Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 21

В кабинет экономки пришлось вскарабкиваться по лестнице в мезонин. К счастью, ноги держали. Пока держали.

Я толкнула дверь без стука. Невежливо, и в прошлой жизни я никогда так не делала. И сейчас бы не стала так поступать, если бы экономка не продемонстрировала, что собирается цепляться за каждую формальность. Что ж, формально кабинет экономки – часть моего дома, а хозяйка на своей территории не стучится.

– Серафима Карповна, вы у себя?

Она приподняла голову от бумаг. На лице промелькнуло удивление. Хозяйка не приходит к экономке сама: не барское дело. Хозяйка вызывает. Помедлив чуть дольше, чем следовало бы, экономка поднялась из-за стола.

– Анна Викторовна, чего изволите?

Сначала – самое срочное, чтоб не забыть.

– Пошлите кого-нибудь за бурой. Она понадобится, чтобы вывести тараканов. И еще. Найдите, где можно заказать хлорной извести, она пригодится для отбеливания белья.

И дезинфекции, но на эту тему пока лучше не распространяться.

– Охлоренной извести? – переспросила она.

– Да, именно. Еще мне понадобится… – Нет, марганцовку, кажется, еще не открыли, а жаль. – Ляписный карандаш. На случай, если в доме кто-то порежется.

В конце концов, Андрей в чем-то прав, хватит обливаться спиртным и заливать им дом. Есть же и другие средства.

И вообще, неплохо бы собрать домашнюю аптечку, хотя бы самую простую. Антисептик, лейкопластырь и бинты, что-то от ожогов, что-то от температуры, головной боли и боли в горле. Сосудосуживающие…

– Как прикажете, – перебила мои мысли экономка.

Очень вовремя, надо сказать, перебила, вернув меня в реальность, где от головной боли, скорее всего, назначат лауданум, от температуры – кровопускание, а от ожогов – свинцовый пластырь. Аптечку непременно надо продумать, но не сейчас.

– О выполнении доложить.

– Как прикажете, – повторила она. Помолчала, внимательно глядя на книгу закупок в моих руках.

– Я ее изучила, – сообщила я, не торопясь возвращать тетрадь. – Возьмите книгу закупок к нынешнему балу и покажите мне хозяйство.

И снова пауза затянулась чуть дольше, чем следовало бы.

– Меню еще не утверждено, и закупки пока не сделаны. Андрей Кириллович был слишком занят вашей болезнью.

Или не мог решить, заказывать праздничный или поминальный ужин?

– Тем лучше, значит, нам меньше придется считать. До бала осталось совсем немного, и я хочу точно знать, что у нас есть сейчас.

– Анна Викторовна, вы совсем недавно встали после болезни. Хватит ли у вас сил перебирать и пересчитывать все предметы?

Вот же ж… заботушка.

– Пересчитывать – сил хватит. А перебирать будешь ты. Бери ключи, что-нибудь твердое подложить под записи, бумагу и чернильницу.

«Ты» вырвалось само собой, но исправляться я не стала. Экономка это заметила. Поджала губы.

– Что вы изволите проверить, Анна Викторовна?

– То, что у нас уже есть. Скатерти и салфетки, посуду, серебро.

Она сняла со стены и подвесила на пояс три связки ключей.

– Куда изволите прежде всего?

Да чтоб я знала. И, к слову, нужно сделать себе дубликаты ключей. А то что это за безобразие: ни одеться самой, ни в кладовую сунуться без согласия экономки.

– Веди. По порядку.

Еще бы знать тот порядок.

Серафима Карповна, звякнув ключами, отворила соседнюю со своей комнатой дверь.

– Бельевая кладовая, – сообщила она.

Сундуки вдоль всей стены. Над сундуками – полки, на которых стопками сложены белые льняные полотна. Я было подумала, что не стоит хранить белье открытым, запылится же – однако белоснежные полотнища выглядели так, будто их положили сюда пятнадцать минут назад. Впрочем, и в самой комнате не было ни пылинки, а воздух в ней пах лавандой.

На полках, как выяснилось, лежало то, что находилось в обороте постоянно. Постельное белье. Скатерти – те вообще на каждый прием пищи стелили свежие. Пусть и простые, льняные, но отбеленные и накрахмаленные, и у меня голова пошла кругом оттого, сколько невидимого никому труда стоит за простыми бытовыми привычками губернаторской семьи.

Экономка открыла сундук.

– Камчатные скатерти.

Она вынула из сундука одну. На белоснежном полотне проступали вытканные цветы. Белые на белом.

– Изволите пересчитать?

– Доставай все, – велела я.

Она начала складывать скатерти одну за другой на крышку соседнего сундука.

– Дюжина, – сказала наконец экономка. – Каждая на две дюжины персон.

Конечно, в доме не было стола, способного вместить двести человек. Поэтому ужин будут накрывать на ломберных столах, сдвинутых друг с другом. Скатерти постелют внахлест, и часть длины пропадет. Однако должно хватить, даже с запасом.

– В прошлом году одну скатерть залили красным вином. Пришлось заменить: камчатная скатерть пятен не терпит.

Я кивнула. Экономка отметила это в книге прошлого года. Действительно ли скатерть была непоправимо испорчена или нет, сейчас не проверишь. Андрей вряд ли перебирал все – наверняка сам пересчитал столовое серебро сразу же после бала, матюгнулся про себя из-за пропажи пары чайных ложечек и полудюжины колец для салфеток, да на том и остановился. Пропавшие приборы тоже были отражены в книге учета – но тут я была склонна верить экономке. Если приглашенные на нобелевский банкет в наши дни регулярно тащат с него «на память» столовое серебро, почему гости губернатора должны вести себя иначе?

– Салфетки к скатертям, камчатные, в узор – триста штук, – продолжала извлекать вещи из сундука экономка. – Сотня голландского полотна.

Эти – попроще, на замену, если гость уронит или испортит свою.

Экономка вернула все в сундук и раскрыла следующий.

– Скатерти для буфетных столов. Льняные, белые. Двадцать штук. – Не дожидаясь дополнительного приказа, она точно так же выложила все на крышку соседнего сундука. – Двести салфеток к ним.

У буфетного стола салфетку не выдают каждому гостю в руки, но они могут понадобиться. Должно хватить.

– Шесть дюжин полотенец для комнат отдыха. Льняные, с вышивкой.

Гладь белым по белому – не полотенца, а произведения искусства.

– К слову, а кто будет стирать все это роскошество после бала? – поинтересовалась я.

– Наши девки справятся, – заверила меня экономка. – Постепенно. По крайней мере можно быть спокойными, что городские прачки не испортят дорогую ткань.

Да, было дело. В первый месяц после приезда сюда, пока еще обживались, нательное белье отдали наемным прачкам. Андрей, помотавшись на службе, был готов ко всему и дорогое белье пока отложил, достав из запасов что попроще. Анна о возможных проблемах не подумала. В итоге ее тонкие дорогие сорочки, отделанные кружевом, проварив в щелоке и отбив вальками, непоправимо испортили. Тогда и случился первый семейный скандал на тему «в какую дыру ты меня завез!». В качестве прачек затребовали девок из имения Дубровского, и Серафима Карповна лично обучала их правильно обращаться с дорогими господскими тканями.

И это еще одна причина, по которой я не могу просто вышвырнуть ее из дома. Честная или не очень, экономка слишком хорошо знала свое дело.

Скатерти и салфетки сошлись одна к одной. И, судя по безмятежному лицу Серафимы Карповны, она знала, что так и будет. Она была на своей территории, где все было идеально выстроено под нее.

– Что ж, пойдем считать стекло, – приказала я.

Посудная кладовая граничила с буфетной. Узкая длинная комната без окон. Серафима Карповна щелкнула кресалом, запалила лучину, от нее – три свечи в шандале у двери. Огонь осветил ряды стеллажей вдоль стен. Сундуки, корзины с торчащей из них соломой, плоские коробки на полках. Здесь пахло старым деревом и сеном.

Надеюсь, в этой соломе, которой здесь перекладывают хрупкие предметы, не завелись мыши. Я не боялась их так, как тараканов, но еще один переносчик инфекции в доме совершенно не нужен.

– Начинайте, – велела я. – Бокалы для шампанского.

Экономка с натугой отодвинула от стены сундук. Раскрыла крышку.

Бокал за бокалом, дюжина за дюжиной. Наклоняться в жестком корсете к сундуку, наверное, было нелегко, и я бы пожалела ее. В другое время – но не сейчас, когда мы обе понимали, зачем на самом деле затеяна эта ревизия.

Шуршала солома, позвякивало стекло. Первый ящик. Второй. Ноги заныли. Я оперлась бедром о край полки, надеясь, что это не очень заметно.

– Четыреста штук, извольте видеть.

– Хорошо. Складывай.

Я ждала, что она предложит позвать девок, но, похоже, у экономки тоже гордость возобладала над здравым смыслом. А может, она все же заметила, как я оперлась о полку, и надеялась, что я сдамся первой.

Вот только у меня было преимущество, которым я внаглую воспользовалась. Едва экономка закрыла крышку сундука, я уселась на него и разложила на коленях учетную книгу. Сделала пометку напротив бокалов. Сходится. Я и не сомневалась, что сойдется. Умный человек – а в уме Серафиме Карповне не откажешь – не будет воровать внаглую. Ошибется в свою пользу при подсчете боя посуды. Округлит как нужно закупочную цену. Возьмет у купца благодарность – такие вещи здесь даже взяткой не считались – и эту благодарность купец, конечно же, заложит в стоимость товара.

Одна за другой вещи изымались из сундуков и возвращались обратно. Рюмки водочные. Бокалы для прохладительных напитков. Тарелки – суповые, обеденные, десертные, пирожковые, под мороженое. Соусники. Масленки. Вазочки для конфет. Компотьеры. Полоскательные чашки.

Чепец на экономке сбился, выпустив на волю прядь волос. Грудь над корсетом тяжело вздымалась. Впрочем, я чувствовала себя немногим лучше: голова кружилась, и приходилось опираться обеими руками на сундук, чтобы переждать приступ дурноты.

Цифры на страницах учетной книги прыгали перед глазами.

– Свечи, – сказала я, когда с посудой было покончено.

Серафима Карповна двинулась вглубь комнаты. Раскрыла сундук. Пахнуло медом.

– Двенадцать пудов восковых свечей для бальной залы. Велите позвать девку с весами?

– Свечи обычные тонкие? – уточнила я.

Вместо ответа экономка достала связку. Каждая свеча завернута в бумагу, чтобы не слиплись. Я заставила себя сосредоточиться сквозь шум в голове.

Экономка посмотрела на меня – наверняка отметила бледность, заметную даже при свечах. Я посмотрела на нее – раскрасневшееся лицо, участившееся дыхание.

– Двенадцать свечей в связке, извольте видеть. Фунт.

Она начала вытаскивать их из сундука.

– Оставь, – сказала я, когда на крышку сундука легла шестая связка свечей. – Раз одна связка – фунт и в ней двенадцать свечей, значит, в двенадцати пудах… пять тысяч семьсот шестьдесят свечей.

Что-то изменилось в ее лице. Кажется, до Серафимы Карповны дошло, что хозяйка на самом деле разбирается в числах и способна сопоставить их с реальными объемами.

– От перекладывания и тепла рук свечи могут потерять вид. Терять полдня, наблюдая, как ты перебираешь почти шесть тысяч свечей, я не намерена.

Я взяла одну связку из тех, что экономка уже достала. Вынула еще одну из сундука, взвесила в обеих руках. Одинаково. Заглянула внутрь.

– Двенадцать штук на фунт, – вслух проговорила я. – В пуде сорок фунтов. Итого двенадцать пудов – это четыреста восемьдесят фунтовых связок.

Я посмотрела на верхний ряд.

– Две связки по длине, шестнадцать в ширину, значит, тридцать два фунта в одном слое. По высоте… – Я приложила связку к боку сундука. – Получается пятнадцать слоев. Итого в этом сундуке действительно двенадцать пудов свечей.

Лицо Серафимы Карповны оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на суеверный испуг.

Ей только что наглядно продемонстрировали, что барыня не просто помнит цифру из тетради. Барыня способна за десять секунд разложить вес на штуки, штуки – в слои, а слои – в объем деревянного короба. Обычная хозяйка, усомнившись, велела бы вытаскивать все связки на стол и пересчитывать до последней.

– Разумеется, если под верхними пятью слоями воска уложены кирпичи, это вскроется при первой же закладке в бальные канделябры, и тогда нам предстоит совсем другой разговор, – улыбнулась я краем рта. – Но портить дорогой воск лишним трением и теплом рук прямо сейчас я не позволю. Закрывай.

– Слушаюсь, Анна Викторовна, – ответила экономка другим тоном. Собранным и чуть глухим.

Крышка сундука опустилась на место. Звякнул замок.

Я закрыла амбарную книгу. По спине стекал холодный пот. Держать лицо становилось все труднее.

– Теперь серебряная.

Тяжелые канделябры, пузатые супницы с гербами, подносы и многоярусные этажерки для фруктов тускло отсвечивали на обитых сукном полках. Дюжины приборов покоились в бархатных гнездах дубовых футляров.

В серебряной кладовой все сошлось – впрочем, я в этом и не сомневалась.

Глава 22

– Благодарю за отличную работу, Серафима Карповна, – сказала я. – У вас идеальный порядок.

Она поклонилась.

– Желаете осмотреть кладовую со съестными припасами?

– Вы говорили, что закупки к балу еще не сделаны.

– За исключением чая, сахара и кофию. Они могут храниться долго и будут израсходованы в любом случае.

– Тогда оставим пока. Можете быть свободны.

Проходя по галерее в свою комнату, я увидела, как к крыльцу подъехали крытые сани: Андрей вернулся из церкви. Надо бы поговорить, но, если он ездил к причастию, наверняка голоден, а к голодному человеку лучше не приставать со сложными разговорами. Да и мне нужно отдохнуть, и физически, и эмоционально. Так что я с удовольствием плюхнулась в кресло и закрыла глаза.

Однако глаза-то закрыть получилось, а мозги отключаться не собирались. Посидев так пару минут, я поняла, что вздремнуть с чистой совестью не выйдет, и подтянула к себе лист бумаги.

'Андрей,

прошу о коротком разговоре сегодня. Речь о подготовке к масленичному балу.

До бала – тринадцать дней'.

Я кликнула Марфу.

– Передай Степану записку для барина. Отдельно скажи Степану: барыня очень просила дать барину возможность спокойно пообедать.

Степан, наверняка, и сам не станет дергать голодного и отстоявшего долгую службу барина, но в таких делах лучше перестраховаться.

Марфа вернулась быстро.

– Степан сказал: не извольте беспокоиться, не маленькие, понимаем.

Ну вот и славно.

Марфа затопталась на месте, не торопясь уходить.

– Что-то хочешь спросить? – поняла я.

– Барыня, там барин батюшку привезли. Дозвольте мне на людскую половину за причастием отлучиться.

– Ступай, – разрешила я.

Снова попыталась расслабиться в кресле, но опять не вышло. Если барин сам привез батюшку – то как бы тот батюшка не оказался отцом Павлом. Андрей, скорее всего, пригласит гостя отобедать после того, как тот закончит дела в доме. Выходить ли мне к обеду или я все еще слишком слаба для светских условностей? Захочет ли отец Павел заглянуть ко мне? Почти уверена, захочет.

И к обеду нужно выйти. Раз пошли слухи, что губернаторша поднялась из постели и чудит – а я не питала иллюзий, будто дворня не успела разболтать о карантинных мерах у нас дома, – нужно дать людям свою версию. Чтобы все убедились: помирать губернаторша не собирается, а чудит исключительно в рамках, дозволенных молодой взбалмошной женщине.

Вздохнув, я выбралась из кресла и потащилась на кухню.

Тихон приветствовал меня поклоном.

– Завтрак был превосходен, благодарю, – сказала я. – Что на обед?

– Суп-пюре из кур с равиолями, суп консоме с пореем и гренками, крокеты из телячьих почек с кашею, карп под бешамелью, суфле из картофеля с ершовыми филеями, трубочки со сливками.

Обед, как всегда, роскошен, однако для меня пока выбор невелик. Но не это сейчас главное. Я вздохнула.

– Андрей Кириллович так печется о моем здоровье, что не тревожит лишний раз. Скажи, передали ли тебе после его возвращения, что к обеду будет еще особый гость?

– Отец Павел, – кивнул Тихон, благоразумно проигнорировав замечание о супружеской заботе.

Значит, мне тем более надо выйти. Отец Павел собирался наблюдать – вот пусть и наблюдает. При всех, а не тет-а-тет, чтобы у него не было возможности задать мне вопросы, на которые я не найду ответа.

Кроме отца Павла за столом будет еще минимум полдюжины человек. Сказать заранее, кто именно, невозможно – просто потому, что, как и с утренними визитами, явиться в дом мог любой из местного общества и гнать его было неприлично. В доме родителей Анны лет пятнадцать столовался какой-то дальний родственник, и только когда он однажды не явился к обеду, обнаружилось, что никто не помнит, чей же он на самом деле родич.

– Вы изволите выйти к обеду? – спросил Тихон.

– Кто будет подавать?

– Лакей лежит. Степан вызвался его заменить, но я сам подам.

– Тихон, ты просто золото.

Он с достоинством поклонился.

– Когда будешь обносить, мне предложи консоме, суфле из картофеля, сладкого не надо.

– Тогда я сделаю еще простые хрустады и варенье из черной смородины. Чтобы вы не привлекали внимание своим отказом от сладкого.

– Спасибо, – кивнула я.

Выходить к обеду в домашнем платье и без корсета было недопустимо – меня бы тут же ославили по всей губернии. Пришлось снова потревожить экономку. Серафима Карповна явилась с таким видом, будто утром ничего не происходило, и взялась за корсет. Я мысленно застонала. И едва не застонала вслух, когда она потянула завязки.

– Достаточно, – просипела я.

– Платье придется распускать, и шва может не хватить, – предупредила она.

Может и не хватить, но иначе не хватит меня.

– Значит, возьмешь ленты и надставишь шов. Булавок в этом доме достаточно, – огрызнулась я чуть жестче, чем стоило бы. Добавила: – Слишком мало времени прошло после родов и болезни. Не хватало еще грохнуться при всех из-за чересчур тугого корсета.

– Как прикажете. – Она раскрыла коробочку с булавками.

К счастью, времени оставалось достаточно для того, чтобы Серафима Карповна успела переколоть платье. Правда, теперь оно держалось только на булавках и честном слове. Хорошо, что не до конца восстановившиеся силы вместе с корсетом гарантировали плавность и томность движений. Можно было надеяться, что булавки просидят на своих местах до конца обеда и мне не доведется шокировать собравшихся за обедом внезапным стриптизом.

Времени хватило и чтобы дотащиться до гостиной, даже передохнуть – сознание упорно норовило поставить ударение не на том слоге – в галерее. Я успела и остановиться перед дверями гостиной так, чтобы меня никто не видел – несколько раз быстро прикусить губы и пощипать щеки. Явиться к обеду нарумяненной после того, как совсем недавно потеряла первенца, было бы скандальным. Явиться бледным призраком, только что восставшим из могилы, не входило в мои планы.

Очень вовремя я остановилась для того, чтобы услышать незнакомый голос – чуть хриплый баритон лениво цедил слова, будто снисходя до собравшихся. Кого это принесло, интересно?

Я шагнула в дверной проем, разговоры сразу стихли, мужчины поднялись. Я поклонилась всем разом – как и подобает учтивой хозяйке дома.

– Рада видеть вас, господа.

Первым делом – священник, пусть в моей гостиной он в статусе гостя, его все равно нельзя смешивать в общую кучу с людьми светскими.

– Благодарю, что пожаловали, отец Павел.

– Анна Викторовна, рад видеть вас в добром здравии. – Голос его прозвучал по-настоящему тепло.

Теперь дамы.

– Елизавета Михайловна, очень рада видеть вас.

Елизавета Михайловна – сухая, прямая, в темном шелке – поднялась с дивана мне навстречу. Лицо улыбалось, глаза – нет. Два года назад, когда юная губернаторша только приехала в Светлоярск, Арсеньева попыталась предложить ей покровительство. Молодой даме трудно в незнакомом городе, пусть она и знает многих со слов родственников и знакомых. Анна обдала ее холодом – мало ей было столичных кумушек, подлаживайся еще и под провинциальных вдов. С тех пор Елизавета Михайловна ограничивалась лишь короткими формальными визитами. Интересно а ей что надо от этого обеда? Проверить слухи о быстром выздоровлении и странных чудачествах губернаторши? Прислуга разносила сплетни куда быстрее любого интернета.

– Анастасия Федоровна…

Молодая княгиня Градова поклонилась мне. Чуть скованнее, чем следовало бы. Зарделась, поправляя складки юбки, заглянула в лицо своему мужу, будто щенок, ожидающий одобрения хозяина. Он сделал вид, будто не замечает этого взгляда.

– Константин Дмитриевич…

Градов светски улыбнулся мне, но едва заметная складка между бровей не разгладилась. Младший братец наделал долгов, а разгребать теперь ему.

Петр Семенович, каждый день обедавший в чьем-то доме – так что приехать на обед к нему самому было совершенно невозможным, как всегда, не выдержал.

– Анна Викторовна, вы не представляете, как все мы волновались о вашем здоровье! Какое счастье видеть вас на ногах!

– Благодарю, – сухо ответила я.

Андрей шагнул вперед, заполняя собой пространство, и Петр Семенович понятливо притих.

– Анна Викторовна, позволь представить тебе князя Александра Павловича Белозерского, недавно прибывшего в Светлоярск, – произнес он так, словно действительно был рад видеть и меня – даром что, когда я вошла, во взгляде его промелькнуло «чего приперлась?», и князя, и всю эту толпу людей, которых он не может выставить из дома, чтобы просто посидеть в тишине одному со свежим номером «Инженерного журнала». Хотя бы в воскресенье, когда не надо идти на службу.

– Счастлив знакомству.

Мужчина с длинными – необычно длинными, подобающими скорее священнику, чем князю, – светлыми волосами поклонился. Безупречно.

– Рада видеть вас в нашем доме, князь, – ответила я. – Светлоярску нынче везет на столичных гостей.

Андрей взял меня за руку, и я едва удержалась, чтобы не дернуться. Он сжал мои пальцы чуть сильнее, чем нужно – то ли предупреждение, то ли угроза.

– Прошу к столу.

Гости потянулись следом. Андрей подвел меня к торцу стола и подвинул стул. По правую руку от меня – Градов, по левую – отец Павел. Если я все же «поплыву», поддерживать ничего не значащую беседу будет проще, чем с незнакомцем из Санкт-Петербурга. За отцом Павлом расположился князь Белозерский: важный гость, но все же не настолько титулован, как светлейший князь Градов. Напротив него – там, где он никому не помешает и никто не обязан его развлекать, – Петр Семенович. Дамы, как полагается, рядом с хозяином дома. Арсеньева, как старшая, по правую руку, Градова по левую.

Я посмотрела на мужа через два с половиной метра белоснежной скатерти. Он ответил мне нечитаемым взглядом.

Тихон начал обходить гостей, расставляя перед ними тарелки с супом.

– Рад, что вам удалось выбраться в такую погоду, господа, – сказал Андрей, когда все расселись. – Дороги нынче не балуют.

– В это время года дороги никогда не балуют, – отозвалась Елизавета Михайловна.

– Но если ехать ради возможности узнать, что наша прекрасная хозяйка на ногах, никакая дорога не покажется трудной, – вставил Петр Семенович.

Началось. Светская беседа – это танец на минном поле: один неверный шаг, и тебя разорвет в клочья.

Что ж, потанцуем.