Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава 15

Жаль, что под рукой нет пистолета. Или хотя бы сковородки. Чугунной. Чтобы зазвенело.

– Барин где? – поинтересовалась я. Тихо – чтобы заорать, надо было набрать воздуха побольше, а у меня дыхание перехватило.

– На службе. В присутствии, – ответил камердинер с видом «люди нормальным делом занимаются, не то что некоторые».

Я ухватила Степана за лацканы, притягивая к себе. Не знаю, как у меня это вышло.

– Ты что творишь, ирод? – прошипела я. – Ты барина своего на весь мир опозорить собрался? Чтобы он завтра при всем честном народе в присутствии обоср… обделался? Причем во всех смыслах?

Экономка ахнула. Изумление на лице камердинера – как это его, такого здоровенного, хрупкая барыня сумела сдвинуть – сменилось почти суеверным ужасом. Услышать подобные словечки от барыни точно никто не думал.

Значит, мне нельзя ждать, чтобы он опомнился и решил, будто барыня повредилась в уме.

– Будь на твоем месте кто-то другой, я бы сказала, что это не глупость, а покушение на жизнь губернатора. Но ты-то! Ты ему вот с таких вот служишь! – Я показала ладонью где-то на уровне бедра.

Снисходительность с лица камердинера стерло, как тряпкой.

Какое счастье, что у Анны хватило ума закатить скандал на тему «твой Степан меня ни в грош не ставит» совсем недавно – и получить довольно жесткую, но весьма информативную для меня отповедь.

– Из-под пуль его вытаскивал…

Его челюсть дрогнула. Едва заметно – однако я заметила. Капризная болонка барина перестала брехать и заговорила на человеческом языке, и теперь Степан не знал ни как это объяснить, ни что с этим делать.

– … а теперь что творишь?

Он моргнул. Руки приподнялись – вежливо, но непреклонно отцепить мои пальцы от его лацканов – и вытянулись вдоль тела. Да он и сам вытянулся во фрунт, и мне пришлось отпустить его, чтобы не взлететь и не повиснуть.

Я вздохнула. В глазах темнело: все еще от злости или уже от усталости?

– Ты что, не знаешь, как это бывает? Один в лагере начал животом маяться, через два дня все пластом, и солдаты, и господа офицеры. Сам, поди, видел, как от кровавого поноса мрут больше, чем от пуль! И после этого отправил мужиков, которых уже мутит, значит, вот-вот слягут, заразу по половине барина разносить?

– Я их немедля верну, барыня!

– Погоди, – остановила его я. – Две минуты погоды не сделают, а мне надо подумать, как поступить, чтобы зараза из людской и девичьей на господскую половину не пошла.

И кухня! Да, у господ отдельная кухня, поэтому экономка и камердинер пока здоровы. Но если кто-то из подручных Тихона ночует в людской, значит, и на господской кухне уже тикает микробиологическая бомба.

И как мне распорядиться, чтобы мои распоряжения не напугали их своей радикальностью?

Все равно что по канату пройти. Качнешься влево – результата не будет. Качнешься вправо – вспомнят, что барыня регулярно «блажить изволит», и вовсе ничего делать не станут.

– Здоровые в доме есть? Кто-то, кто в людской не ночевал? И в девичьей?

Я на миг прислонилась плечом к косяку и тут же вспомнила, что даме такая поза не подобает. Еще бы руки в карманы засунула. Пришлось выпрямиться.

– Конюх с мальчишкой при конюшне живут. Кучер там же, при каретном сарае помещение у них, – доложил Степан.

– Тихон?

– Тихон на своей кухне ночует и днюет, у него там каморка есть, в ней и спит.

– А подручные его? Мальчишки?

– С ним. Говорит, нечего в людской дури набираться и учиться от работы отлынивать.

Слава богу. По крайней мере кухня Тихона пока должна быть незаразной.

– Серафима Карповна? Что по женской прислуге?

– Федора при кухне спит. Горничную вашу вы раньше велели при себе держать неотлучно, а нынче отослали к девкам.

Отослала отдохнуть, угу. Отдохнули. Но кто ж мог знать!

– Еще кто-нибудь? Может, кто-то наказан был, не в людской ночевал.

Ее лицо на миг помрачнело – барыня в такое влезать не должна была.

– Машка и Стешка прошлый день на хлебе и воде, в кладовку на ночь заперты.

Голод и холод иммунитету не помощники. Но сейчас это, возможно, единственные здоровые женщины в доме, и разбираться, за что они ночевали в кладовке, я буду потом.

– Значит, первое. Степан, тех двоих немедленно вернуть в людскую из барских покоев. Здоровых от больных отделить. Тихон и его мальчишки пусть на черную половину даже носа не высовывают. Впрочем, я сама ему об этом скажу.

Потому что ему придется готовить не только господам, но и здоровой дворне, и вряд ли господского повара обрадует необходимость работать «для черни».

– Серафима Карповна. Девки, которые пока в кладовке спят, пусть и дальше спят в кладовке. Дайте им туда жаровню, чтобы не околели. Никому из больных на господскую часть не выходить. Во двор тоже. За теми, кто слег, ухаживать будут те, кого уже мутит, но на ногах держатся. Это ясно?

– Так вся работа в доме встанет, Анна Викторовна, – начала экономка.

Я открыла рот, но Степан меня опередил.

– Пусть лучше работа встанет, чем барин сляжет.

– В корень зришь, – кивнула я. – Значит, после того, как те двое вернутся, покои барина вымыть. Что можно – щелоком, что нельзя щелоком – с мылом, ядреным, стиральным. Что нельзя мылом – водкой протереть.

Степан нахмурился.

– Это зачем?

– Затем, что зараза ходит через грязные руки. Больной схватился за ручку двери, здоровый взялся за ту же ручку, почесал нос – и через два дня лежит рядом.

Он продолжал хмуриться, и я добавила:

– Хочешь проверить на барине?

Камердинер покачал головой, хотя складка между бровей не разгладилась. Однако не спорит – и ладно пока.

– Особенное внимание – дверным ручкам и всему, чего барин касается. Как вы убедите этим заняться конюха с кучером – ваша забота.

У прислуги своя иерархия, местом в которой каждый гордится, как в наше время иные гордятся должностью старшего помощника младшего менеджера.

– Степан… простите, как вас по батюшке величать?

– Прохорович, Анна Викторовна.

– Степан Прохорович, я знаю, что о здоровье барина вы печетесь, значит, и убедить мужиков сможете.

– Смогу. Водку им давать еще, – фыркнул Степан. Но было видно – мой переход на «вы» он заметил и обращение по отчеству оценил. – Они не дверные ручки, а брюхо себе ей промоют, так что на двери ничего не останется. Сам, может, займусь.

– Полагаюсь на вас. Серафима Карповна, аналогичные распоряжения отдать здоровым девкам, чтобы прибрались в моих покоях.

– Как прикажете, барыня.

– Хорошо.

Как же хочется сползти на пол и посидеть полчасика! Но нельзя.

– Степан Прохорович, велите принести на черную часть дома пушонки, что для побелки припасена. Поганые ведра присыпать, прежде чем вынести. И сами ведра до краев не наполнять, до середины – и будет. К нужникам тоже пушонку поставить в ведрах под крышкой и после себя в яму засыпать. Осторожно и не перемешивая, чтобы демона фекалис не призвать.

Экономка поджала губы куриной гузкой, Степан крякнул. Оба переглянулись, кажется, решив, что барыня рехнулась.

Пусть думают, что хотят, лишь бы делали что велено. Без санкции хозяина дома психиатра ко мне не призовут, а Андрей такой санкции не даст. Да и чем я могу удивить психиатра? Латынью? Он ею сам кого хочешь удивит.

– Себе на будущее отметьте, пожалуйста. Попросить у барина, чтобы заказал в Москве на химической фабрике охлоренной извести. Ей и белье выбеливать хорошо, и заразу всякую выводить.

– Может, и поближе где найдется, я разузнаю, – сказал Степан.

– Полагаюсь на вас, – повторила я. – Черный коридор, людскую и девичью мыть щелоком. Окна открывать проветривать, чтобы дышать было чем. Это понятно?

Оба кивнули. Степан – сразу, экономка – помедлив.

– Дворовым, и больным, и здоровым, воду давать только кипяченую. Посуда отдельная для здоровых и для больных. Замачивать щелоком, мыть кипятком.

– Барыня, где я руки возьму, если вы велите больным в девичьей прохлаждаться? – не выдержала экономка.

– Свои испачкаешь, – отрезала я.

– Я буду жаловаться Андрею Кирилловичу.

– Хоть в сенат, хоть самому государю императору.

– Я немедленно подам на расчет!

Я прищурилась.

– Подавай. А я напомню Андрею Кирилловичу, что вы – лицо материально ответственное, и посему отпускать вас из дома с рекомендациями до полной ревизии неразумно. Но, поскольку заставлять работать человека, желающего уволиться, несправедливо по отношению к нему – отправитесь прохлаждаться в девичью.

– Вы не посмеете!

– Почему? Экономке полагается отдельное помещение, пока она экономка. А не пойми кому… – Я демонстративно пожала плечами.

Серафима Карповна побелела. Я даже успела испугаться, что мой блеф – насчет запирания в девичьей с больными – был перебором и экономка хлопнет дверью прямо сейчас, а мне потом разгребать еще и это. Однако дурой она не была и сумела сообразить, что расчет – даже расчет после ревизии, проведенной обозленной, но не слишком сообразительной барыней, – это одно. А расчет без рекомендаций – совсем-совсем другое.

– Как прикажете, Анна Викторовна, – ровным голосом произнесла она.

Плюс один враг в этом доме. Но об этом я подумаю потом. Пока – спрятать пальцы в складках юбки, чтобы не видно было, как руки трясутся от слабости.

– Дальше. У больных всегда должно быть в достатке кипяченой воды. Распорядитесь понятным для них языком, что пить надо понемногу и часто.

Если я попытаюсь напоить дворню электролитной гадостью, они взбунтуются. Придется придумывать что-то еще.

– Еще пусть в девичью и людскую поставят по большой крынке с рассолом из-под квашеной капусты. Его пить по мере сил и желания.

– Как от похмелья? – хмыкнул Степан. Опомнился. – Простите, барыня.

– Примерно так. Еще распорядитесь, чтобы Федора приготовила на всех овсяный кисель – но не ждала, пока застынет, а так подала. И жидкую кашу из толокна. Ясно?

Степан коротко кивнул. Серафима Карповна процедила сквозь зубы «как прикажете» с интонацией, обещающей мне вечные муки.

– Выполнять, – подвела я итог.

И, как бы мне ни хотелось доползти до спальни и рухнуть в кровать, нужно еще поговорить с поваром и кухаркой. С кого начать?

Наверное, с того, от кого можно заранее ждать больше проблем.

Значит, пойдем в черную кухню. Самой искать или экономке велеть? Пока она мне экскурсии проводит, работать некому.

Все сомнения разрешил громогласный вопль.

– Где эта дура ленивая шляется? Сдохла, что ли?

Глава 16

Голос шел из-за двери ближе к концу черного коридора. Сочное, хорошо поставленное контральто – таким бы романсы петь, а не работниц костерить.

А дура, видимо, та самая девчонка, которая «при кухне я». Лежит в девичьей пластом и голову поднять не может. Поздновато что-то кухарка спохватилась.

Или не поздно? На часы я не смотрела, но, судя по серой хмари за окнами и тому, что, когда я спустилась, дворня еще не расползлась по рабочим местам разносить заразу – утро раннее. Однако барин уже в присутствии. Видимо, следует правилу «Кто рано встает – тому бог подает».

Правда, мне сегодня с утра он подал полдома с поносом и кухарку, способную перекричать паровозный гудок.

Я двинулась на голос. Ноги подгибаться перестали – компенсаторное перераспределение ресурсов. Или, если не пытаться умничать: организм понял, что присесть ему в ближайшее время не светит, и понес на морально-волевых.

Я толкнула дверь в людскую кухню. В нос ударил запах кислого тряпья и чего-то сладковатого, кажется, подгнивших овощных очистков. Это амбре не могла перекрыть даже вонь прогорклого жира, исходящая не то от котлов, не то от сальных свечей, налепленных тут и там прямо на поверхности.

В дальнем углу кухни, загораживая раскрытый сундук, возвышался необъятный зад в когда-то красной, а теперь коричневой юбке. Из сундука гулко, как из бочки, доносился голос, продолжающий костерить помощницу. Наконец хозяйка зада выпрямилась, оказавшись бабой рослой и крепкой. Не жирной – а именно крепко сбитой, с широкой от постоянного таскания чугунков спиной. И становилось понятно, почему кухонная девка предпочла работать, несмотря на болезнь, опасаясь разозлить кухарку. Бицепсам под закатанным рукавом позавидовал бы иной качок. Такую, поди, даже мужики боятся: приложит ухватом, и можно сразу поминки заказывать. На голове у Федоры – а вряд ли это был кто-то другой – красовалась косынка, некогда белая, а сейчас напоминающая карту: на серой глади морей желтые материки застарелых пятен жира и бурые архипелаги неизвестного происхождения и серая гладь общим фоном…

С кажущейся легкостью она одной рукой выдернула из сундука мешок, второй захлопнула крышку и бухнула мешок поверх, разразившись тирадой о бестолковых и ленивых девках, из-за которых все приходится делать самой.

Я потерла переносицу, жалея, что у меня нет надушенного платка – заткнуть нос, как это сделала экономка в девичьей. Запахи там, конечно, были специфические, но и источники очевидны.

Здесь источников неземного амбре – а заодно и инфекции – было столько, что впору начинать составлять акт санитарного обследования.

Стол: массивный, деревянный. Столешница лоснится от въевшегося жира. Отличная питательная среда, можно посевы на ней выращивать.

Разделочные доски – зачем они, если, судя по зазубринам на столе, кухарка спокойно использовала его для резки всего на свете? С бурыми разводами то ли от мяса, то ли от свеклы, то ли от разросшихся патогенных культур.

Под лавками – толстенный культурный слой из луковой шелухи, обрезков овощей и прочего кухонного мусора. Находка для будущих археологов. Станет, лет через тысячу.

Тряпка на краю лавки, живо напомнившая мне дешевые столовые, где такими тряпками протирают пластиковые столы, отчего те чище не становятся. Эта выглядела так, будто ею и пол мыли. В самом деле, зачем заводить несколько тряпок, когда и одна прекрасно справляется с задачей равномерного распределения грязи по всем поверхностям.

Бочка с водой у стены. Без крышки. Огонек свечи отражался в поверхности воды, высвечивая заодно какой-то мелкий мусор. Не то дохлых насекомых, не то… Гадать не хотелось.

Идеальная учебно-демонстрационная модель фекально-орального механизма передачи, коллеги с кафедры инфекционных болезней обзавидовались бы. Можно просто привести студентов и попросить их найти хотя бы одну поверхность, которая не является фактором передачи. Готова поспорить, не нашли бы.

Под ноги метнулся черный таракан размером с полпальца. Я взвизгнула и взлетела на лавку. Ничего не могу с собой поделать, фобии на силу воли плевать.

Федора обернулась. Рот ее, раскрытый для очередного залпа ругани в адрес бестолковой девки, так и остался открытым – только слова стали другими. Вместо мата вышло что-то вроде:

– Ба… Анна Викт…

Она осеклась. Перевела взгляд с моего лица на мои ноги, стоящие на лавке, обратно на лицо и снова на ноги. На ее физиономии последовательно сменились три выражения: испуг, изумление и – я готова была поклясться – злорадное предвкушение. Барыня на лавке посреди людской кухни – это ж какой подарок для дворовых сплетен.

А я стояла и понимала, что слезть не могу.

Нет, теоретически – могла бы, конечно. Спрыгнуть, шагнуть, переступить. Если бы я была здорова. Но когда колени подрагивают и голова кружится, лучше даже не пытаться спрыгнуть. Приложусь об этот жирный пол с грацией мешка с картошкой. И тогда сплетня превратится из забавной в эпическую.

Твою мать!

– Федора, – сказала я тем тоном, каким обычно диктовала назначения. – Руку подай.

Она подскочила – надо отдать ей должное, на приказ барыни тело кухарки среагировало раньше, чем голова успела что-то сообразить. Сгребла мою ладонь своей лапищей и стащила меня с лавки так бережно, как, вероятно, никогда не обращалась с посудой.

Ноги подо мной ощутимо дрогнули, но я устояла. Устояла, и это главное.

– Благодарю, – процедила я.

И тут же почувствовала, что держусь за руку, которая десять минут назад рылась в сундуке, до этого хваталась за этот стол, за эту тряпку, за бог знает что еще.

Рукомой. Где тут рукомой?

Я заметила его в углу у двери – жестяной, с носиком. Ринулась к нему. Надавила – потекла ледяная вода. Отлично. Мыло. Вот и мыло, тут же, на полочке. Серый здоровенный кусок, покрытый такой сетью глубоких трещин, что напоминал дно пересохшего озера.

Интересно, его хоть раз использовали по назначению?

Я вымыла руки старательно, как перед операцией – насколько это было возможно без щетки.

Вспомнила, что вчера мне с этой кухни приносили соль и кипяток, едва удержала тошноту. Вымыла руки еще раз.

За спиной стояла тишина. Федора ждала. И наверняка уже решила, что барыня окончательно тронулась.

Что ж. Пора было эту тишину нарушить.

Я вытерла руки о юбку – все равно ее после сегодняшнего похода только стирать – и повернулась к Федоре.

Та уже оправилась от потрясения. Более того – по ее лицу было видно, что практичный ум кухарки лихорадочно работает. Барыня на людской кухне – событие примерно такой же вероятности, как снег в июле. И если барыня сюда явилась, значит, случилось нечто из ряда вон. А если случилось нечто из ряда вон, значит, кто-то будет виноват, и лучше бы этим кем-то оказалась не Федора.

– Анна Викторовна, матушка, – заговорила она, сменив тон с базарного ора на елейное почти сюсюкание. – Уж вы простите, что так вас встретила, кабы знала – прибралась бы. А то ведь одна тут кручусь с первых петухов, без рук без ног, девка-то опять запропастилась, бестолочь ленивая, третий раз за неделю…

– Девка твоя лежит в девичьей, – перебила я. – Она не ленится. Ее рвет и несет так, что она голову от нар поднять не может.

– Притворяется, как пить дать притворяется! Она и вчера ныла, дескать, тошнит. Лишь бы не работать!

– Вчера она работала больная. И поэтому теперь вся девичья и половина людской блюют дальше, чем видят, и гадят как гусята.

Интересно, сама Федора сляжет? Или она – ходячее подтверждение поговорки «больше грязи – толще морда»?

– Да ну, барыня, скажете тоже. – Кухарка махнула рукой. – Животом помаяться – дело житейское. Может, квасу кислого перепила, может, еще что. День-другой, и пройдет. Давайте я за ней сбегаю, а то одна готовить не управлюсь.

Пожалуй, не время читать лекцию о кишечных инфекциях.

– Сегодня ты готовить не будешь.

– Как это? – вытаращилась на меня она.

– Так это. Сегодня ты будешь эту кухню мыть. Щелоком. Кипятком. Промоешь всю посуду. Прольешь все щели. Бочку выльешь, ошпаришь кипятком, нальешь заново и накроешь крышкой. Стол выскоблишь добела. Пол тоже. Добела. Я проверю.

Чем дольше я говорила, тем яснее проступало на лице Федоры уже не раз виденное мною в этом доме выражение «барыня блажить изволит». Потому барыню надо спровадить побыстрее и заняться своими делами. А для этого нужно спокойно выслушать, как та разоряется.

– Я велю экономке послать в аптеку за бурой. Смешаешь ее с вареным желтком. Две чайные ложки на желток. Скатаешь шарики. Разложишь под лавками, у печи, вдоль всех стен, – продолжала инструктировать я.

К слушателям, у которых в одно ухо влетает, из другого вылетает, я привыкла. Однако хоть что-то да останется на первое время, а потом я уж ей помогу закрепить знания. Еще как помогу.

– Зачем, милостивица? – полюбопытствовала Федора.

– Тараканов вывести.

Кухарка ахнула.

– Да что вы, барыня! Это ж вы велите моими руками из дома богатство вывести! Нешто можно?

– Нужно, – отрезала я.

– Как прикажете, барыня, – поклонилась Федора.

Но в тоне ее отчетливо слышалось: «Прикажешь-то прикажешь, а сделаю я по-своему». В самом деле, не слушать же какую-то пигалицу кухарке, которая еще покойной матушке барина служила! Никто ж за эти двадцать лет не помер!

– Проверю, – пригрозила я.

По-хорошему, надо бы встать у нее над душой и командовать, пока все не будет сделано как надо. Но, во-первых, силы у меня стремительно заканчивались, во-вторых, задерживаться здесь было так же неразумно, как и в девичьей. Некоторые виды кишечных вирусов прекрасно передаются и через аэрозоль – разбрызгались капли от рвоты в помещении, и через день все свалились. Как это, собственно, и произошло в этот раз.

– Как изволите, барыня.

– Обязательно проверю, – повторила я, не особо надеясь, что подействует.

Жаль, что просто вышвырнуть кухарку прямо сейчас нельзя. Я и без того сегодня потрясла устои дома своим появлением на черной половине. Довела экономку до того, что та едва не уволилась. Если я сейчас и Федору выгоню, скажут – барыня в истерике громит хозяйство. Мне пропишут успокоительное, а в доме все станет как было.

Ничего. Отдышусь, сооружу маску и вернусь. Этот дом дошел до такого состояния не за один день, значит, не стоит и надеяться разом привести его в порядок. Поэтому пока займемся более неотложным делом.

Кто-то должен готовить для дворни. И Тихону эта идея явно не понравится.