Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 7

Я закашлялась, задыхаясь не на шутку. Дурацкий сухарь застрял в горле совершенно буквально, и все, что я могла, – сипеть, хватая воздух ртом.

Надо сползти с кровати, согнать священника со стула, чтобы перегнуться…

Тяжелая ладонь обрушилась мне меж лопаток с силой кузнечного молота. Раз, другой. Из глаз брызнули слезы, но кусок проскочил.

Я жадно вдохнула, вытирая мокрые щеки рукавом.

– Не стоит так делать! – выдохнула я, пытаясь дотянуться до ушибленной спины. Разумеется, не получилось. – Механическое воздействие… в смысле, если лупить человеку по спине, когда еда попала не в то горло, может только ухудшить…

Я осеклась под внимательным взглядом. Махнула рукой.

– Впрочем, спасибо. Помогло.

– И слава Богу, – невозмутимо кивнул он.

– Но все равно это неправильно. – Я криво улыбнулась, стараясь вернуть самообладание. – А может быть, приметы ваших прихожан не врут? Не прошло и получаса после таинства, а я едва не отправилась на тот свет.

– Не отправились же, – пожал плечами он. – Сухарь – не кара Господня, а просто сухарь. Жевать надо тщательнее.

– И не болтать за едой, – проворчала я.

Он промолчал. Тот самый вопрос – «узнаю ли я себя» – все еще висел в воздухе, требуя ответа.

– Что вы меня так разглядываете, батюшка? – Я нервно поправила шаль. – Ищете копыта или запах серы? Насчет рогов, простите, спрашивать надо не меня, а моего дорогого супруга.

Я тут же прикусила язык. Ляпнуть такое священнику – это надо уметь. Но отец Павел и бровью не повел, только взгляд стал тяжелее.

– Ваш супруг очень тяжело переживает смерть сына, Анна Викторовна.

Я зажмурилась до боли. Заставила себя поднять голову и посмотреть ему в лицо.

– Наверное, я выгляжу бессердечной в его глазах. И в ваших тоже. Но я не знаю, как выразить то, что не могу не только выразить, но и осмыслить. У меня не было времени даже узнать этого малыша. Надеюсь, его успели окрестить.

– Успели. – Он перекрестился, и я повторила этот жест. – Господь милостив, Анна Викторовна. Он забрал невинную душу в лучший мир, избавив от земных скорбей.

– Однако Андрей Кириллович переживает, – сухо произнесла я. – А я что, по-вашему, праздную?

– С моей стороны это выглядит так, будто вы о ребенке вовсе не думаете.

– Не думаю, – призналась я. – Потому что я свихнусь, если начну об этом думать. Душа моего сына на небесах, нагрешить он не успел, и, наверное, это должно меня утешить.

Но не утешает.

Он покачал головой.

– Вы изменились, Анна Викторовна. Та Анна, которую я знал, сейчас лила бы слезы. Говорила о своих страданиях, ждала, что все вокруг будут ей сочувствовать.

– Та Анна, которую вы знали, могла себе позволить лить слезы. У нее были на это силы. У меня – нет. Если уж Господь был столь милостив, что оставил меня на этом свете, грешно было бы утопить его дар в слезах. Горю этим не поможешь. А вот заработать обезвоживание можно запросто.

– Обезвоживание, – повторил он медленно. – Такие слова, как у вас сейчас, больше подобают вашему супругу.

Он замолчал, аккуратно, дочиста собирая варенье из розетки.

– Я пришел напутствовать умирающую. А вижу – офицера, который командует боем на смертном одре, будучи раненным в сердце.

– Господь не дает креста не по силам. Однако, возможно, прежней Анне этот крест был тяжел. И Он заставил меня измениться. Чтобы ноша стала посильной. И чтобы я смогла слезть со смертного одра.

– Вы так смело рассуждаете о замысле Божьем, Анна Викторовна. Непохоже на христианское смирение.

– Непохоже, – усмехнулась я. – Но, если бы я была смиренна, вы бы действительно пришли к одру умирающей. Поэтому мне пришлось на время забыть о смирении и взять свою жизнь в собственные руки.

– Однако все мы остаемся в руках Господних.

– Истинно так, батюшка. Но и нам Он дал руки не для украшения.

Отец Павел налил себе совершенно остывшего чая.

– Скажите, Анна Викторовна. Что вы помните из последних девяти дней?

Он поднес кружку к губам, а глаза смотрели на меня. Внимательно. Чересчур, пожалуй, внимательно.

– Ничего. – Я пожала плечами с деланым безразличием.

Плохо. Наверняка он поймет, что я вру. Но не рассказывать же про комиссию, канализацию и дурацкие ступеньки, отправившие меня в мир иной.

В прямом смысле, между прочим.

– Возможно, видения? – настаивал он.

– Какие еще видения? – не поняла я.

– Иные в горячке видят… многое. Ангелов. Бесов. Умерших родственников. – Батюшка говорил ровно, глядя мне в глаза. – Вам кто-нибудь являлся?

Твою ж…

Батюшке нужно объяснение, он не отвяжется от меня, пока не найдет его для себя. И среди прочих возможных вариантов – бесовское наваждение.

– Нет, отец Павел, – ответила я твердо. – Никто мне не являлся. Ни ангелы, ни бесы. Разве что доктор с ланцетом – и вот без этого явления я вполне бы могла обойтись.

Он не дал сбить себя с толку.

– И проснулись вы… другой.

– Проснулась я живой, – поправила я. – А живые меняются. Особенно после того, как побывали на пороге смерти.

– Меняются, – согласился он. – Но обычно не так… радикально. Вы даже говорите иначе. Словами, которых прежняя Анна не знала.

Я сглотнула.

– Например?

– «Обезвоживание». «Механическое воздействие», – начал загибать он пальцы.

– Мой муж – военный инженер, вы не забыли? Муж и жена – одна сата… – Я опомнилась. – Простите. Я хотела сказать, что беседы с умным и образованным супругом не могли не оставить следа в моем лексиконе.

Господи, что я несу? Анна отчаянно скучала, когда муж пытался поговорить с ней о том, что было интересно ему. О железной дороге, пароходах, ружьях, заряжающихся с казенной части.

– Так это из бесед с вашим умным и образованным супругом вы почерпнули те слова, которые сказали Григорию Ивановичу? – не сдавался священник.

– Эти слова я почерпнула из бесед простонародья. Да вы сами их слышали четверть часа назад.

– И вы поняли, что они означают? Мало того, способны повторить вслух?

Действительно, приличной женщине же не подобает… уметь пользоваться всем богатством выразительных средств родного языка.

Я пожала плечами.

– Зависит от ситуации. Повторяю, если бы я кротко и смиренно попросила бы доктора удалиться, он залечил бы меня до смерти.

– Откуда вам знать? Вы не врач.

– Не надо быть врачом, чтобы понять: если после лечения становится хуже, значит, стоит попробовать другое лечение.

– Post hoc ergo propter hoc, типичная ошибка мышления, – задумчиво покачал головой он.

Я мысленно ругнулась. После этого – не значит вследствие этого. Сколько раз я сама повторяла эти слова – и студентам, и пациентам. И вот мне их вернули. И кто?

– Возможно. Однако проверять, действительно ли методы Григория Ивановича усугубили мое состояние или мне это лишь показалось, я не стану, с вашего позволения. Я хочу жить.

– Это похвальное желание. Однако на что вы готовы ради того, чтобы продолжать жить?

Я выдержала его взгляд.

– Батюшка, вы хотите спросить – не договорилась ли я с бесом ради того, чтобы остаться на этом свете?

– Хочу, – честно ответил он.

– И в самом деле полагаете, что получите утвердительный ответ?

Он усмехнулся в бороду.

– Я не настолько наивен.

– А еще вы знаете, что бесноватые не рассуждают здраво. Не благодарят Господа. Не принимают таинства спокойно.

– И знаю, что люди не меняются за девять дней до неузнаваемости.

– Значит, перед вами исключение. – Я попыталась улыбнуться. – Или ваш опыт недостаточно обширен.

– Возможно, – согласился он. – Но я бы хотел понять. Прежняя Анна боялась меня. Даже не меня. Того укора, которым я против собственной воли для нее стал. Вы – не боитесь. И что-то говорит мне, что, если я сейчас скажу вам: быть супругой губернатора значит не только получать приглашения на все балы уезда, вы не попытаетесь спрятать раздражение за любезной улыбкой.

Я попробовала изобразить эту самую любезную улыбку. Он кивнул сам себе.

– Quod erat demonstrandum.

Повисло молчание.

– Кто вы? – спросил он наконец. – Кто сидит передо мной сейчас?

Я смотрела на него. Он – на меня.

Сказать правду? «Я из будущего, батюшка, лет через полтораста родилась»? Тогда он точно примет меня за бесноватую. Или за сумасшедшую.

Соврать? Но я уже попыталась, и он понял. Слишком умный, слишком опытный и, кажется, слишком хорошо знает людей.

Но и уходить от ответа нельзя. Придется придумать что-то среднее.

– Я та же Анна, – медленно произнесла я. – Только… очнувшаяся. Словно спала девятнадцать лет и вдруг проснулась. Увидела себя со стороны. И поняла, что жила неправильно. Тратила время на глупости. Обижала людей. Что… – Я усмехнулась. – Что жена из меня получилась так себе…

Сущая правда, между прочим.

– А мать и вовсе не получилась.

Горло перехватило – неожиданно для меня самой. Я сглотнула.

– Не знаю, почему Господь дал мне второй шанс, но я собираюсь им воспользоваться как подобает.

Это была правда. Пусть не вся, но правда.

Отец Павел долго молчал. Потом кивнул.

– Покаяние – начало пути, – сказал он. – Но путь этот долог. И труден. Вы готовы его пройти?

– Не знаю, – честно ответила я. – Но постараюсь.

– Постараться – уже много. – Он отпил чаю. – Хотя меня все еще смущает одно.

– Что же?

– Вы говорите о покаянии. Но в голосе вашем нет скорби. Нет той боли, которая обычно сопровождает раскаяние. Есть… решимость. Целеустремленность.

И снова он попал в точку.

– Боль была, батюшка, – тихо сказала я. – Девять дней боли. Физической и душевной. Сейчас ее… меньше. Потому что я приняла свой крест. И готова его нести.

– Смиренно?

– Нет, – улыбнулась я. – Не смиренно, как мы с вами уже выяснили. Упрямо. Потому что иначе я не смогу. Смирение для меня сейчас – смерть. А Господь дал мне жизнь. Значит, хочет, чтобы я боролась.

Он смотрел на меня внимательно. Изучающе.

– Вы – загадка, Анна Викторовна, – сказал отец Павел. – И я не знаю, что вы такое. Чудо Божие или… что-то иное. Но буду молиться за вас. И наблюдать.

– Наблюдать? – Я приподняла бровь.

– Да. Потому что истина всегда выходит наружу. Рано или поздно. – Он встал. – А пока… живите. И помните: я буду рядом. Если понадоблюсь.

Я проводила его взглядом.

Это было утешение или угроза?

Глава 8

Размышлять об этом всерьез я не стала. Смысла не было беспокоиться о том, что я не могу изменить. Будет присматривать – отлично, но вменить мне он ничего не сможет. Кликушествовать я не намерена, на одержимую тоже не тяну, а ведьм в России не сжигают примерно век как. Может, и к лучшему, что отец Павел совершенно не похож на стереотипного «уездного попа» из классической литературы и антирелигиозных агиток Маяковского. С умным человеком проще найти общий язык, а если не получится, умный недруг куда более предсказуем, чем дурак, которому может взбрести в голову что угодно. Павел Кондратьевич в семинарии не просто так штаны просиживал: латынь он точно знает лучше меня, не удивлюсь, если рассуждения римских философов читал в оригинале. Как и и труды апостола, своего тезки – наверняка и греческий в активе. Про французский, на котором бодро щебетали светские дамы в столице, и говорить нечего.

В Светлоярске больше в ходу был русский, и Анна про себя презрительно кривилась, услышав русскую речь в приличном обществе. Для нее родной язык был языком черни: нянек, кормилиц, прочей прислуги.

Еще одна странность в копилочку для отца Павла: губернаторша вдруг чисто и бегло заговорила по-русски. Пользуясь тем, что никто не слышит, я выдала длинную тираду на исконно русском: в прежней жизни я неплохо знала английский: хочешь не хочешь выучишь, чтобы читать научные работы. Но здесь он не популярен в свете. Французский же…

– Je Vous remercie, Seigneur, de m’avoir laissée en vie. Auriez-Vous l’obligeance de m’expliquer ce que je suis censée en faire?[1] – вздохнула я, сама себе удивившись.

Ну что ж, одной предполагаемой проблемой в будущем меньше. Однако, прежде чем беспокоиться о проблемах, следовало дожить до времени, когда они, возможно – возможно! – станут актуальными. Поскольку нормальных лекарств здесь нет, мне остается только хорошо есть, хорошо спать и не забывать о водно-электролитном балансе.

К слову о последнем. Где моя живительная бурда? Я огляделась. Кувшин исчез.

Снова помянув на исконно-посконном русском доброхотов, помешанных на уборке, я схватила колокольчик, стоявший у кровати.

– Где мое питье? – рявкнула я на влетевшую Марфу. – Кто посмел унести?

Зря рявкнула, конечно. Если уж срываться, то явно не на нее. И я даже догадываюсь, кто посмел…

– Простите, милостивица, – пролепетала она. – Матрена велела…

«А ну подать сюда Матрену!» – едва не потребовала я.

И хорошо, что не потребовала. Потому что Марфа договорила:

– В графин перелить. Не подобает, чтобы у вашего превосходительства глиняный кувшин в спальне стоял, как у дворовой девки. Барин, ежели войдет и увидит, гневаться будет.

Опять барин будет гневаться. Хотя бы в своей комнате я могу быть самой себе хозяйкой?

– А так форма не соответствует содержанию, – проворчала я, разглядывая пузатый хрустальный графин.

В полумраке жидкость выглядела совершенно прозрачной, вода водой. Ладно, пусть развлекаются, эстеты. Мне-то как раз содержание важнее.

Надо лечь и спать до утра. Но организм, успевший немного отдохнуть – не так уж мало я проспала, оказывается, что успели навести порядок по-своему, – и хватанувший дозу адреналина во время беседы с батюшкой, спать не намеревался. По крайней мере прямо сейчас.

Надо придумать, чем заняться. Чем-нибудь не слишком сложным физически и успокаивающим душевно.

– Убери посуду, – велела я горничной. – Принеси свечи.

– Как прикажете, барыня.

Пока она суетилась, я перебралась из постели в кресло. Стянула шаль, которая служила мне тюрбаном. Марфа тут же подхватила ее у меня из рук.

– Повесь вон сушиться. – Я кивнула на ширму, отгораживающую дверь в уборную.

Надо будет потом проинструктировать их, как обходиться с кашемиром. Жалко будет, если угробят такую красоту, сунув в щелок.

– И гребень подай.

Тащиться к туалетному столику не хотелось по двум причинам. Во-первых, пуфик около него был без спинки, а я еще недостаточно окрепла. Во-вторых, любоваться на себя в зеркало – только настроение портить. И так очевидно, что можно зомби без грима играть. Еще и на голове сейчас наверняка гнездо. Гнездо кукушки, пережившее ураган.

Марфа вручила мне черепаховый гребень. В руке он оказался куда тяжелее, чем ожидалось. Оружие пролетариата, честное слово. Зато будет чем от доктора отбиваться, когда он явится.

Отделить первую прядь волос от остальной копны было непросто. Вот она, совершенно натуральная косметика без сульфатов и полимеров. Никаких тебе бальзамов-ополаскивателей, никаких масок для легкого расчесывания с силиконами, никаких детанглеров, которые превращают паклю в шелк за пару пшиков. Только мыло, уксус и расческа. Только хардкор.

Значит, начинать с концов, аккуратно, миллиметр за миллиметром. Не злиться и не дергать. Отличная медитация.

– Помочь вам, барыня? – спросила Марфа.

– Сама справлюсь. Ступай. Я позову, если понадобишься.

Она поклонилась и исчезла.

Может, и зря я ее прогнала. У нее-то точно больше опыта в исторической реконструкции быта. Пересушенные мылом волосы цеплялись, путались, гребень застревал в них намертво. Невольно я вспомнила жалобы одной пациентки, которой посоветовали научиться вязать – дескать, вязание успокаивает. После третьей спустившейся петли она швырнула вязание в стену и потом долго топтала его ногами.

Сейчас я понимала ее как никогда. Руки быстро устали с непривычки, мышцы после болезни еще подрагивали, терпение закончилось – неоткуда было взяться терпению в истощенном организме – но останавливаться было нельзя. Если я сейчас эту паклю не расчешу и она высохнет как есть, завтра придется просто выстригать все к лешему. Стриженная под Котовского губернаторша, конечно, будет выглядеть экстравагантно, однако лучше не будоражить лишний раз общественность.

Я зашипела сквозь зубы, неловко дернув прядь, и именно в этот момент дверь отворилась без стука, впуская Андрея Кирилловича.

Губернатор Светлоярска шагнул в спальню так, как неблизкие родственники входят в реанимационную палату к заведомо безнадежному. С заранее заготовленным выражением скорбной усталости на лице.

Но уже на втором шаге выражение его лица изменилось. Неужели батюшка не рассказал Андрею, что его жена передумала помирать? Должен был рассказать. Или муж не поверил? Судя по выражению лица, скорее второе. Решил, похоже, что «вашей жене лучше» означает то самое небольшое просветление, которое действительно иногда случается перед смертью. Или что душе ее лучше, потому что она примирилась с неизбежным.

В общем, реакция его оказалась почти такой же, как первая реакция священника. К слову, спасибо отцу Павлу, что не стал посвящать мужа в наш разговор. Хотя мог бы: формально беседа не была исповедью.

Секунду мы с Андреем смотрели друг на друга в полной тишине. Я даже дышать перестала, чтобы не спугнуть момент. На лице мужа, обычно непроницаемом, как броня крейсера, явственно проступило выражение типа «Что за ерунда творится?».

– Добрый вечер, – первой нарушила молчание я, радуясь, что можно на время опустить затекшие руки.

– Добрый. – Он медленно закрыл за собой дверь. Оглядел перестеленную постель, шаль на ширме, меня в кресле, мои полурасчесанные волосы. – Отец Павел сказал, тебе лучше. Я не поверил.

Я развела руками.

– Извини. Похороны придется отложить ввиду отсутствия покойницы.

Он дернул щекой. В чем-то я его понимала. С Анной у него не ладилось – совсем не ладилось. В мире, где нет разводов, единственный способ избавиться от супруга, с которым не сошлись характерами, – овдоветь. Но все же Андрей законченным мерзавцем не был, и его явно грызло, что вместо страха за жизнь жены он чувствует что-то вроде облегчения.

Жаль. Однако не помирать же мне в самом деле, чтобы его не разочаровывать?

– И спасибо, что послал в ресторацию за бульоном. Он меня просто воскресил, – добавила я.

– Не за что, – сухо ответил он, но за этими сухими словами мне почудилась растерянность. Неужели его так выбило из колеи мое внезапное воскрешение?

Впрочем, он быстро пришел в себя.

– Мне доложили, что ты обливаешься коньяком. Доктор велел принимать его внутрь, разведя пополам с водой, а не наружу.

Я пожала плечами.

– Вот пусть доктор его внутрь и принимает.

Действительно, не начинать же сейчас читать лекции про асептику и антисептику. И прямо говорить, что доктор – ходячее биологическое оружие, тоже не стоит.

Андрей открыл рот, я перебила его:

– Ты видел, во что превратился мой живот после пиявок и прижиганий?

Я потянула вверх подол сорочки, надетой под пеньюар. Реакция оказалась предсказуемой. Едва открылась щиколотка, муж поморщился и отступил.

– Анна, ты даже на смертном одре будешь уверена, что достаточно мне увидеть чуть больше, чем обычно – и я потеряю голову? Тут же забуду, о чем мы говорили?

Я фыркнула.

– Поверь, ни одного человека в здравом уме не соблазнило бы то, что у меня сейчас выше лобка.

Он резко вдохнул. Я мысленно ругнулась: при его выдержке это эквивалент матерного вопля. И мужа можно понять. Приличная дама не должна иметь представление об анатомии. По меркам этого мира мои слова – все равно что в нашем сплясать стриптиз на столе.

А я опять прокололась.

Что бы такое сказать, чтобы переключить его внимание?

– Ты ведь видел на войне загноившиеся раны? Не мог не видеть. И обонял наверняка.

Он едва заметно поморщился.

– Так вот, я не-на-ви-жу дурные запахи. А коньяк отлично их перебил.

Лицо Андрея на миг разгладилось. Такое объяснение было вполне в духе его жены. Легкомысленной и не знающей счета деньгам.

– К тому же разве светила вроде Григория Ивановича не утверждают, что болезни вызывают миазмы? Вот я и смыла дурной дух болезни, чтобы не распространять вокруг себя миазмы. Неужели тебе жаль ради этого бутылки коньяка?

– По пять рублей?

Я вздохнула.

– Ты прав.

Он моргнул: кажется, ожидал услышать что угодно, кроме этих двух простых слов.

– От водки будет куда больше прока, – продолжала я. – Вели принести ее мне.

Он медленно выдохнул, прежде чем ответить.

– Дамам не подобает…

Я перебила его.

– Если ты укажешь мне, в какой именно главе «Юности честного зерцала» или L’art d’être bien élevé[2] указано, что даме нельзя поливаться водкой, я с радостью соглашусь с твоими аргументами.

– В этих книгах не написано, что дамам нельзя поливать себя водкой, по той же причине, по которой не написано, что не подобает лупить гостя табуреткой.

– Туше, – признала я. И тут же пожалела, потому что взгляд Андрея стал еще внимательнее. – Однако, согласись, некоторые гости вполне заслужили пару ударов табуреткой.

Муж прищурился. В уголках его губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее невеселую усмешку.

– И кого же ты желаешь этак облагодетельствовать? – спросил он, явно предполагая что услышит имя какой-нибудь уездной сплетницы, которая косо посмотрела на мой наряд полгода назад.

– Григория Ивановича, разумеется, – ответила я не задумываясь. – За то, что пускал мне кровь при сеп… при родильной горячке. Табуретка по голове нанесла бы его организму куда меньший ущерб, чем его ланцет нанес моему.

Зря я о нем вспомнила. Взгляд мужа мгновенно потяжелел. То, что для меня было воспоминанием – чужим воспоминанием, которое я старательно гнала прочь, чтобы не рвало душу, для него было настоящим. Открытой раной, в которую совершенно не стоило лезть.

– Григорий Иванович – лучший врач в губернии, – холодно отчеканил Андрей. – И он делал все возможное, чтобы спасти… тебя и нашего сына. Оскорблять его в моем присутствии я не позволю.

Он жестко провел ладонью по лицу, словно это могло стереть память. Выпрямился, натянув на лицо маску вежливого безразличия.

Однако вся его фигура выражала крайнюю степень раздражения человека, который пришел исполнить нелегкий долг у постели умирающей, а оказался втянут в абсурдный спор о водке и табуретках.

Лицо удержать не удалось. Он тряхнул головой и шагнул к столу.

– Андрей, не надо! – подпрыгнула я в кресле.

– Избавь меня от своих капризов хотя бы сейчас, Анна, – бросил он, вынимая пробку из графина. – У меня был бесконечно тяжелый день.

– Там не вода!

– Ты уже тайком пьешь водку? Тем лучше.

Он щедро плеснул раствор в стакан. Втянул носом воздух и усмехнулся.

– Обвиняешь, что мне жаль для тебя коньяка, а сама жалеешь лимонада?

– Это не…

– Я сказал – достаточно! – гаркнул губернатор своим лучшим командирским тоном, который, вероятно, заставлял подрядчиков бледнеть и падать в обморок.

Он раздраженно запрокинул голову и сделал большой, жадный глоток.

Я зажмурилась.

[1] Благодарю Вас, Господи, за сохранение моей жизни. Не будете ли Вы так любезны объяснить, что, по Вашему замыслу, я должна с ней делать? (франц.)

[2] «Искусство быть хорошо воспитанным» (франц.)