Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Губернаторша не должна простудиться. Губернаторша должна выздороветь, чтобы исполнять представительские функции. А для этого инструмент надо укрыть. Все по инструкции.

Наверное, надо было расспросить, что я сказала не так. Но для таких расспросов нужно доверие. А какое доверие может быть между нами?

Да и незачем. Что он Гекубе? Что ему Гекуба? Мы просто два человека, отрабатывающие контракт. И мне надо радоваться, что партнер попался ответственный. Не бросил падать посреди зала.

Стукнула дверь. К нам шел Григорий Иванович, за ним с крыльца спустился Степан, неся на подносе серебряный стакан, от которого исходил пар.

Григорий Иванович взял стакан, протянул мне.

– Выпейте, Анна Викторовна. Вино восстановит силы, камфара подхлестнет сердце.

Честно говоря, я предпочла бы обычный крепкий чай, но спорить сейчас, пожалуй, было лишним. Скоро должен начаться ужин, так что развезти меня не успеет, да и камфарой отравиться я не должна.

От запаха заслезились глаза, но я послушно отпила глоток. Тепло опустилось в желудок. Отпив еще немного, я вернула стакан Степану.

– Спасибо, мне намного лучше.

Григорий Иванович не стал спорить, жестом отпустил камердинера. Мы остались втроем. Я, доктор и Андрей, застывший в метре от нас каменным изваянием, уставившимся в темноту парка.

– Признаться, я рад видеть вас на ногах, – негромко произнес Григорий Иванович. – Я очень беспокоился за ваше здоровье. Такой тяжелый случай…

И, судя по его голосу, он действительно радовался, что я не умерла.

– Но танцевать вам, голубушка, категорически не следовало! – тут же добавил он с интонацией ворчливого деда. – Ох уж эта дамская страсть блистать в свете… Организм истощен, баланс гуморов еще не восстановился. Вам бы лежать еще недели две, а вы в корсете да в вальс. Это же прямое покушение на собственную жизнь!

Я улыбнулась.

– Спасибо вам за беспокойство, Григорий Иванович.

Что бы я сделала, если бы пациентка с сепсисом вдруг отказалась от антибиотиков и заявила, что поедет в тайгу лечиться медитациями, мухоморами и молитвами?

Да то же самое. До последнего бы пыталась достучаться если не до самой пациентки, то до родственников. Вот и он… пытался.

Это не оправдывает, конечно, ни грязных рук, ни всего, что за этим последовало. Но я видела врачей, пациенты которых гибли из-за лени и безразличия. И фатальные врачебные ошибки тоже видела. Ненавидеть за ошибки человека, который три ночи просидел у постели ребенка с дифтерией, рискуя заразиться, и пытается спасти от оспы крестьянских детей, у меня не получалось. Готова поспорить, через двести лет после того, как работала я, кто-то и на меня будет смотреть как на дикаря с ланцетом.

Доктор чуть смущенно кашлянул.

– Что ж… Долг врача – быть там, где он нужен.

Я снова улыбнулась. Встала, помедлила, ожидая реакции тела. Голова не кружится, в глазах не темно. Отдышалась.

– Ужин вот-вот должен начаться, – заметила я. Протянула Андрею мундир. – Спасибо.

Он принял его, надел. Одернул полы.

– Не стоит. Идем, Анна. Нас ждут гости.

Он подставил мне локоть. Я оперлась на него. Самыми кончиками пальцев, как и полагается по этикету.

Глава 38

Ужин походил на хорошо отрепетированный спектакль. Два длинных стола вдоль стен, еще один – в центре зала для хозяев и самых знатных приглашенных. Короче, чем остальные, но все равно чересчур длинный.

Тихон превзошел сам себя, прислуга меняла тарелки споро и незаметно. А я вместо того, чтобы наслаждаться ужином, поддерживая легкую беседу с соседями, то и дело поглядывала сквозь лес канделябров и вазы с фруктами на другой конец стола.

Сосед справа что-то спросил. Я улыбнулась и ответила, не слыша собственных слов. В зале было жарко: свечи, люди, вино. А внутри все смерзлось, и я никак не могла понять почему.

Андрей улыбался соседкам, шутил, судя по их смеху, смеялся негромко, но искренне на вид. Какой же он на самом деле? Скучный сухарь, которого помнила прежняя Анна? Ледяной взгляд и «ты – чудовище»? Надежная рука, не давшая упасть на паркет, и широкая спина, закрывшая от двухсот пар любопытных глаз? Человек, который подхватил мою аферу с отечественным и заменил Штрауса Глинкой? Нет, я не считала свою находку гениальной, но на миг мне показалось, что мы могли бы друг друга понять, несмотря на разницу во времени и воспитании.

Или тот, чья рука под моим локтем за одну секунду превратилась из живой в мертвую?

Все это – один и тот же мужчина. И ни одного из них я не знаю.

Ужин наконец закончился. Гости, отяжелевшие от кулинарных шедевров Тихона и щедрых возлияний, потянулись обратно в большой зал. Теперь бал пойдет на спад. Кто-то из чиновников постарше уже начинал потихоньку откланиваться, однако предстоял еще блок танцев, да и игроки наверняка ждут, когда ломберные столы вернут на место, чтобы пропустить партейку-другую.

Пока гости ужинали, бальный зал проветрили – об этом я договаривалась со Степаном заранее. Однако раскрывать все окна не стали, опасаясь, что сквозняк задует свечи, и потому зал все равно показался мне душным. Зато появился предлог выйти в галерею с баронессой Лерхен. Если слухи про удар у ее отца – правда, сейчас уходит самое золотое время для восстановления, и не вмешаться я не могла. Конечно, я не реабилитолог и никогда им не была, просто успела дожить до возраста, когда родители друзей и знакомых начинают сдавать. И хотя своих родителей я не знала, коллеги, конечно, делились и бедами, и советами, и контактами хороших специалистов. Жаль, что последних здесь взять неоткуда.

Я подсказала баронессе, что могла подсказать без осмотра и не ссылаясь на собственные знания – потому что неоткуда здесь было взяться знаниям у женщины едва ли на пару лет старше барышни Лерхен. Пришлось придумать старую мудрую бабушку, тем более что и советы были простые. Не давать лежать пластом. Переворачивать, разминать, сажать понемногу. Кормить полусидя, по возможности предотвращать контрактуры на пораженной стороне. То, что по идее должна знать любая опытная сиделка, – но здесь, судя по всему, не знал никто.

Хорошо, что у Варвары хватило здравого смысла не ждать, пока подействуют – точнее, не подействуют пиявки и кровопускания, а попытаться что-то сделать самой. Необычно для юной барышни. С другой стороны, много ли я знала о местных барышнях? Анна была тепличным цветком, но даже чисто статистически не могли все местные девушки оказаться такими же, как она.

Я напросилась заехать посмотреть на барона сама, отчетливо понимая, что совершаю очередную глупость. Хотелось повторить себе – я не мать Тереза, чтобы спасать всех, кто не успеет увернуться. Но и забыть и не думать не получалось.

Пока мы разговаривали, мимо пробежала Градова, жена светлейшего князя, которой недавно фальшиво сочувствовала Арсеньева. Простившись с баронессой Лерхен, я направилась в дамскую комнату.

Градова сидела в кресле зажмурившись, дышала мелко и часто.

– Анастасия Федоровна, вам нехорошо?

Она вздрогнула, открыла.

– Простите, Анна Викторовна. Ужин выше всяких похвал, но…

Странное дело. Вроде бы тот же голос, те же черты. Но что-то неуловимо изменилось. Трудно было поверить, что эта молодая женщина пару недель назад за обедом заглядывала мужу в лицо и позволяла обходиться с собой как с мебелью. Сейчас, даже бледная до зелени, она держалась иначе.

– Если ужин не пришелся по нраву вашему желудку – ничего страшного. И вам некуда торопиться. К тому же здесь больше никого нет и вы никому не мешаете.

Я подала ей полотенце, смоченное розовой водой, – обтереть лицо.

Или мне просто кажется, что Градова переменилась. Сегодня мне многое кажется. И прежде, чем я успела додумать эту мысль, с языка сорвалось:

– Анастасия Федоровна, простите за нескромный вопрос: когда у вас в последний раз были женские дни?

Она уронила полотенце, а я мысленно выругалась. Что меня дернуло лезть с бестактными вопросами к почти незнакомой женщине? Дурно может стать от чего угодно – духоты, слишком плотного ужина, мигрени, в конце концов. Профдеформация, чтоб ее. Но обычно у меня хватало ума не приставать к людям в нерабочее время.

Может быть, потому, что обычно это они ко мне приставали, зная о моей профессии? Пятнадцать минут болтовни в любой незнакомой компании – и обязательно найдется кто-нибудь, кому понадобится медицинская консультация, неважно по какому поводу – от давления до геморроя.

– Я… я не знаю. Не помню. – Голос сорвался. – Вы думаете, что я…

– Когда дело касается молодой женщины, это первое, что приходит на ум. Хотя плохо может стать и от танцев, и от чрезмерно затянутого корсета. – Я ободряюще улыбнулась. – У меня самой час назад потемнело в глазах посреди вальса – однако я совершенно точно не беременна.

Она судорожно вздохнула, кажется, собираясь разреветься.

– Понаблюдайте за собой, – посоветовала я. – Такие вещи лучше узнавать раньше, чтобы не навредить себе по незнанию.

– А если я не хочу знать?

Мужчина, который ее ни во что не ставит. Новые правила, от которых голова идет кругом. Пожалуй, я ее понимала.

– Дети думают, что, если зажмуриться и спрятаться под одеяло, все страхи развеются сами собой. Но вы ведь не ребенок, Анастасия Федоровна. Когда выбора нет, лучше знать об этом сразу и знать, к чему готовиться.

Не бог весть какое утешение, но уверять будто что бог не делает, все к лучшему, у меня язык бы не повернулся. И лучше не вспоминать о родильной горячке.

Она вытерла лицо полотенцем. Бледность понемногу проходила.

– Открыть форточку? – спросила я.

Она помотала головой.

– Спасибо, Анна Викторовна. Мне уже легче.

– Будем надеяться, что все обернется так, как в самом деле будет для вас лучше, – улыбнулась я, прежде чем покинуть комнату.

В большом зале оркестр снова играл мазурку, но в этот раз толкотни на танцполе не было. Гости тоже подустали. Я понаблюдала за танцующими с непонятной мне самой грустью. Говорили, если в вальсе начинается любовь, то в мазурке решается судьба. Дама убегает на носочках, кокетливо оглядываясь, мужчина догоняет, чтобы в финале дама упала ему на руки, словно сдаваясь под его напором. Я подавила вздох. Сдаваться я давно разучилась, так что придется держаться. Осталось пережить котильон.

У буфета по-прежнему было людно: любители закусок будто пытались наесться впрок, понимая, что бал скоро закончится. Кто-то наверняка сложит приглянувшиеся закуски в носовые платки, а то и в корзинки, чтобы прихватить с собой.

Петр Семенович Оболенцев, бессменный застольный завсегдатай, отхлебнул из бокала, довольно жмурясь, закинул в рот волован и, похоже, собирался отпустить какую-то шутку стоявшему рядом мужчине. Но из горла вырвался странный булькающий сип.

Я рванулась к ним, забыв о приличиях. Лицо Петра Семеновича стремительно наливалось багровой, нездоровой краской. Он схватился обеими руками за горло. Рот широко открылся, ловя воздух, но грудная клетка ходила ходуном вхолостую. Ни кашля, ни хрипа. Кусок слоеного теста намертво встал в гортани.

Кто-то засмеялся, решив, что человек дурачится. Кто-то спросил: «Петр Семенович, вам дурно?»

Оболенцев пошатнулся и начал оседать на пол. Музыка продолжала играть, перекрывая поднявшийся рядом с буфетом тревожный ропот. Мужчины сгрудились вокруг лежащего.

Из-за спин собравшихся вынырнул Григорий Иванович. Раздвинул людей, засунул пальцы в рот пострадавшему, пытаясь нащупать кусок.

Бесполезно.

Григорий Иванович поднял голову.

– Ты! – Повелительный жест в адрес ближайшего официанта, с ужасом смотревшего на происходящее. – С одеждой мой саквояж, немедленно.

Вот только трахеотомии нестерильным ножом на моем бальном паркете мне тут и не хватало!

Я распихнула людей – удивительно, но мужчины расступились. Так же, как Григорий Иванович, ткнула пальцем в оставшегося за буфетом официанта.

– Стул из столовой сюда, быстро!

Огляделась. Степан. Как всегда, вовремя.

– Что изволите приказать, Анна Викторовна? – Только очень внимательно прислушавшись, можно было расслышать тревогу в голосе камердинера.

– Подними господина Оболенцева. За подмышки.

– Анна Викторовна! – возмутился Григорий Иванович.

Договорить я ему не дала.

– Пока не принесли ваш саквояж, попробуем по-моему.

Подскочивший официант поставил стул.

– Степан, перекинь господина через спинку, так, чтобы она упиралась ему под ложечку, – приказала я.

Степан послушался. Стул пошатнулся, но устоял. Спинка уперлась точно под диафрагму пациента, и, не дожидаясь, пока он обмякнет на ней, я со всей силы шарахнула сцепленными в замок руками между лопаток. Спинка стула вдавилась в живот.

Сиплый резкий выдох.

Злосчастный волован вылетел из горла Петра Семеновича и шлепнулся на паркет.

Оболенцев судорожно, со свистом и хрипом вздохнул.

– Помоги ему подняться, Степан, – велела я.

Камердинер и все тот же официант осторожно подхватили пострадавшего под руки, усадили на стул. Лакей, подскочивший с чемоданчиком Григория Ивановича, замер. Все молчали. Музыка продолжалась – кажется, за пределами пространства у буфета никто ничего не заметил, и слава богу.

– Поразительно, – выдохнул Григорий Иванович. – Резкое повышение давления в брюхе. Диафрагма, поднявшись, вытолкнула оставшийся в легких воздух, и он сработал как поршень. Просто, как все гениальное, но… Анна Викторовна, как вы догадались?

Кажется, без «бабушки» не обойтись.

– Я тут ни при чем, Григорий Иванович. Моя покойная бабушка рассказывала, что как-то таким образом спасла подавившегося племянника, перекинув через колено. Я просто… – Я изобразила смущенную улыбку. – Адаптировала методику под масштабы Петра Семеновича.

Кто-то из собравшихся нервно хохотнул.

Григорий Иванович снисходительно кивнул.

– Во времена вашей бабушки среди дам и девиц появилась мода изучать анатомию. Возможно, эта скандальная мода не так бесполезна, как мне казалось ранее.

Я пожала плечами, в последний момент вспомнив, что при слове «анатомия» даме подобает скромно потупить взор.

Григорий Иванович вернул свой саквояж лакею. Сдержанно поклонился мне.

– Благодарю за урок, Анна Викторовна. Как вы справедливо заметили недавно, кровь на бальном паркете была бы совершенно излишней. Я запомню этот способ. – Он улыбнулся. – Впрочем, я хотел бы надеяться, что мне не представится случай применить ваш метод на практике.

Я вежливо улыбнулась в ответ. Вокруг одобрительно загудели.

Кожу обжег чужой взгляд. Я обернулась.

Поверх людских голов на меня смотрело каменное изваяние Андрея.

Глава 39

Бал выдыхался.

Закончился котильон, и гости потянулись к вестибюлю. Завтра по городу поползут сплетни, но сегодня происшествие оставалось в узком кругу тех, кто стоял у буфета.

Мы с Андреем снова встали у дверей гостиной, теперь изображая, что с должным вниманием провожаем оставшихся гостей. Андрей говорил какие-то прощальные напутствия, я механически улыбалась, кивала, принимала бесконечные уверения в «совершенном восхищении этим вечером» и пожелания здоровья.

Когда за последним гостем закрылась дверь, я на миг позволила себе прислониться к дверному косяку.

– Иди к себе, Анна, – сказал Андрей голосом, который мог бы вернуть в город крещенские морозы. – Вечер был долгий.

Я покачала головой и направилась туда, где музыканты складывали инструменты в футляры. Опустевший зал казался чересчур большим. Крошки у буфета, растоптанные лепестки на паркете. К утру все это уберут, прекрасно справившись без меня.

Степан, в который раз за день, вырос за моей спиной. Андрей, поняв, куда я иду, шагнул следом, пристроившись за моим плечом.

Все как подобает. Хозяйка с улыбкой благодарит музыкантов за работу, старший среди слуг с молчаливого одобрения господ раздает чаевые. Отдельная благодарность – распорядителю бала, и ему, в отличие от остальных, не просто монета в руку, а конверт с поклоном.

Наконец и музыканты покинули дом. Кто-то из нашей дворни опустил люстру на цепи, начал гасить свечи специальными колпачками. Запахло дымом.

Мы с Андреем прошли в буфетную, где нанятые девки домывали фарфор. Степан за нами. Экономка встретила нас уже там. На отдельном столе поверх сукна лежали груды серебряных вилок, ножей, ложек, пузатых соусников. У стены выстроилась прислуга дворянского клуба. Если сейчас обнаружится недостача серебра, Степану вместе с нашими людьми придется обыскивать нанятую прислугу.

– Извольте проверять, Андрей Кириллович, Анна Викторовна, – сухо произнесла экономка.

– Минутку, – сказала я.

Кивнула Степану, чтобы шел за мной, и заглянула на кухню.

Здесь было еще светло, но свечи догорали – хватит хорошо если на полчаса. Один поваренок свернулся калачиком на лавке, положив руку под голову. Второй сидел рядом, привалившись к стене, и спал с открытым ртом. На столе громоздились последние кастрюли, уже вымытые и составленные одна на другую.

Тихон сидел на табуретке у плиты. Услышав меня, он медленно поднял голову. Встал с видимым усилием и поклонился.

– Сядьте, Тихон Савельевич, – сказала я. – Вы с рассвета на ногах.

Повар упрямо поджал губы. Значит, не будем затягивать разговор. Я протянула ладонь назад через плечо, не глядя. Степан вложил в нее увесистый мешочек – чаевые, которые гости давали, уходя из столовой. Я положила его на стол.

– Это – от гостей. И я очень вам благодарна: ужин и оба буфета были выше всяких похвал. – Я улыбнулась, улыбка вышла уставшей. – На буфетах не осталось ни единого кусочка.

Тихон поклонился, пряча улыбку. Он тоже понимал, что остатки гости утащили с собой.

– Я попрошу Андрея Кирилловича выписать вам отдельное вознаграждение.

– Благодарю, Анна Викторовна. Андрей Кириллович никогда меня не обижал.

И правильно делал. Я простилась с Тихоном, вернулась в буфетную. Андрей уже стоял у горы вилок, я начала пересчитывать ложки. Степан и экономка перебирали крупное серебро, не забывая делать пометки в своих записях.

– Серебра столового – все согласно описи, – наконец сказал Степан с явным облегчением. – До последней ложечки.

Обошлось в этот раз.

– По комнатам тоже прошли, все забытое собрали, – сказала экономка. – Я с утра составлю список. Если гости пришлют записки, передавайте мне, я отправлю мальчишек вернуть забытое.

– Спасибо, Серафима Карповна, – кивнула я.

– Винных бутылок пустых сдали ровно по счету выдачи, – добавил Степан. – Ни единой пропажи-с.

В который раз за вечер я затылком почувствовала внимательный взгляд мужа. Оборачиваться не стала. Насмотрелась я на него за сегодня. А он пусть таращится, дыру во мне все равно не проглядит.

– Благодарю вас, Степан Тимофеевич. И вас, Серафима Карповна, – сказала я. Обернулась к нанятым людям. – Вам тоже от нашего дома благодарность.

– Степан, дай этим людям на чай сверх оговоренного, – распорядился Андрей.

Поклоны, сбивчивые благодарности. Я дослушала их и пошла к себе, Андрей пока остался. Хватило бы сил добраться до спальни. Кликнуть Марфу, содрать с себя все, рухнуть на кровать и завтра с чистой совестью не просыпаться до обеда.

В гостиной уже погасили свечи, но лунного света хватало, чтобы не брести на ощупь. А вот шагов за спиной я не услышала, видимо, из-за усталости. Подпрыгнула, когда меня схватили за плечо, но тут же выдохнула – и рассердилась сама на себя. Я уже узнаю его руки.

Андрей молча положил мою ладонь себе на локоть. Я не стала спорить – на игры в сильную и независимую сил не осталось. Тяжело оперлась на него. Андрей сбавил шаг, подстраиваясь под мое шарканье. Так, молча, мы и добрались до моей спальни.

Я думала, он проводит меня и уйдет, но он опустился в кресло, буравя меня нечитаемым взглядом. Марфа подскочила на сундуке, просыпаясь, поклонилась барину – Андрей отмахнулся.

– Раздень барыню и можешь быть свободна, – приказал он.

Колебалась я недолго. Если я сейчас же не стащу с себя этот идиотский корсет, сдохну на месте. Хочет Андрей полюбоваться на недоделанный стриптиз – пусть любуется. И тело не совсем мое, и больше сорочки он ничего не увидит, а начнет лезть с глупостями…

Не начнет. Мужчина, собираясь приставать к законной жене, не смотрит на нее как дуэлянт в ожидании выстрела противника.

Кажется, вечер еще не закончен, но у меня не было сил думать об этом. Если Андрей в очередной раз собрался вынести мне мозги – пусть попробует. Прямо сейчас все равно не получится, слишком уж я устала, чтобы на что-то реагировать.

Марфа, повинуясь моему жесту, стащила с меня платье и бесконечные юбки. Распустила корсет – и мне пришлось опереться на спинку кресла, чтобы не рухнуть, тело будто лишилось опоры, когда его перестал поддерживать китовый ус. Марфа облекла меня в пеньюар и тихо испарилась.

Интересно, будет подслушивать под дверью ссору господ? Не для того ведь Андрей остался, чтобы воспеть осанну моим организаторским талантам и проснувшейся экономности?

Я рухнула в кресло. Позволила себе откинуться на его спинку и закрыть глаза.

– Говори.

– Вечер прошел безупречно, – начал он. – Я слышал множество комплиментов организации. И даже… ситуация с господином Оболенцевым благополучно разрешилась благодаря тебе, Анна.

Я открыла глаза, собираясь поблагодарить, но Андрей не дал мне и рта раскрыть. Тем же самым ровным, деловым тоном он спросил:

– Кто такой Роман Петрович?

«Мерзляк-анестезиолог», – едва не брякнула я на автопилоте.

Тридцать лет стажа, эпидуралку ставит не просыпаясь. А наша ругань по поводу обогревателя в ординаторской стала привычной, как ссоры в иных семьях. Еще с тех времен, когда шутки про горячую молодую кровь и любовь, которая должна греть, были актуальны.

Я опомнилась.

– Прошу прощения?

Сил сообразить, какое отношение имеет Роман Петрович из моего прошлого к этому настоящему и откуда Андрей про него знает, не хватало.

Андрей не отвел взгляда. Сидел в кресле напротив, в застегнутом на все пуговицы парадном мундире. Внимательно смотрел на меня, готовый поймать на вранье.

– Роман Петрович, – медленно, разделяя каждое слово, повторил он. – Две недели назад, умирая в горячке, ты звала его. Ты ругалась с ним, интимно, по-свойски. Я тогда не придал этому значения. Мало ли кто мог привидеться в бреду.

Он подался вперед, упираясь локтями в колени, и сцепил пальцы так крепко, что побелели костяшки.

– Но потом мне на стол лег счет из аптеки на скальпели из цельной стали и шелковые нити. Сегодня я видел, как ты спасла Оболенцева – и губернский врач восхитился твоими знаниями.

Его голос упал до хриплого шепота.

– Ты набралась всего этого от Романа Петровича? Это же ему ты заказала инструменты в Петербурге, Анна?

И, пропади оно все пропадом, я понимала, что сейчас крутится у него в голове.

Измена – это унизительно и мерзко. Но это объяснимо. Это, в каком-то извращенном понимании, нормально – мало ли адюльтеров в свете?

Молодая жена, дурея от скуки, завела себе любовника. Такого же молодого врача – Пирогов вон в семнадцать лет диплом получил. Нахваталась от него всяких умных словечек и, возможно, даже методик. Ничего сверхъестественного.

Признать себя рогоносцем проще, чем признать, что тебя, взрослого умного мужчину, два года водила за нос девчонка вдвое младше.

Или, что еще хуже – признать, что она действительно умерла и на ее месте теперь… кто?

Молодой любовник жены по крайней мере не ломает картину мира. Блудницу – примерно наказать, любовника – пристрелить, можно жить дальше.

Вот только я не собиралась признаваться в несуществующем блуде.

Но и что ответить – понятия не имела.

Конец первой книги