Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава 27

О портнихе доложили, как раз когда я запечатывала письмо деревенскому священнику. Мадам Дюваль вплыла в спальню в облаке фиалковых духов и с выражением вдохновенного творца на лице. Творца, бесконечно далекого от таких суетных земных вещей, как итоговый счет за платье.

Однако как ни старалась портниха изобразить томную жрицу моды, за этой показной томностью прорывалась деловитая манера хищника, почуявшего вкус свежей крови… в смысле, денег. Две помощницы, вошедшие с ней, поставили на пол по большой коробке каждая и с поклоном удалились, не проронив ни слова.

– Madame la Gouvernante! – Она не тратила время на глубокие реверансы. – Рада видеть вас на ногах. Известие о вашем выздоровлении – это вызов моему модному дому. Десять дней до бала! Для любой другой портнихи это была бы катастрофа, но я уже представляю образ. Мы сделаем ставку на вашу бледность…

Говорила она на чистейшем, пулеметном французском, и я мысленно поблагодарила память предшественницы: мой мозг переключился с русского почти мгновенно.

– Bonjour, мадам, прошу вас. – Я жестом указала ей на второе кресло.

Пожалуй, напоминать о том, что времени осталось немного, однако все же побольше десяти дней, не стоит.

Дюваль вынула из одной коробки папку, раскрыла ее и начала раскладывать передо мной картонки, к которым были приклеены листы из модных журналов. На многих сразу были подколоты образцы тканей, кружев и лент.

– Я из кожи вон вылезу, но сделаю так, чтобы вы были звездой этого бала…

«…и возьму тройную оплату за срочность проекта», – хмыкнула я про себя. Градов не зря скрипел зубами, когда за обедом зашла речь о портнихе. Даже в губернаторском бюджете бальные платья от Дюваль пробивали брешь размером с каретный сарай.

Ничего не имею против повышенной оплаты за срочность и за сервис, но сейчас меня не интересует ни то, ни другое.

Я вернула вырезки на стол, даже не взглянув на них.

– Давайте оставим развлечения на десерт, – сказала я. – Сейчас мне куда важнее простые повседневные вещи.

Дюваль осеклась, озадаченно моргнув. Видимо, по сценарию я должна была вцепиться в атласные ленты и умолять любыми средствами восстановить мой статус первой красавицы уезда.

– Но… бал! Если вы хотите успеть, мы должны сегодня уже раскроить ваше платье и начать шить!

Да уж, даже на швейной машинке прострочить эти бесконечные метры юбок – дело небыстрое. А уж ручками…

– Никто не умрет, если я явлюсь на бал в одном из старых платьев, – пожала плечами я.

Кажется, с «никто» я погорячилась. Станцуй я канкан на хирургическом столе в разгар консилиума, эффект был бы не таким сногсшибательным. Мадам Дюваль открыла рот и схватилась за сердце. Впрочем, я бы тоже на ее месте схватилась: такой гонорар вот-вот уплывет.

– Во-первых, мне нужна пара утренних платьев, – начала я.

Краска вернулась на щеки портнихи. Все же она попыталась направить меня на путь истинный:

– Я помню, вы показывали мне чудесные утренние платья. Неужели домашний наряд важнее впечатления, которое вы произведете на свет?

– Не утренние, – поправила я ее. – У меня есть дневные платья.

Утренние платья – местная разновидность халата. Застежка спереди, свободная талия, никакого корсета. В них прилично выпить кофе с утра, заглянуть к мужу обсудить домашние дела, строить прислугу. Но если кто-то приедет с визитом, утреннее платье уже не годится. Поэтому Анна их и не шила. С самого утра она затягивалась так, словно с минуты на минуту ожидала визита государя императора – ну, или она делала все чтобы у мужа не возникло соблазна смотреть на других, более нарядных дам.

– А мне нужно утреннее, – продолжала я. – Свободное и спокойное. Но такое, в котором не стыдно принять управляющего или выйти к прислуге. С практичными рукавами: достаточно просторными, чтобы не стеснять движений, но не слишком широкими, чтобы то и дело не обмакивать их в соус.

– О! Тогда позвольте… – Она достала чистый лист и начала быстро рисовать.

На утренних платьях не сделаешь себе имя и рекламу, но гонорар получить можно, и этот гонорар она собиралась отработать.

– Дальше, – сказала я, когда мы утвердили два эскиза и ткань. – Дневные платья, как вы знаете, у меня прекрасны. Однако у них есть один критический недостаток: их невозможно надеть без помощи горничной. А я поняла, что не хочу ни от кого зависеть. Поэтому мне нужно два новых, с застежкой спереди.

Мадам Дюваль подняла взгляд от блокнота, в котором стремительно чиркала карандашом.

– Без помощи горничной? Это… необычно для дамы вашего статуса.

В самом деле: одеваться самой, будто крестьянка какая-то?

– Зато практично, – пожала плечами я, не желая начинать дискуссию о статусе и феминизме. – И обратите внимание на проймы рукавов. Я должна иметь возможность поднять руку, когда мне это необходимо.

– О! – в который раз повторила портниха. Кажется, она никак не могла сообразить, зачем губернаторской жене размахивать руками, пусть даже дома.

– К слову, о практичности, – добавила я, наблюдая, как она делает пометки на эскизе. – Я слышала, сейчас появились швейные машины. Говорят, они делают строчку в десятки раз быстрее человека. Наверное, это очень помогает в работе.

Лицо мадам Дюваль перекосило так, словно я предложила ей подать на балу прошлонедельные щи.

– Машина? – Она произнесла это слово с непередаваемым презрением. – Mon Dieu, мадам! Эта бездушная железка годится разве что строчить солдатские рубахи и брезент для обозов! Истинное платье создается только руками живых мастериц. В каждом стежке – душа, мысль, индивидуальность! Машина никогда не вложит в работу душу. Мой модный дом ни за что не опустится до таких ремесленных поделок!

Я едва сдержала улыбку, напомнив себе, что не время дискутировать о промышленной революции.

– Как скажете, мадам, – примирительно кивнула я. – Вернемся к нашим платьям. Я хочу, чтобы они садились на облегченный домашний корсет, который мне тоже понадобится.

Как бы я ни относилась к этому сооружению, был у него один плюс. Жесткая конструкция держала вес множества юбок, распределяя его более-менее равномерно. Своего рода экзоскелет. Главное, его не затягивать.

– Но фигура… линия талии в домашнем корсете не так изящна!

Я не могла сказать, будто я совсем ее не понимала. Дома тоже хочется быть красивой. Однако если даже дома приходится все время быть затянутой так, что невозможно дышать – зачем такой дом нужен вообще?

– Я готова потерпеть гипок… невозможность как следует вдохнуть часок-другой по какому-нибудь случаю. Но не собираюсь падать в обморок по три раза в день ради идеального силуэта.

Мадам Дюваль молчала добрые секунд пять. В мире, где талия в сорок сантиметров считалась проявлением благородства происхождения, а обморок – неотменяемым признаком принадлежности к женскому полу, мои слова звучали ересью.

– Это так непохоже на вас, – медленно произнесла она.

– Тяжелая болезнь и потери несколько меняют взгляды на жизнь.

– О, мадам! – В ее голосе прорезалось профессиональное сочувствие. – Вы так молоды, а уже такое испытание! Господь милостив: он сохранил вам жизнь, а чистая душа вашего малыша наверняка умиляется вам с небес.

– Не сомневаюсь в благодати Господней, – кивнула я. – Однако вы понимаете, что после такого пойти на бал в новом платье было бы несколько… неаккуратно. Если бы не обязанности хозяйки дома, я бы вообще пропустила бал, однако noblesse oblige…

– О да! Свет так жесток и несправедлив! – закивала она. – Никто не оценит ваше самопожертвование, зато все скажут…

– Что губернаторша совсем потеряла всякий стыд, выйдя красоваться через три недели после смерти младенца, – договорила я за нее. – Несмотря на то, что официально я не в трауре. Теперь вы понимаете, почему я считаю новое платье совершенно неподобающим.

Мадам Дюваль помолчала. Казалось, еще немного, и я увижу, как в ее глазах мелькают цифры калькулятора.

– Вы совершенно правы, – сказала она наконец. – Новое бальное платье сейчас было бы… нет, не просто неаккуратно. Это было бы ошибкой. Я рада, что вы это понимаете, мадам, далеко не каждая дама на вашем месте устояла бы перед соблазном.

Если портновское мастерство она освоила хотя бы вполовину так же хорошо, как высокое искусство переобуваться в прыжке, то понятно, почему она стала самой дорогой портнихой в губернии.

– Однако позвольте спросить: когда вы в последний раз примеряли ваши бальные платья?

– Никогда, – пожала плечами я. – Вы же знаете, я считала, будто дважды появляться в одном и том же обществе в одном и том же платье – дурной тон.

Так что у меня теперь здоровенный сундук один раз надетых бальных платьев. Жаль, я не селебрити: пустила бы их с молотка и заработала бы целое состояние.

– Мадам, простите меня, но я буду с вами откровенна так, как, наверное, бывает откровенен только врач или священник. На платье к рождественскому балу мы с вами подтягивали талию повыше, чтобы скрыть ваше деликатное положение. С тех пор много воды утекло. Ваша фигура по-прежнему прекрасна, но она изменилась…

Я хмыкнула. Еще бы не изменилась. Я шагнула к зеркалу, в которое все это время избегала смотреть, чтобы не шарахаться от незнакомки. Что ж, пора оценить, что мы имеем.

Круги под глазами, кажется, стали меньше по сравнению с первым днем, когда я встала. Волосы тусклые и здорово поредели. Это объяснимо и со временем наверняка исправится, но все же неприятно. Щеки ввалились, как и ямки над ключицами, в декольте торчат ребра. На вид болезнь стоила этому телу килограммов десять.

– Несомненно, вскоре вы вернете себе прежние прекрасные формы, – поторопилась успокоить меня Дюваль. – Однако сейчас платье будет сползать с плеч, а пустоту в лифе невозможно заполнить, даже если подшить изнутри оборочки. Разве что, по примеру наших бабушек, сделать вам восковый бюст.

Я хихикнула: оказывается, фальшивая грудь – не изобретение последнего времени.

– Платье можно подогнать. – Я развернулась к ней.

– Разумеется. Но я бы осмелилась предложить вам подумать еще раз. Вы правы, выйти в новом платье – дать повод для пересудов. Но появиться на балу в платье, которое весь местный свет успел и оценить, и обсудить, а кое-кто – и скопировать, значит показать всем, что вы не успели оправиться после болезни.

– Но это правда.

Да после такой болезни за две недели и терминатор не оправится.

– Мадам, кого интересует правда? Одни скажут, что вы запустили себя. Другие – что у вас совсем нет сил. Третьи – что его превосходительство не может позволить себе заказать жене новое платье. И неважно, что те же самые люди прекрасно помнят, сколько стоили ваши прежние наряды: злые языки не утруждают себя логикой, мадам. – Она тараторила, не давая мне вставить ни слова. – Между прочим, вдова Белозерова заказала у меня роскошное платье для своего первого выхода после траура. Она считает, что после такого перерыва весь свет будет смотреть на нее. Но, мадам, вы же понимаете… – Она выдержала паузу. – На самом деле все и всегда смотрят на губернаторшу.

Я рассмеялась. Ай да мадам Дюваль! Я ей про траур и скромность, она мне про репутацию и положение. И надо признать – она меня переиграла. Дамы действительно смотрят, выйти в старом – и правда дать повод для пересудов.

– Вы предлагаете…

– Переделку. Раз уж ваши платья все равно придется подгонять по фигуре, давайте подправим и фасон. Скажем, ваши плечи можно укутать газом. Он сейчас в моде в Париже. Только представьте это невесомое облако, которое деликатно показывает красоту вашей кожи и при этом скрывает… некоторую худощавость.

Торчащие кости, так бы и сказала.

– Марфа! – окликнула я. – Вели принести сюда сундуки с моими платьями.

Вскоре вся спальня оказалась покрыта разноцветными шелками.

– Пожалуй, вот это, – указала я на платье глубокого синего цвета. – Вы говорили: газ?

– К этому будет хорошо лиловый. – Портниха вытащила платье на свет и извлекла из коробки отрез лиловой дымки.

Я погладила рукой прохладный шелк. Пожалуй, надеть его будет приятно.

– Столько кружева ведь уже не носят? – поинтересовалась я, разглядывая подол платья.

– Да, сейчас в моду возвращаются воланы. – Она достала из своей папки еще пару рисунков. – Мы заменим ими кружево, а верх задрапируем вот так…

И мы углубились в обсуждение фасонов.

Глава 28

Мадам Дюваль удалилась, оставив за собой фиалковый шлейф. Я откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. Счет будет внушительным, но все же не безумным. И когда у меня появятся платья с застежкой спереди, я не буду чувствовать себя куклой, полностью зависящей от чужих рук.

Скоро начнет смеркаться. Позволить себе подремать полчасика с риском проснуться ночью и не уснуть или сейчас потерпеть, доделать оставшиеся дела и лечь спать пораньше? От мук выбора меня избавил осторожный стук в дверь.

– Барыня, там Степан. Говорит, вы изволили его звать.

В голосе горничной слышалось безмерное удивление – даже не тем, что барыне понадобился камердинер мужа, а его появлением.

– Да. Проси.

Степан поклонился.

– Вы изволили просить газеты, Анна Викторовна. – Он положил на стол две пачки, аккуратно перевязанные лентой крест-накрест.

– Спасибо, – сказала я. – И отдельное спасибо за то, что не стали откладывать дело в долгий ящик.

В самом деле, пришел и принес то, что просили, как только понял, что я освободилась.

– Служба, Анна Викторовна. – Он чуть помедлил. – Вы изволили написать: «Буду благодарна за совет». Если угодно меня выслушать.

– Выслушаю непременно, – согласилась я. – Во время экскурсии по дому, которую вы для меня проведете.

– Прошу прощения?

– Я хотела бы, чтобы мы вместе прошли так, как если бы мы были гостями на балу, и посмотрели, где могут быть проблемы.

Степан подобрался.

– Не извольте беспокоиться, барыня, никаких проблем мы не допустим. Как и всегда.

– Не сомневаюсь, что все будет на высоте, – кивнула я. – Однако, раз уж его превосходительство в этот раз решил полагаться на меня, не хотелось бы его подвести.

В переводе на русский – раз уж барину пришла в голову блажь дать жене власть, верный слуга должен помочь барыне не опозорить барина.

– Как вам будет угодно, – сдался камердинер.

Чтобы встать, пришлось опереться на ручки кресла, и они жалобно скрипнули под моим весом.

– Степан, мы ведь всегда приглашали для бала дополнительных слуг, так? – спросила я, пока мы шли к парадному входу в дом.

– Да, Анна Викторовна.

– Вы можете распределить наших и приглашенных так, чтобы наши не контактировали с едой?

Он изумлено моргнул, я мысленно ругнулась и попробовала объяснить.

– У нас полдома лежит и животом мается. Такая хворь коварна: бывает, что человек уже на ногах, а зараза у него в кишках сидит. Кто-нибудь после сортира руки не помоет, и полгорода после губернаторского бала сляжет. Неловко получится.

Степан закашлялся, я снова ругнулась про себя: барыне не пристало говорить о таких низменных вещах. Пусть даже с прислугой – но противоположного пола. Мог бы уже и привыкнуть после моего предыдущего выступления, когда я трясла его за грудки и пророчила, что из-за его самоуправства барин обделается при всем честном народе. Во всех смыслах.

– Вы изволили сами это… установить? – осторожно спросил Степан.

– Доктор, пользовавший матушку, как-то рассказывал, – соврала я. – Давно. Я еще девочкой была, услышала то, что для моих ушей не предназначалось. И запомнила.

– Понятно. – Камердинер заметно расслабился. – Распоряжение ваше разумное. Я подумаю, как это устроить.

– Думаю, всем работы хватит.

– Это само собой, – кивнул он.

Мы остановились в вестибюле, у входной двери. Вот и первое «бутылочное горлышко». С пробкой, которая неминуемо возникнет на улице, я ничего сделать не смогу. Гости будут подъезжать к самому входу: не идти же дамам в атласных туфельках по снегу. Но следующий затор образуется в вестибюле. Кто-то скинет одежду на руки собственному лакею: тот отнесет ее в сани, а сам отправится в ближайший трактир ждать, когда господа изволят вернуться, но все же большая часть устроит классическую очередь в гардероб после спектакля. Или перед спектаклем, как в нашем случае.

– Сундуки подготовят, – заверил меня Степан. – Номерки тоже.

Ни одному человеку не под силу запомнить одежду двухсот гостей. В хороших домах, где давали большие балы, поступали как в театрах. Только не вешалки с номерами и жетон, а парные костяные жетончики с цифрами. Один – на одежду, другой – гостю в руки.

– Хорошо, – сказала. – Поставим троих? Еще лучше – четверых.

– Они будут толкаться у сундуков и мешать друг другу.

– Не будут, если и сундуки распределить и поставить в разных углах. Сколько шуб влезает в один?

– Дюжина.

– Значит, шестнадцать сундуков. Тогда лучше четыре лакея при четырех сундуках каждый. Смотри. – Я начала показывать. – Ставим четыре сундука так, чтобы люди и гости не толкались. У каждого сундука стоит свой лакей. Жетоны не лежат в одной куче, а заранее раздаем лакеям по порядку. Первому один-пятьдесят, второму пятьдесят один-сто и так далее, понимаешь?

– Когда заполняем сундук, подписываем на нем мелом номера первого и последнего гостя и уносим его в галерею, правильно я вас понял? – сообразил Степан.

– Именно, – кивнула я. – Лакеи не мешают друг другу, гости быстро освобождаются от одежды, а потом, когда они начнут разъезжаться, не придется долго искать, в каком сундуке что лежит. Согласен?

– На прежних балах так не делали, – медленно произнес он. Достал из кармана жилета записную книжку и что-то чиркнул карандашиком. – Как раз сюда можно поставить наших. Кто цифры знает и сможет мелом написать.

– Еще одно. У входа в галереи поставить двух бойких девок со стороны моих комнат и двух парней со стороны покоев Андрея Кирилловича. Чтобы те, кто впервые в доме, не искали путь в дамскую и мужскую комнаты.

А заодно побыстрее вывести всех из вестибюля. В дамскую комнату превратим на время мой будуар – чтобы дамам было где поправить чулок или прическу, сменить перчатки, просто присесть отдохнуть. Вот пусть там дамы и прихорашиваются, а не толпятся у зеркала, мешая вновь прибывшим.

– Таких будет немного, стоит ли выделять на них сразу четырех человек? – спросил Степан.

– Они станут вежливо спрашивать всех, и намекнут тем, кто уже бывал в доме, что не стоит задерживаться у входа.

Степан, чиркнул карандашиком.

– Как всегда, в малой гостиной карточные столы для дам?

– Да. А на территории барина – помещения для мужчин.

Пожилые дамы приезжают на балы посплетничать, а не потанцевать, а еще они быстрее устают. Карты – это вполне респектабельно, главное, не смешивать мужское и дамское общество. На половине Андрея гостям уступят его приемную и кабинет.

– Много ли там будет свечей? – поинтересовалась я.

– Как всегда, на столах достаточно, чтобы никому не пришло в голову спутать масть. – Степан едва заметно улыбнулся. – В дамской комнате – у зеркал.

Необходимый минимум, тут урезать некуда. Значит, движемся дальше. Мы прошли из вестибюля в большую гостиную.

– Здесь мы поставим кондитерский буфет, как и в прошлый раз. – Степан указал на пространство у прохода из гостиной в зал, где будут танцы. – Если вы не желаете что-нибудь переменить.

Я прислонилась к косяку.

– Разве что освещение. Большая люстра в гостиной прекрасна во время приемов. Однако на балу в зале, где не танцуют, она кажется мне излишней.

– Мы не можем держать гостей в темноте, – возразил Степан.

– И не будем. Осветим буфетный стол, а у противоположной стены оставим минимум света. Как мне кажется, отдыхающие дамы предпочли бы полумрак: он сглаживает морщины и позволяет вести доверительные беседы.

Степан хмыкнул.

– Зато у буфетного стола можно поставить канделябры на много свечей, – продолжала я.

– Не уверен, – задумчиво проговорил Степан. – Если возникнет толчея, их могут уронить.

– У кондитерского буфета редко бывает толчея. Кавалеры хотят произвести впечатление на дам и ведут себя прилично. Не то что у закусочного буфета.

– И все же я позволю себе напомнить, что такое возможно.

Пожалуй, он прав. Махнет какая-нибудь дама хвостом, в смысле юбкой, да и снесет свечи прямо себе на подол. Так погибли две сестры Оскара Уайльда.

– Хорошо, тогда я предлагаю сдвинуть стол чуть в сторону. Вон под тот настенный канделябр на шесть свечей, – указала я. – И, к слову, если повесить дополнительные зеркала, света будет больше.

Степан еще раз огляделся.

– Стол передвинем. Однако зеркал у нас не так много. Я бы предложил добавить их в бальной зале. Там должно быть светло и празднично.

– А не знаешь ли ты, у кого можно занять зеркала на денек-другой?

– Прошу прощения?

– У вас, слуг, свои связи куда лучше, чем у господ. Вы знаете, где господа поссорились, а где помирились, еще до того, как сами господа это устроят.

Степан остался невозмутим, но во взгляде промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Барыня перестала считать прислугу говорящей мебелью. Наверное, в этом есть и его, Степана, заслуга.

– Можешь ли ты попросить своих знакомых об одолжении? – спросила я. – И если можешь, то что оно будет стоить нашему дому?

Он молчал чуть дольше, чем нужно было для простого «да» или «нет».

– Устроить можно, за малую мзду для тех, у кого мы эти зеркала будем просить. У кого именно – не стоит вам в голову брать. Однако я должен спросить дозволения у Андрея Кирилловича.

– Разумеется, – кивнула я. – Вернемся к буфетам.

Я с сожалением отлепилась от дверного косяка и прошла через весь большой зал к противоположной двери, между ним и столовой.

– Буфетный стол здесь, как всегда, – указал Степан.

И вот у этого буфета – с холодными закусками – как раз таки и будет толчея. Многие кавалеры, вроде Петра Семеновича, приезжали на балы не танцевать, а как следует поесть. И плевать им, что хозяину дома приходится отдуваться за себя и за того парня, следя, чтобы дамы не оставались стоять у стеночки слишком долго.

Значит, надо сделать так, чтобы толпиться у стола было неудобно. И ковыряться, выбирая блюда, тоже.

– Давай разделим столы. На одном закуски, на другом вина. И за столом с закусками поставим самое большое зеркало.

– Прошу прощения? – поднял брови Степан.

– Ну смотри. Кавалер тянется за очередной закуской и видит свое отражение. Хорошо освещенное. Крошки на усах, лоснящиеся щеки… и тут понимает, что видит это не только он.

Камердинер закашлялся в кулак. Обжорство – грех, и неважно, что при традиционном русском гостеприимстве избежать его практически невозможно. Обжорство публичное – верх неприличия. Увидеть себя со стороны в момент «грехопадения» и осознать, что видят это и все, кто рядом…

– Сделаем-с, – сказал Степан.

– А чтобы кавалерам не было возможности окапываться у стола, набирая полные тарелки закуски, уберем тарелки вообще.

– Помилуйте, Анна Викторовна, как им кушать прикажете? С салфетки?

– Канапе на шпажках, тарталетки, волованы. Все на один укус.

– А дамы?

– Да, ты прав, – пришлось признать мне. Привыкла, понимаете ли, к торжеству феминизма, когда дамы не только сами себе закуски берут, но и за кавалерами ухаживают. – Значит, тарелки, но надо сделать так чтобы можно будет быстро положить и отойти. Впрочем, об этом я с Тихоном поговорю. Скажи мне лучше, много ли приходящая прислуга ворует вина?

Степан нахмурился.

– Следим по мере сил, но долго ли в суете бутылку под фрак сунуть да отлучиться, чтобы приятелю передать? Воруют. Сколько именно – не могу сказать.

Я кивнула. Воспитывать нанятых на один вечер людей бесполезно, взывать к их совести – тоже, они считают это не кражей, а чаевыми. Но одна бутылка шампанского стоит четыре рубля, и сколько из них не выпьют, а вынесут – вопрос.

– Значит, пустые бутылки будем принимать по счету. И всю недостачу вычтем у тех, кто в буфете стоял и вино к буфету носил.

– Взбунтуются, – с сомнением покачал головой Степан. – И на следующий бал мы людей не наймем.

– Ты объявишь им условия сразу же. И добавишь, что, если счет сойдется, накинешь чаевые. Сколько – решай сам. Чтобы и прилично было, и вышло дешевле, чем украденное вино. Вряд ли его перепродают за полную цену.

– Это мне тоже надо у барина разрешения спросить.

– Конечно.

– А еще лучше все, что можно налить в графины, разлить по графинам. Заодно и вино взять попроще.

– Шептаться будут, Анна Викторовна. Дескать, совсем губернатор обнищал, дешевое вино покупает.

Я хмыкнула, припомнив, как меня когда-то занесло на слепую дегустацию.

– Большинство людей без этикетки не отличит французское от цимлянского. К тому же проявить патриотизм тоже неплохо. Мы не будем никого обманывать. Просто не будем выпячивать марку вина там, где можно ее не выпячивать.

Донское игристое, между прочим, было не хуже французского, и ценителей на него находилось предостаточно.

– С вашего позволения, я обговорю это с Тихоном, – сказал Степан. – Беспокоить барина сортами вин, пожалуй, не стоит.

– Согласна.

Мы обошли зал, обсудили, куда поставить дополнительные зеркала, если Степан сумеет их раздобыть, и во что обойдутся воротнички из бумаги на свечи, чтобы горячий воск не капал дамам в декольте.

Степан с поклоном удалился. Я была уверена, что верный камердинер пойдет к Андрею обсуждать причуды барыни. Но с этим я уже ничего не сделаю, как и с тем, подтвердит Андрей распоряжения или нет. Мое дело – предложить. Стоило ли стараться ради экономии чужих денег? Учитывая, что своих доходов у меня нет и банкротство мужа ударит и по мне, ответ очевиден.

Я проводила взглядом Степана и отправилась через буфетную в вотчину Тихона.