Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Глава 9

В спальне повисла тяжелая, звенящая тишина.

Я осторожно приоткрыла один глаз. Затем второй.

Если бы не стремительно разливавшийся по шее мужа нездорово-багровый румянец, я бы решила, что передо мной статуя. Статуя Марса, узнавшего, что противник сменил дислокацию, тактику и командующего – и забыл его предупредить.

Только зачем-то наряженная в домашний сюртук.

Стакан в руке Андрея замер на полпути к подносу.

Я почти физически ощутила, как его организм требует выплюнуть эту гадость немедленно. На ковер, на поднос, обратно в стакан – неважно.

Но выплюнуть означало признать, что капризная девчонка была права, когда просила его не пить. Она была права, а он, боевой офицер, инженер и хозяин губернии, проиграл стакану с напитком.

Кадык дернулся: раз, другой.

С лицом, достойным увековечения на какой-нибудь панораме обороны Севастополя, Андрей проглотил мою солено-сладко-кислую бурду. Спокойным, выверенным до миллиметра движением опустил стакан на стол.

Почти беззвучно.

Так же спокойно и уверенно достал из кармана батистовый платок. Безупречно аристократичным жестом промокнул губы. Аккуратно, сгиб к сгибу, сложил платок и убрал обратно во внутренний карман сюртука.

И только после этого посмотрел на меня. Во взгляде было столько концентрированного бешенства и невысказанных обещаний, что хватило бы на пару томов уголовного дела.

– Действительно, – произнес он голосом, в котором отчетливо лязгнул металл. – Не вода.

«А я предупреждала», – едва не вырвалось у меня.

К счастью, не вырвалось.

– Что. Это?

– Питье. Лечебное, – с как можно более невинным видом заметила я.

– Лечебное, – повторил он тоном человека, которому рассказывают, что навоз содержит множество питательных веществ и потому его следует подавать к столу. – И от чего оно лечит?

– От смерти.

В самом деле, как объяснить про водно-электролитный баланс инженеру, прекрасно знающему, что такое электролиты… в гальванической ванне. Но не в человеческом теле, про которое доктора до сих пор несут околесицу про гуморы и жизненные соки.

– От смерти, – так же без тени эмоций повторил он. – И из чего состоит этот чудодейственный эликсир?

– Не уверена, что ты действительно хочешь это знать, – попыталась увильнуть я.

Сказать правду несложно. Сказать ее так, чтобы меня не упекли в желтый дом – даже быстрее, чем если бы я начала разгуливать по дому голышом, – задачка со звездочкой. А может, и с тремя звездочками.

Он побледнел. Потом краска от шеи поползла и на лицо, и на мгновение я испугалась, что его сейчас удар хватит.

Кажется, он тоже об этом подумал. И о том, что скончаться во цвете лет от удара не на службе отечеству, а во время скандала (впрочем, это даже скандалом не назовешь) с женой вдвое моложе тебя – явный перебор.

Он посмотрел на стакан. На графин. Снова на стакан. На меня.

Открыл рот и тут же закрыл его. В глазах явственно читалась жажда убийства.

Странно, пять минут назад я потребовала от него цитат из этикетного справочника, обозвала главное медицинское светило губернии биологической угрозой и продемонстрировала знания анатомии.

Однако это вызвало лишь раздражение, а не…

– Анна, – очень ровно, но так, что мне захотелось залезть под кресло, произнес он. – Из. Чего. Этот. Раствор.

До меня дошло. Соленый. Чуть горький.

Господи!

Он думает, что я напоила его…

– Вода, соль, сахар, лимонный сок, поташ! – выпалила я.

Он моргнул.

– Эти ингредиенты имеют… органическое происхождение? – Он все же вспомнил, с кем разговаривает, и добавил: – Как они получены?

Меня разобрал совершенно неуместный, неудержимый, убийственный смех. Я зажала рот ладонью, но поздно – по лицу мужа было видно, что он воспринял это как подтверждение наихудших подозрений.

Кажется, еще миг – и он выплеснет этот графин мне в лицо.

Я нечеловеческим усилием воли загнала смех поглубже.

– Хлорид натрия – неорганическое соединение. Полагаю, методы получения каменной соли тебе известны лучше меня. Поташ, он же карбонат калия, – обычная древесная зола, выщелоченная водой. Тоже неорганический, несмотря на растительное происхождение.

Андрей смотрел на меня так, будто я заговорила на чистейшей классической латыни. Языке, который он прекрасно понимал – но никак не ожидал услышать от собственной жены.

Остановиться бы. Но меня уже несло. Слишком часто я оказывалась в ситуациях, когда приходится объяснять. Повторять одно и то же на разные лады до тех пор, пока человек не начнет слышать… не голос разума, нет. Тон. Убедительный тон того, кто знает, что происходит, понимает, что делает, – и на которого можно переложить груз принятия решений. Чтобы спросить потом, если что-то пойдет не так.

Рефлексы, как у павловской собачки. Куда быстрее мозга – потому что через мозг не проходят. И потому я продолжала:

– Сахар – продукт переработки свеклы. Полагаю, с завода фон Кюгельгена, глупо было бы везти из-за тридевяти земель то, что производится в нашей губернии. Лимонный сок я собственноручно выжала из лимона, подаренного тебе Алексеем Дмитриевичем. Вот эти два ингредиента точно органические.

По мере того, как я говорила, лицо Андрея менялось. Не сразу, не целиком – а как меняется небо перед грозой, когда еще не до конца понятно, пронесет или накроет. Сначала отпустило челюсть – видимо, после «каменной соли» версия о животном происхождении раствора была окончательно отвергнута. Потом разгладилась складка между бровей – злость уступила место чему-то другому. Он слушал. Внимательно. Как слушают доклад подрядчика, который внезапно начал говорить что-то дельное.

На «карбонате калия» он чуть наклонил голову. На «фон Кюгельгене» моргнул – видимо, не ожидал, что я знаю фамилию сахарозаводчика. На «органических» в его глазах мелькнуло нечто совсем уж странное.

– Вода, соль, сахар, лимонный сок, поташ, – медленно повторил он. – В графине бахметьевского хрусталя.

Я пожала плечами.

– Что поделать, если, по словам прислуги, ты счел бы кувшин из глазурованной глины недостойным спальни губернаторской жены? Матрена боится твоего гнева настолько, что игнорирует мои распоряжения.

Он усмехнулся такой знакомой усмешкой.

– И правильно делает.

Его мир возвращался на свое место. Можно было расслабиться.

– Лекарство от смерти. Где ты вычитала это? В журнале «Мода и новости»?

Я стиснула зубы. Молчать. Не время меряться дипломами.

– Или в «Дамском журнале»? Между выкройками и советами по выведению пятен?

– Какая разница, где я вычитала? Полдня назад доктор сказал, что к утру я откину копы… отойду в мир иной. Сейчас я сижу, достаточно устойчиво, в состоянии есть, пить и поддерживать разумную беседу. Результат налицо.

– Насчет разумной – не уверен. Post hoc ergo propter hoc – не тянет на разумность.

Да они сговорились, что ли!

Вдох. Выдох. Молчать. Да, я дурочка, начитавшаяся дамских журналов, но пока ее глупости безобидны, можно позволить ей делать по-своему. Чем бы дитя ни тешилось… Вдох. Выдох.

– Деревенская бабка шепчет над водой и дает больному пить. Больной выздоравливает. Значит, заговор подействовал? Ты рассуждаешь как неграмотная знахарка, Анна, только слова используешь подлиннее.

Меня обдало такой волной ярости, что на секунду потемнело в глазах. Кафедра. Кандидатская. Докторская. Сотни операций. Тысячи пациентов. Знахарка.

Выдохнуть. Досчитать до трех. До пяти. До десяти.

Не помогло.

– Знахарка шепчет и не знает, почему ее метод иногда работает. – Казалось, это говорю не я, а кто-то другой, поселившийся у меня в голове. С таким же ледяным голосом, как у Андрея, когда он взбешен. – А я знаю. И сейчас объясню. Так, чтобы даже инженер понял.

Он дернул бровью – «даже инженер» явно царапнуло. Отлично. Будем квиты.

– При лихорадке человек теряет воду. С потом, с дыханием, с… прочими выделениями. Это ты видел на войне – раненые в горячке просят пить. Но вода – это просто растворитель. Субстрат для химических реакций. Электролиты, про которые писал Фарадей, вот что важно по-настоящему. Натрий удерживает воду – без него пей хоть ведрами, все тут же будет выводиться наружу. Калий – это сердце. Без калия оно бьется как попало, сбивается, останавливается. Хлориды – передача нерв… электричества в телеграфных проводах – нервах, которые переносят сигналы мышцам.

Он молчал. Только брови ползли выше и выше. Когда я упомянула Фарадея, он дернул головой, будто пытался отогнать морок.

– Глюкоза – чистая энергия для тела. И держит воду в сосудах, – продолжала я. – Лимонная кислота – поддерживает баланс кислого и щелочного в организме. Соль – хлорид натрия. Поташ – карбонат калия. Сахар – сахароза: глюкоза и фруктоза. Лимон. Знахарка – может, и шепчет. Я – думаю.

Он медленно опустился на край кровати. Не спрашивая разрешения и не пытаясь взять себе стул. Просто опустился там, где стоял, как будто подогнулись колени.

– Откуда? – выдохнул он.

Я молчала. Сказать правду невозможно. Соврать не получалось.

И пока я молчала, что-то в его лице изменилось. Будто облако наползло на солнце.

Растерянность сменилась другим выражением – темным, глухим, страшным.

– Электролиты, – произнес он. – Фарадей. Калий. Натрий. Сердце останавливается.

Он поднял на меня глаза.

– Ты всё это знала. Знала. И где были эти знания, когда наш сын умирал?

Столько боли было в его голосе, что у меня перехватило горло.

– Умирала. Здесь. – Я указала на кровать, где он сидел сейчас. – Металась в горячке, которую занесли те же руки, что перерезали пуповину нашему ребенку.

– Ты смеешь… – выдохнул он.

Шагнул ко мне. Я сжалась в кресле.

– Я позвал к тебе самого лучшего врача, которого только можно было найти в Светлоярске. И ты смеешь утверждать…

– Смею.

В дверь постучали. Распахнули, не дожидаясь ответа. На пороге стоял доктор.

– Андрей Кириллович, я позволил себе…

Григорий Иванович остановился на полушаге, быстро оценивая картину. Побледневший губернатор, нависший над съежившейся в кресле женой. Полурасчесанные волосы. Графин на столе. Горящие глаза пациентки, которой по всем законам медицины полагалось лежать при смерти.

Его лицо приняло выражение понимающей скорби. Профессиональное. Отработанное годами практики.

– Я так и предполагал, – негромко произнес он, обращаясь к Андрею. Не ко мне – меня можно было не принимать в расчет. – Кратковременное улучшение с возбуждением, спутанностью сознания, бредовыми идеями. При родильной горячке это, к сожалению, нередко предшествует…

Он деликатно не договорил.

– Мне передали мой инструмент с весьма… красочным напутствием. – Григорий Иванович скорбно покачал головой. – Агрессия к лечащему врачу, Андрей Кириллович, один из характерных признаков. Больная нуждается в немедленном кровопускании, успокоительном и полном покое.

Андрей отступил. Перевел взгляд с меня на доктора и обратно.

– Андрей Кириллович, – мягко, почти отечески произнес Григорий Иванович. – Сегодня утром вы сказали мне: пусть поступает как хочет. Ваша жена свободна сама выбирать свою судьбу. Но посмотрите, к чему привела эта… свобода.

Андрей стиснул зубы так, что даже мне послышался хруст.

– Вы исходите из того, что ваша супруга – взрослый разумный человек, – продолжал настаивать доктор. – Но больной в бреду – все равно что ребенок. Он не сознает последствий своего выбора. Вы убьете свою жену своим попустительством. Будьте же милосердны.

Андрей медленно повернулся ко мне.

Я знала этот взгляд. Видела у десятков мужей, матерей, отцов, которые стояли перед дверью реанимации и слушали, как доктор убеждает их принять решение. Согласие на операцию или отказ; более консервативное или более рискованное вмешательство. Убеждает произнести слова, от которых будет зависеть чья-то жизнь.

И сейчас от слов Андрея будет зависеть моя собственная.

Глава 10

Я смотрела на Андрея, пытаясь понять, что у него в голове. Работа с людьми многому учит – сейчас я видела то, что молодая жена никогда бы не заметила. Как не заметил и разливающийся соловьем Григорий Иванович – этот слишком верил в себя.

Когда он вошел – не дожидаясь приглашения – в спальню хозяйки дома, любой хозяин на месте Андрея отреагировал бы немедленно. Да, врач имеет право входить в палату пациента. Но все же дождавшись ответа. Пусть не самой пациентки, пусть сиделки. Приглашение совершенно формальное – но все же приглашение.

Андрей, закованный с ног до головы, как в броню, в этикет и приличия, должен был бы одернуть доктора, когда тот появился на пороге. А он завис, какую-то долю секунды глядя в пространство. И только потом плечи расправились, спина выпрямилась, и к врачу развернулся непроницаемый государственный муж.

Вот только когда он на миг оказался боком ко мне, стало видно, как судорожно стиснулись за спиной его пальцы. Словно он пытался удержать сам себя. А когда его взгляд снова вернулся ко мне, его глаза не выражали ничего. Совершенно ничего.

Мозг лихорадочно заработал. Я сотни раз разговаривала с родственниками пациентов – счастливыми, сраженными горем, готовыми убить врача, который, по их мнению, погубил роженицу или ребенка. Я знала, как говорить со студентами. С чинушами из Минздрава. Я должна найти, что сказать, чтобы от меня отстали с ланцетом!

Но что?

Объяснить, почему кровопускание не помогает при сепсисе? Пробовала пять минут назад, рассказывая про электролиты. Медиаторы воспаления, повышенная проницаемость сосудов, объем циркулирующей крови… Прозвучит как бред, слишком далеко ушла наука за два века. Лишнее подтверждение для доктора: я не в своем уме.

Обратиться к логике? «Ты же слышал, я рассуждаю разумно». Действую еще разумнее – намешала какую-то бурду, обозвала эликсиром жизни. Ну хорошо, не я обозвала. Сам Андрей. Неважно. В таком состоянии, как он сейчас, люди не способны мыслить логически.

Закричать и начать сопротивляться? Во-первых, я не справлюсь даже с одним здоровым мужчиной, тем более – с двумя. Во-вторых, получится отличное подтверждение слов доктора про агрессию. Пациент неспособен принимать решение, значит, решать должен кто-то другой.

Попросить защиты? В конце концов, муж должен защищать свою жену⁈ Кому должен – всем прощает. Взгляд у него сейчас такой, будто он собственными руками вот-вот мне шею скрутит. К тому же попросить помощи значит признать: я неразумный ребенок. За которого все решают мужчины.

Ударить по гордости? «Ты, светлоярский губернатор, позволяешь чужому человеку без стука вломиться в спальню своей жены, распоряжаться у тебя в доме, как в своем собственном!» Нет. Андрей умен. Манипуляции считывает мгновенно – прежняя Анна пробовала – и может поступить наоборот только для того, чтобы сломать мою игру.

Вообще ничего не говорить? Молчание – знак согласия. Доктор перейдет к действиям, Андрей не вмешается, и через пять минут мою вену вскроют. Будут выпускать кровь, пока я не отключусь. Пока организм «не успокоится».

В моем случае – упокоится. После родов, сепсиса, предыдущих кровопусканий – бог знает, сколько их было – для меня и половина стандартной донорской дозы может оказаться фатальной. А здесь не мелочатся, начинают с полулитра, и чем опаснее состояние, тем больше «дурной крови» следует выпустить, чтобы «уравновесить гуморы».

Грудь будто сжал ледяной обруч, холод от него потек вниз, к ногам. Во рту пересохло. Адреналин, мать его. Тело готовится бежать. Вот только бежать некуда.

Все, что у меня было: моя память, знания, непререкаемый авторитет высококлассного профессионала, подтвержденный регалиями, – все разом аннулировалось этим веком, шелковым пеньюаром и приговором стоящего в дверях человека. Я – пациентка, вот только никакого информированного согласия с моей стороны не предусмотрено. Бесправный объект лечения.

– Андрей Кириллович, – начала я.

Прежняя Анна назвала бы его по имени. Стала бы заламывать руки и рыдать. Значит, я должна оставаться спокойной как удав. Даже если от страха крутит кишки, а во рту сухо, как в Сахаре.

– Сегодня утром ты сказал, что у меня есть характер и потому ты готов уважать мое решение, даже если я выбираю смерть.

– Андрей Кириллович, вы же понимаете, что… – Доктор шагнул к нему, пытаясь поймать взгляд, но муж по-прежнему пристально смотрел на меня. Только на меня.

– Самоубийство – непростительный грех, – продолжала я. – Однако ты был готов с ним согласиться.

Я шла по краю и знала это. Но других вариантов не осталось.

Андрей дернул щекой.

– У тебя хорошая память.

– Ты сам подтвердил: близость смерти меняет.

Он усмехнулся. Промолчал.

– И если ты готов был позволить мне навсегда погубить собственную душу – хуже мне уже не будет. Дай мне два дня. Проведем эксперимент, как в физике. Всего два дня. Если мне станет лучше – значит, так тому и быть. Если хуже – значит, Григорий Иванович прав и он волен лечить меня, как сочтет необходимым.

Григорий Иванович не выдержал. Его только что обошли. Пациентка, являющаяся объектом лечения, посмела обратиться к мужу напрямую, минуя эксперта, и тем самым нарушила всю выстроенную иерархию. Он вклинился между нами, заслоняя мужу обзор. Грубейшее нарушение этикета. Но никто не обратил на это внимания.

– Андрей Кириллович, это не эксперимент, это смертный приговор. При родильной горячке счет идет на часы. Я видел десятки таких случаев.

Его мягкая обходительность исчезла. Доктор говорил страстно, почти умоляюще.

– Кратковременное улучшение, родильнице кажется, что она начинает выздоравливать, она встает с постели. Родственники радуются вместе с ней, пока лихорадка не возвращается и не валит ее с ног. Родные бегут за врачом, но врач уже не в состоянии ничего сделать, потому что организм исчерпал последние силы.

Он говорил искренне, чтоб его. Он действительно верил в это – что он пытается меня спасти, что я сошла с ума или намеренно хочу умереть.

Потому что поверить мне, позволить мне действовать по-своему означает признать: всю свою жизнь, с восемнадцати лет, когда он получил диплом врача, он лечил неправильно. Самому мгновенно отобрать у себя весь смысл собственной долгой жизни, когда она уже начинает катиться к закату.

Способен ли на это хоть один живой человек?

– Вы образованны. Вы воевали. – Казалось, еще немного, и он схватит Андрея за рукав для пущей убедительности. – Вы знаете: в бою промедление смерти подобно. Здесь то же самое. Если мы не действуем сейчас – завтра будет поздно. Вы уже похоронили сына, похороните и супругу.

Андрей прикрыл глаза. Всего на миг, но это почти незаметное движение казалось сильнее любого крика.

Однако доктор тоже его увидел.

– Я понимаю. Анна Викторовна – ваша супруга. Вы хотите уважать ее волю. Это благородно. – Голос стал мягче. – Но посмотрите на нее. Послушайте, что она говорит.

Он отступил так, чтобы видеть нас обоих, повел рукой в мою сторону.

– «Эксперимент!» – почти выкрикнул он. – Какой здоровый человек называет собственную жизнь экспериментом? Это болезнь говорит, Андрей Кириллович, а не ваша жена. Лихорадка. Анна Викторовна не сознает, что творит. Она не может принять решение за себя – так же, как ребенок не может решить, нужна ли ему ампутация гангренозной ноги. Он будет кричать, сопротивляться, умолять не трогать. Но мы – взрослые. Мы знаем: если не отрезать – он умрет.

Он перевел дыхание. Вытер лоб платком.

– Вы мужчина. Глава семьи. Ответственность на вас. Не позволяйте больной совершить самоубийство только потому, что она не осознает последствий. Будьте милосердны. Спасите ее, как подобает мужу – даже от нее самой.

Андрей медленно, тяжело повернул голову к врачу. Перевел взгляд на меня. На графин с раствором электролитов. Снова на меня.

Я молчала. Все, что я могла сказать, уже было сказано. Начнут действовать – буду сопротивляться. Сколько получится.

Андрей тоже молчал.

Доктор, решив что говорить больше не о чем, вынул из кармана кожаный футляр. С ланцетом, судя по всему.

Андрей отвернулся от меня. Шагнул к доктору – и я перестала видеть лицо мужа.

– Григорий Иванович, я благодарен вам за все, что вы сделали для меня и для моей жены. Однако венец Господа Бога тяжеловат даже для вас. Пожалуйста, оставьте нас.

Пальцы доктора, уже подцепившие застежку кожаного футляра, замерли. Лицо утратило привычно доброжелательное выражение, явив искреннюю растерянность. Он просто не мог поверить, что его, светило губернской медицины, останавливают в шаге от спасения пациентки. Готова поспорить, про венец Господа он даже не услышал.

– Ваше превосходительство… Андрей Кириллович, помилуйте, – попытался он воззвать к здравому смыслу. – Это же верная смерть! Вы не можете…

– Я сказал – оставьте нас. Счет пришлете с мальчишкой.

Андрей не повысил голос ни на полтона, но столько в нем было холодной власти, что доктор отшатнулся и побледнел.

В следующий момент Григорий Иванович справился с собой. Уязвленная гордость профессионала помогла. Губы сжались в тонкую линию, плечи распрямились. Взволнованный спаситель превратился в оскорбленного мэтра, который столкнулся с дремучим, упрямым невежеством.

– Как вам будет угодно, – сухо произнес он. – Вы хозяин в собственном доме, и над вашей женой нет власти превыше вашей – кроме Господней. Однако мой долг обязывает меня сообщить: с этой минуты я слагаю с себя всякую ответственность за здоровье Анны Викторовны. Исход вашего… эксперимента будет лежать исключительно на вашей совести, Андрей Кириллович.

В его взгляде, обращенном на меня, христианская жалость к умалишенной мешалась с брезгливостью по отношению к источнику неприятностей.

– Агония может быть крайне мучительной, Анна Викторовна. Я должен вас предупредить.

«Я знаю», – едва не вырвалось у меня.

Он распахнул дверь, помедлил на пороге. Я подобралась – неужто передумал?

– Когда состояние вашей жены ухудшится, присылайте за мной, – произнес он с видом великомученика. – Я – врач. Я не держу зла на ослепленных горем людей и не откажу в помощи даже тем, кто отверг ее сейчас. Что смогу – сделаю, остальное в руках Господа.

Он коротко, безупречно вежливо поклонился.

– Честь имею.

«Я тоже служу, и я тоже знаю, что такое долг», – говорила эта фраза.

Дверь за ним закрылась. Мягко, аккуратно, без малейшего хлопка – Григорий Иванович не позволил себе скатиться в истерику, сохранял лицо до конца.

Я медленно выдохнула, обмякая в кресле. В голове зазвенело, и задрожали руки. Ушел? Совсем? Да, вот скрипнула дверь. Вот застучали лошадиные копыта.

Ушел.

Только в комнате слишком долго было тихо. Я вздохнула. Посмотрела на Андрея.

– Спасибо.

И оцепенела под его взглядом.