиться, по собственной воле. Были телефоны, потом появился интернет. А она? В чужом городе, привязанная к нелюбимому взрослому мужчине. Письма идут неделями.

Знала ли она другой способ рассказать, как ей плохо, кроме капризов?

– Да, я женился на девочке из обедневшей семьи и засыпал ее деньгами! Потому что я честно старался быть хорошим мужем. Содержать жену, как подобает: прислуга, наряды, выезд, драгоценности. Быть терпеливым к ее слабостям. Все, чего я хотел взамен, – чтобы ты помнила: жена губернатора – это не только привилегии! Чтобы ты просто исполняла свой долг! И я даже не говорю о супружеском! Чтобы ты хотя бы делала вид, будто интересуешься жизнью губернии!

Он снова отвернулся к окну, тяжело опершись на подоконник.

И ведь не поспоришь, он в самом деле старался. Как умел, а умел… В его веке не писали книг по психологии супружеских отношений. Не пьет, не бьет, не транжирит, выводит в свет, дает деньги. Не изменяет, по крайней мере открыто. Чем ты недовольна?

– Ладно. Это все… мелочи, – проговорил он глухо.

Мелочи. Которые ты держал в себе два года и помнишь в деталях. До слова, до жеста. Ничего себе мелочи.

– Помнишь, как я просил тебя не затягиваться в корсет, пока ты носишь нашего ребенка?

Вообще-то он не просил. Он просто выставил горничную, содрал с жены этот дурацкий корсет и удалился вместе с ним. А Анна осталась рыдать, потому что без корсета ее новое платье никак не сходилось и пришлось ехать на бал в том, в котором ее видели в прошлом году.

– Как я умолял тебя не выезжать верхом, а ты кричала, что я лишаю тебя единственной радости, которой и так осталось недолго! И чем все обернулось?

Вопрос был риторический, и обсуждать тут действительно было нечего. Лошадь понесла. Если бы не Строганов, начальник сыскной полиции, случайно оказавшийся рядом, все могло бы закончиться очень печально. Каким-то невероятным образом он сумел остановить лошадь. Привез рыдающую Анну домой в собственной коляске.

После того дня до самых родов она не выходила из дома без сопровождения мужа.

– Это была глупость. Я сделала выводы. Больше подобного не повторится.

Мой голос звучал спокойно и сухо, потому что разум отказывался поверить в то, что показывала память. Верховая езда. На позднем сроке. Анна вообще думала хоть секунду? Хотя бы о том, что может убить не только ребенка, но и себя?

Андрей дернул головой. Он ждал слез, оправданий – привычного арсенала. А услышал холодную констатацию факта. Так говорят не о собственной ошибке. Так выносят приговор чужой.

– «Сделала выводы», – повторил он. – «Больше не повторится». Как ты это говоришь, Анна? Как будто речь о чужом человеке.

Так и есть. Но… Твою ж мать!

– Я думал – ты просто глупая. Если сам вовремя не разглядел в будущей жене недостаток ума – кого теперь в этом винить, кроме себя. Пытался смириться. А ты притворялась. Все это время ты очень искусно притворялась.

Столько глухого отчаяния, смешанного с ненавистью, было в его голосе, что мне захотелось закричать. Это не я! Я – другая!

– Андрей, я…

– Молчи! Я приносил тебе статьи английских врачей, чтобы ты прочитала их. О пользе материнского молока для ребенка.

Я сглотнула ком в горле, поняв, к чему он клонит.

– Ты сказала: «Скучно. Не буду читать». – Он покачал головой. – При мне ты и правда не читала ничего, кроме модных журналов. А теперь оказывается: ты читала. Про калий и натрий. Про Фарадея. – Он замолчал, явно пытаясь справиться с собой. Нехорошее это было молчание, как тишина перед грозой.

– Про этот телеграф, будь он неладен! – взорвался Андрей. – Оказывается, когда тебе было нужно – ты все читала! Все понимала.

Его голос упал до шепота.

– И эти статьи, готов поспорить, ты прочитала. Все поняла. Только тебе было наплевать. Не хочу стеснять себя, так ты сказала. В этом ты вся. Чтобы не стеснять себя, ты отдала ребенка кормилице. Нашего ребенка. Кормилице с дурным молоком. Наш сын умер. Из-за тебя.

Дыхание перехватило, как от удара под дых. Я сложилась в кресле, словно меня и в самом деле ударили. Все это уже было. Другое время. Больничный потолок. Пустота там, где совсем недавно внутри меня шевелился живой комочек. И голос другого мужчины – хотя какой он мужчина, мальчишка, двадцать лет, как и мне в то время. «Ты даже ребенка выносить нормально не смогла».

Сейчас я знала, что могла бы ответить тогда. И что ответить сейчас. Инфицированное молоко Анны было опасно. Кормилица могла бы стать выходом – если бы ваше медицинское светило не занесло инфекцию.

Только все это не имело смысла. Потому что ничего не изменило бы.

– Ты так старательно притворялась дурой, чтобы не утруждать себя, – продолжал Андрей. – Но стоило костлявой явиться за тобой – маска слетела. Ты стала гением, чтобы спастись самой. До того предпочитая оставаться дурой – когда могла спасти нашего сына.

Я заставила себя распрямиться. Посмотрела ему в глаза.

– Если ты так уверен в этом – спорить бессмысленно.

Он моргнул. Похоже, он ждал слез, встречных обвинений – чего угодно, что позволило бы ему и дальше подбирать слова, убеждая прежде всего самого себя: он все сделал правильно. Все, что мог. И не его вина в том, что все случилось так, как случилось.

Он одернул сюртук – механическим, неосознанным движением. Прокашлялся.

– Значит, ты признаешь, что я прав.

– Я признаю, что бессмысленно спорить.

Андрей дернул щекой. Конечно, он понял разницу.

Помолчал. Я тоже молчала – не о чем больше было с ним говорить.

Хотя он так не считал.

– Что ж, раз ты показала, что у тебя есть мозги, изволь ими пользоваться. Эксперимент, ты сказала. Пусть будет эксперимент.

– Спасибо.

– Получится у тебя выжить – будешь жить дальше. Родишь мне наследника, и, надеюсь…

– Не раньше чем через три года, – перебила его я.

– Ты еще смеешь ставить условия? – Его взгляд снова потемнел.

– Между родами и следующей беременностью должно пройти не меньше полутора-двух лет. Чтобы матка и весь остальной организм могли восстановиться.

М-да. Самое время для лекции по акушерству. Профессор, вы неисправимы.

Муж открыл рот. Я не дала ему себя заговорить.

– Более короткий интервал повышает риски преждевременных родов, маловесных детей и материнской смертности.

– Три года, – медленно повторил он. – Ты в своем уме?

– В своем. – Спорить сил не осталось, но уступать было нельзя. – Я едва пережила эти роды. Следующие меня убьют, если тело не восстановится. И тогда у тебя не будет ни наследника, ни жены.

– Ты еще не пережила эти роды. Григорий Иванович не исключает ухудшения.

– Назло вам обоим не сдохну.

– Что ж, раз ты так настроена… Через две недели – губернаторский бал в честь Масленицы. Ты на нем будешь. И будешь вести себя, как полагается жене губернатора. Чтобы ни одна зар… ни одна живая душа не заподозрила, что в доме неладно. Григорий Иванович наверняка начнет болтать, что ты повредилась в уме. Я не хочу, чтобы эти слухи разошлись.

– Хорошо. Если встану к тому времени.

– Значит, встанешь. И потом – ты будешь заниматься делами. Всеми, которые подобают жене губернатора. Хозяйство. Учетные книги, от которых у тебя так удачно случалась мигрень. Визиты. Благотворительность. Попечительский комитет, который два года существует только на бумаге, потому что тебе было скучно.

– Поняла. Экономика домашнего хозяйства и представительские функции.

Ничего нового после заведования кафедрой.

– Именно. И не дай бог тебе оступиться…

Он вышел, не договорив. Только чересчур аккуратно прикрыл за собой дверь.

– Степан, принеси мне коньяку! – донеслось из коридора.

Кажется, на коньяк в этом доме сегодня повышенный спрос.

Я вздохнула. Оглядела валяющийся на полу гребень. Ладно, пусть полежит до завтра, ничего с ним не сделается. И мне тоже надо полежать, чтобы со мной ничего не сделалось. Только не на полу, а в кровати. Оставалось до нее доползти.

* * *

История Строганова, начальника сыскной полиции в книге Полины Никитиной «Гувернантка. Личная тайна его превосходительства»: /reader/553971

Глава 12

Проснулась я от кошачьей драки во дворе. Вчера, переползая в постель, я не вспомнила про форточку – а даже если бы вспомнила, едва ли бы добралась до нее. К утру воздух в спальне стал бодрящим – пожалуй, чересчур бодрящим, но это куда лучше, чем жара и духота. Тем более что печь гудела вовсю. Похоже, кто-то подбрасывал ночью дров, чтобы все не выстудить.

– Чего желаете, барыня? – раздалось рядом.

Я повернула голову. Матрена с явным трудом вылезала из кресла.

– Ты что, тут всю ночь так и проспала? – удивилась я.

– Мое дело, барыня, при вас быть неотлучно и ухаживать, если вам чего захочется, хоть днем, хоть ночью.

А заодно спорить по каждому пустяку потому, что ты знаешь, как лучше.

– Закрой пока форточку. Пришли ко мне Марфу с водой для умывания, а сама иди в людскую и поспи по-человечески.

Трудовой инспекции на них нет. Где это видано – заставлять работника спать в кресле при графике без выходных?

– Негоже мне, барыня. А ну как помрете, а я в это время спать буду?

– Спасибо тебе, добрая женщина! Думаешь, мне легче будет помирать, если ты вокруг меня хлопотать будешь? Марш в людскую, тебе говорят!

– Барин рассердится.

– А иначе рассержусь я!

Матрена задумчиво посмотрела на меня. Поклонилась, прежде чем удалиться. Видимо, вспомнила, как барин вчера, выйдя, первым делом потребовал коньяка, и решила не рисковать. Неужели думать начала?

Так, а теперь утренний осмотр пациента. То есть меня. Жара нет, озноба – тоже. От этого мерзкого ощущения, когда пропотевшая постель липнет к телу, как согревшийся компресс, я тоже избавлена. Проспала всю ночь как младенец. Для организма, восстанавливающегося после сепсиса, – праздник, достойный шампанского. Но поскольку любой алкоголь для меня сейчас все равно что пинок в печень, лучше воздержусь.

Пульс… я нащупала артерию на шее. Взглядом нашла секундную стрелку на напольных часах. Для точности – полный круг. Пульс учащен, что объяснимо, но не несется как бешеный, и ритм сохранен.

Прогноз условно-благоприятный. И плевать, что за подобную формулировку в студенческой истории болезни я бы сразу срезала минимум полбалла. Мне сейчас – можно. Потому что некоторые (не будем тыкать ланцетом) вообще обещали, что я до утра не доживу.

Надеюсь, гробовщика еще не позвали, а то конфуз выйдет.

Ладно, потехе – час, а делу – время. Следующий пункт программы – утренняя гимнастика. Потому что неподвижность убивает даже здоровых. А меня она прикончит быстрее, чем Григорий Иванович успеет сказать «я же предупреждал». Тромбоз глубоких вен в ближайшей перспективе, застойная пневмония в чуть более отдаленной, и до пролежней я, пожалуй, и не доживу.

Поэтому стопы на себя, от себя, покрутить. Еще раз. Колени – согнуть-разогнуть. Бедра – сжать. Ягодицы – точнее то, что осталось от них после девяти дней в постели, – напрячь. Повторить. Теперь руки: так же, от кистей кверху. Дыхательная гимнастика: глубокий вдох животом на четыре счета. Легкие возмутились, я раскашлялась. Да уж, вовремя спохватилась. Значит, повторить. И еще.

Теперь проверим самочувствие еще раз. Голова – не кружится. Перед глазами вид четкий и ясный. Тошноты – нет.

Рискну: «велосипед». Кровь в ногах надо разогнать, потому что тромб, если оторвется и улетит в легочную артерию, убьет вернее, чем рояль, свалившийся прямо на голову. От того хотя бы увернуться можно, если своевременно заметишь. Если тромб уже сидит в вене, я его сейчас строну, но не шевелиться значит позволить ему расти и дальше. Из двух зол я выбираю активное. Да и прессу будет полезно, после беременности-то.

Пресс мой оптимизм разделять не собирался. Движение – даже не с полной амплитудой, даже осторожное, отозвалось болью от пупка до таза. Мышцы, растянутые несколько месяцев, пережившие роды, а потом сепсис, имели полное право возмущаться. Однако потерпят. Я же терплю.

Скрипнула дверь. Я не остановилась: хотя бы десяток повторов осилить, и на середине подхода лучше его резко не прерывать, это вам любой физиотерапевт скажет.

Правда, физиотерапевт вряд ли имел бы в виду ситуацию, когда пациентка крутит воображаемые педали, медленно, будто выставив нагрузку велотренажера до максимума, на следующий день после соборования. Да еще и одетая только в ночную сорочку.

– Господи Иисусе…

Я аккуратно опустила ноги. Дыхания не хватало, и пульс помчался как угорелый. Ничего, со временем восстановим. Посмотрела на Марфу, на кувшин в ее дрожащих руках.

– Лежачие чахнут. Это медицинский факт.

Она высвободила руку и перекрестилась.

– А потому помоги-ка мне подняться и пойдем умываться. Потом поможешь причесаться.

Вскоре я восседала в кровати чистая, причесанная, облаченная в чепец и пеньюар поверх свежего белья. Восседала, обложившись подушками, потому что лежать после умывания и причесывания казалось преступлением. Хотя организм считал по-другому. Это злило, но злость – это адреналин, а адреналин – учащение пульса, повышение давления, перераспределение кровотока. Словом, совершенно бесполезный расход ресурсов. Поэтому вдох, выдох, и вместо того, чтобы злиться, начинаем думать.

Андрей честен. Болезненно честен, я бы сказала. Два дня у меня есть. Два дня на то, чтобы не ухудшиться. Про улучшение пока думаем осторожно.

Из лекарств – ртутное слабительное, «чтобы организм очистился», лауданум в качестве успокоительного и кровопускание.

Значит, при отсутствии этиотропного лечения остается только поддерживающая терапия. А если не злоупотреблять латынью, усложняя элементарные вещи: работаем с тем, что есть – и что обычно очень сильно недооценивают, полагаясь на волшебные таблеточки. Режим дня. Питание. Восполнение водно-электролитного баланса.

Вчера я начала этим заниматься, сегодня пора перевести это на нормальный уровень. Чтобы второй день подряд золу не пить. Есть же и адекватные источники калия, в конце концов; просто вчера у меня не было времени и возможности объяснить все как следует. Кстати, где там моя живительная гадость?

Пока Марфа по моей просьбе переливала остатки питья в стакан, до меня донесся приглушенный грохот и разгневанный бас.

– А сегодня с утра чего Тихон Савельевич буянит? – поинтересовалась я.

– Молочница скисшие сливки принесла.

Скисшие сливки – это почти сметана. И Тихон явно знает, что с ней делать: блины, оладьи, соусы, в конце концов. Однако он предпочел разораться.

Ну что ж. Придется перенаправлять энергию Тихона Савельевича в мирное русло.

– Позови его ко мне.

Марфа уставилась на меня так, будто я попросила привести медведя.

– Барыня, так он…

– Позови. Ко мне. Тихона Савельевича, – повторила я.

– Хорошо, барыня.

– И, раз ты пойдешь в сторону кухни, зайди на черную и скажи Федоре, что мне нужен самовар. Чтобы его немедля принесли в мои покои.

– Барыня, так он дымить будет!

– Пусть принесут вскипяченный и заглушенный. Я не желаю в следующий раз гадать, подадут ли мне кипяченую воду, как я требую, или Федора опять решит, что лучше меня знает.

Повар ждать себя не заставил. Поклонился в дверях. Низкий, коренастый, с лицом, испорченным оспой, он походил на кого угодно, но не на талантливого кулинара. Разве что руки со следами ожогов и шрамами от порезов выдавали его профессию.

Тихон выпрямился у порога с таким видом, будто его вызвали на эшафот и он надеется умереть с достоинством. За время беременности барыня изрядно помотала ему нервы требованиями бланманже из клубники в январе или маринованной серны под пикантным соусом посреди ночи.

– Тихон Савельевич, проходите.

Он упрямо поджал губы. Поклонился.

– С вашего позволения, я тут постою, Анна Викторовна. Чего изволите?

– Вчера я попросила, чтобы мне приготовили бульон.

Он едва заметно нахмурился. Судя по всему соображал, как бы вежливо сформулировать, что ему никто мою просьбу не передал. Я не оставила ему возможности начать оправдываться.

– Андрей Кириллович решил не беспокоить вас и послал за бульоном в ресторацию.

Тихон дернул подбородком. Такой вариант ему тоже не понравился.

– Бульон был хорош, однако вы можете лучше.

– Благодарю. – Он поклонился, однако на лице его было написано: «Раньше ты так не считала».

– Если вдруг моему супругу, губернатору, доведется принимать у себя государя императора, обед – единственное, по поводу чего он будет абсолютно спокоен.

Мне не пришлось кривить душой, когда я это говорила. На месте Анны я бы всерьез забеспокоилась по поводу фигуры, с такой-то едой. Впрочем, Андрей как-то умудрялся не толстеть.

С другой стороны: никаких чипсов, никаких перекусов между делом, про пивасик вечером и говорить не стоит. Плюс ежедневная верховая езда, плюс фехтование «для сохранения осанки» и гимнастика, «чтобы разогнать кровь». Все просто и очевидно – если подумать.

Тихон моргнул.

– Благодарю вас, Анна Викторовна, – осторожно произнес он.

Все еще ждал подвоха.

– Тихон Савельевич, вы наверняка знаете, что я тяжело болела.

– Я рад видеть вас в относительно добром здравии.

– Вы правы, относительном. Григорий Иванович предрекал мне умереть к сегодняшнему утру. Я намерена жить, ему назло. – Я заговорщически улыбнулась. – Думаю, вы меня в этом понимаете.

Он кивнул. «Назло» – это он понимал, еще как.

– Больше того, я намерена выздороветь. И выздороветь мне надо к Масленице, чтобы губернаторский бал прошел как подобает. Это меньшее, чем я могу отплатить моему мужу за заботу обо мне во время болезни.

Отплатить мне ему, конечно, хотелось за наш последний разговор хотя бы, но уж точно не балом. Ладно, будем считать, что это не вранье, а корректировка отчетности.

– Прошу прощения, Анна Викторовна, я не понимаю…

– … при чем здесь вы? При том, что главное мое лекарство сейчас – это еда. И оно исключительно в ваших руках.

– Едой часто пренебрегают, – произнес он с видом человека, которого наконец-то оценили по достоинству. – А ведь пища, приготовленная со вкусом из хороших и свежих припасов и употребляемая своевременно в умеренном количестве, укрепляет силы и успокаивает мысли и чувства. Смело можно сказать: она служит первым условием к приобретению здоровья.

Наверняка это была цитата. Кого-то из кулинарных авторитетов. Но эта цитата оказалась очень кстати.

– Вы совершенно правы, Тихон Савельевич. Однако беда в том, что мой желудок сейчас – как печь, которую десять дней не топили в морозы. Если сразу бросить толстое полено – угаснет, а то и печь растрескается. Нужно начинать с малого. Сначала щепки. Потом, когда разгорится, можно подкладывать дрова покрупнее.

Он чуть наклонил голову.

– Правильно ли я вас понимаю: что-нибудь легкое, не сильно обременяющее желудок?

– Именно так. Нежирное, теплое. Без жареной корочки и без пряностей.

– Пряности придают блюду изысканность, – осторожно возразил он.

– Я уверена, вы сможете справиться и без них. Что касается состава блюд: мне нужно мясо. Каши дают энергию, но мясо, яйца, творог, птица и рыба – то, что позволяет телу восстанавливать себя.

На его лице появилось выражение человека, которому подкинули сложную – но интереснейшую! – задачку.

– Правильно ли я вас понял? Птица, телятина, речная рыба – судак или щука? Осетр слишком жирен, как я полагаю.

– Совершенно правильно, – обрадовалась я. – На гарнир крайне желателен печеный картофель. Из питья – крепкие компоты из кураги или яблок.

Надо же мне восстанавливать калий, не заставляя себя пить настой золы.

– Еще был бы неплох капустный рассол.

– Рассол, Анна Викторовна? Один из прежних моих господ любил его с похмелья.

– У меня не похмелье, но принцип тот же. Дать телу вещества, которые оно потеряло, борясь – в случае вашего прежнего хозяина – с ядами, которые образуются от чрезмерной выпивки. В моем – из-за болезни. И еще, мне понадобится особое питье.

Я коротко пересказала ему рецепт раствора с электролитами. Повар спорить не стал. Наверное, потому, что в этом варианте золы не было.

– Будет сделано, Анна Викторовна. Какие еще у вас пожелания?

– Больше никаких.

Он помолчал, прикидывая что-то в уме.

– Тогда я бы предложил так. Через полчаса подать вам яичницу в чашках…

– Я просила без жареного, – напомнила я.

– Яичница в чашках готовится следующим образом: отбить яйца в кастрюлю, добавить немного сливок…

– Молока.

– Да, вы правы. Взбивать на плите венчиком, пока не начнет густеть. Переложить в сотейник, поставить в горячую печку, пока не поднимется. Заколеровать верх горячей лопаткой… впрочем, если желаете, без этого можно обойтись.

– Обойдемся, – подтвердила я.

– Далее бульон, как вы и желаете, в течение всего дня. Жир я сниму и приготовлю белые сухари. Не сдобные.

Я кивнула.

– К обеду суп-пюре из кур, протертый. Раки фаршированные, или экревис фарси.

– Рецепт?

– Раки, нафаршированные смоленской крупой. Поданные под белым соусом. В соус масло… – Он осекся. – Прошу прощения, Анна Викторовна, я увлекся. Вы просили нежирные. Тогда раки о натюрель.

– Они могут быть тяжеловаты.

– Кнели паровые из щуки. И картофель по-английски – истолченный с молоком. Обычно готовят вареный, но, раз вы просите, сделаю печеный.

– Так еще вкуснее, спасибо.

Он расплылся в улыбке и продолжил:

– Между обедом и ужином – суфле из творогу. На ужин – кнели куриные паровые и осмелюсь предложить бланманже миндальное.

– Тихон Савельевич, вы неподражаемы. Полагаюсь на вас полностью.

Он словно бы стал выше ростом.

– Благодарю вас, Анна Викторовна.

– Вы справитесь с отдельным столом для меня?

– О, не беспокойтесь. Ваш супруг не будет возражать, если я подам ему то же самое. Разница будет лишь в соусах и пряностях.

– Но именно они и меняют весь вкус.

– Вы понимаете. Я могу приниматься за работу?

– Конечно, идите.

Он замешкался у двери. Вынул из рук маячившей в проходе Марфы тяжелый самовар, огляделся.

– У окна, – подсказала я.

Марфа подхватила откуда-то табурет – видимо, принесла заранее, сбегав несколько раз туда-сюда, – поставила, где я указала. Тихон водрузил на него самовар и удалился.

Марфа проводила его ошалелым взглядом.

– Вы его заколдовали, барыня? Вместо того, чтобы ругаться, что в дверях маячу, помог.

– Я просто попросила его сделать то, что у него лучше всего получается, – улыбнулась я.

Марфа покачала головой, явно не в силах переварить эту мысль.

Остаток дня прошел размеренно и скучно. Еда, питье, сон. Сон – настоящий, крепкий, без бреда и жара. Организм хотел жить и, получив необходимый покой и пищу, вцепился в эту жизнь как мог.

Вечером, когда я снова делала упражнения – через усталость и проглатывая мат, – Марфа уже не крестилась. Только отворачивалась с видом человека, решившего не замечать странностей.

Ну и ладно.

Двое суток – это много, если все делать правильно. И я собиралась все сделать правильно.