Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Глава 17

Открыв дверь, за которой должна была быть господская кухня, я остановилась на пороге, моргнула и на мгновение усомнилась: может, тот таракан был галлюцинацией и я все еще в горячечном бреду? Потому что это помещение не имело ничего общего с тем, из которого я только что вышла.

Чисто. Не «чисто после Федориной кухни» и не «более-менее чисто». Просто – чисто. Выскобленный добела стол. Медные кастрюли в ряд, начищенные до блеска. Ножи на отдельной доске – и каждый нож для своего: мясной, хлебный, овощной. Разделочные доски – две, нет, три – и ни одна не похожа на экспонат бактериологического музея. Полотенца, льняные, откипяченные добела. Пол подметен. Бочка с водой накрыта деревянной крышкой, и я была готова поспорить: если я подниму эту крышку, не обнаружу в воде никаких посторонних примесей. По крайней мере макроскопических.

Выходит, дело не в достижениях микробиологии, позволяющих популярно объяснить, почему чистота – залог здоровья. И не в наличии или отсутствии водопровода.

Один дом, одно столетие, две кухни. Да, вторая была оборудована явно круче: печь русская, печь с плитой, очаг с вертелом и много чего еще, сразу глазом не охватишь. Все печи выложены белыми изразцами – страшно подумать, сколько это могло стоить.

Но все же главная разница называлась Тихон Савельевич.

Он стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и был, судя по сосредоточенному лицу, полностью поглощен процессом. Один из мальчишек-подручных чистил что-то у окна, второй нарезал зелень – аккуратно, сосредоточенно, явно приученный к порядку не одним подзатыльником.

Тихон обернулся на звук моих шагов. Во взгляде мелькнула тревога. Барыня только что визжала за стеной. Барыня сама пришла к нему в кухню, да еще в такую рань, значит, опять что-то не так. Однако он тут же оставил кастрюлю, вытер руки о чистое – чистое! – полотенце и слегка поклонился.

– Доброе утро, Анна Викторовна. Завтрак будет готов через четверть часа, как условились.

– Доброе утро, Тихон Савельевич. Завтрак подождет, а вот дело – нет. Присесть можно?

Он подвинул мне табурет с такой скоростью, будто ждал этого вопроса. Может, и ждал —мой цветущий вид наверняка соответствовал моему самочувствию.

Я села. Ноги тихо поблагодарили меня. Спина – тоже. Организм настоятельно рекомендовал с этого табурета не вставать ближайшие часа два, но организму придется потерпеть.

– Тихон Савельевич, у нас беда. Полдома слегло с желудочной заразой. Девичья, людская – почти все. Здоровых по пальцам пересчитать.

Он нахмурился. Профессиональный расчет включился мгновенно – стало очевидно, что повар прикидывает: кто таскает дрова, кто носит воду, кто моет посуду.

– Скверно, – коротко сказал он.

– Скверно, – согласилась я. – И кто-то должен кормить тех, кто болеет. Кисель овсяный, жидкую кашу, морковный суп – я дам вам рецепт. Может быть, бульон попозже. Простую, легкую еду. На Федориной кухне сегодня готовить нельзя: я ее закрыла.

Я выдержала паузу, давая ему самому догадаться.

Он догадался. И не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы прочитать реакцию. Спина выпрямилась – хотя и без того была прямая. Подбородок приподнялся. Ноздри дрогнули. Если бы Тихон был котом, шерсть встала бы дыбом.

– Анна Викторовна, – произнес он с тщательно отмеренной вежливостью, – я готовлю для господского стола. Барский повар – не кашевар для дворни.

Я его прекрасно понимала. Человек, который выбился из крепостных в повара губернаторского дома, учился у француза, подает соусы к дичи и формует суфле, – и вдруг ему предлагают варить овсяный кисель для прислуги. Это как профессору предложить подежурить фельдшером в сельском ФАПе. Формально ничего оскорбительного. А по существу – пощечина всему, чего ты добился.

– Я понимаю, – сказала я. – И не просила бы, если бы был другой выход. Но другого выхода нет. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Тихон шел за мной молча. Несколько шагов по коридору он, вероятно, потратил на то, чтобы подобрать формулировку вежливого, но окончательного отказа.

Однако произнести ее не успел.

Я толкнула дверь в людскую кухню и посторонилась, жестом приглашая повара вперед.

Тихон шагнул внутрь. Остановился.

Федора, успевшая за время моего отсутствия вернуться к прерванным делам – мешок был раскрыт, и она пересыпала из него крупу, – обернулась. При виде Тихона на ее лице промелькнуло что-то вроде облегчения: свой, не барыня, с ним проще.

– Тихон Савельич, ты глянь, что делается, барыня совсем уж…

Тихон глянул. Я видела только его спину и затылок, но было очевидно: он смотрел.

На стол. На доски. На тряпку. На бочку без крышки. На жирные потеки на стенах, на сальные наросты вокруг свечей, на культурный слой под лавками.

Жаль, что я не могла видеть его лицо. Но по тому, как разворачивались плечи и каменела спина, становилось ясно – Тихон Савельевич оскорблен до глубины души. Он не был брезгливым человеком – невозможно быть брезгливым, если ты вырос в крестьянской избе и половину жизни провел по локоть в потрохах. Но он был профессионалом.

Он шагнул в кухню. Провел пальцем по столешнице. Посмотрел на палец. Потом на Федору.

– Это что? – спросил он тихо.

– Чего «что»? – огрызнулась Федора, еще не уловившая перемену ветра. – Стол и стол, чай, не в ресторации…

– Это что, я тебя спрашиваю⁈ – Тихон рявкнул так, что мальчишки-подручные, осторожно заглянувшие из-за моей спины, шарахнулись обратно в коридор. – Ты на этом столе людям жрать готовишь⁈

Федора открыла рот – и закрыла. Тихон Савельевич в ярости был, видимо, зрелищем хорошо ей знакомым и пугающим.

– Двадцать человек дворни пластом лежат! – Он взял со стола тряпку двумя пальцами, как дохлую крысу, и швырнул на пол. – Двадцать! Это рабочие руки! Кто дрова колоть будет? Кто воду таскать? Кто печи топить?

– Да они животом просто, поправят…

– Поправятся⁈ – Тихон подошел к бочке, заглянул, и лицо его перекосилось. – Из этой бочки они поправятся? Или вот от этого? – Он ткнул пальцем в доску с бурыми разводами. – А с этой доски? Ты вообще понимаешь, что эти же девки барину постель стелют? Барыне воду носят? Тарелки после обеда моют? Нажрутся твоей стряпни с грязного стола, наблюют на серебро – и что⁈ Кто господ лечить будет? Григорий Иванович? А барин его гонорар из твоего жалования вычтет? Или лечить не будем – сразу отпевать?

Федора побагровела.

– Да я тут двадцать лет готовлю, и никто…

– Двадцать лет! – Тихон развернулся к ней всем корпусом. – Двадцать лет ты тут свинарник разводишь, и тебе везло!

Он обернулся ко мне. Поклонился.

– Прошу прощения, Анна Викторовна. Недоглядел. Думал – раз человек столько лет работает, чего я буду в установленные порядки лезть? Покойная барыня довольна была, барин доволен. Недоглядел, – повторил он. – Не извольте беспокоиться, я разберусь.

И тут же снова рявкнул так, что зазвенели кастрюли:

– Кончилось твое везение, Федора! Полдома лежит! А если барин сляжет – ты ему будешь объяснять, что двадцать лет никто не жаловался?

Федора побледнела. Вот это дошло. Барыня – далеко, барыня – блажит, а вот барин…

Я стояла в дверях и молчала. Воистину, главное в руководстве – своевременное делегирование. Я не планировала такого результата, но все получалось как нельзя лучше.

Тихон говорил ровно то, что я говорила пятнадцать минут назад, – но от него Федора не могла отмахнуться, как от меня, привычным «как изволите». Тихон свой, того же сословия. Не где-то там на господской части дома, откуда вряд ли придет сам проверить, как выполняются его распоряжения. Будет здесь, рядом, вопить над душой.

Тихон тяжело выдохнул. Обвел кухню взглядом – медленно, будто составлял в голове опись.

– В этом свинарнике готовить нельзя, – сказал он. Уже спокойнее, но тоном, не допускающим возражений.

Повернулся ко мне.

– Анна Викторовна, я приготовлю для дворни. Все, что вы скажете.

Ни следа прежней обиды. Он увидел – и решил. Как хирург, который может сколько угодно ворчать на чужого пациента, но, увидев открытый перелом, молча закатывает рукава.

– Кисель овсяный, кашу жидкую, – продолжил он, уже прикидывая в уме. – Бульон куриный – у меня с вечера основа стоит, разведу пожиже. На господский стол подам как обычно, для дворни сделаю отдельно. Мальчишки помогут. И рецепт морковного супа, который обещали, не забудьте.

– Спасибо, Тихон Савельевич. Запоминайте рецепт. На часть моркови по весу две части воды. Добавить соль в пропорциях… – я лихорадочно пересчитала в уме, хорошо что память прежней Анны осталась. – Три четверти золотника к фунту очищенной моркови. Варить долго, не меньше часа, потом все вместе перетереть в пюре и долить кипятка до исходного объема. Сколько нужно на дворню, вы уж пересчитайте сами, пожалуйста.

– Пересчитаю, – кивнул он. – Не извольте беспокоиться, все сделаю.

Он повернулся к Федоре. Та стояла, вжав голову в плечи, всем видом напоминая нашкодившую собаку, которая еще не решила – то ли прикинуться мертвой, то ли рвануть под лавку.

– А ты, – сказал Тихон, – берешь ведро, щелок и моешь эту конуру так, чтобы я мог с полу есть. Начнешь со стола. Закончишь стенами. Я зайду вечером и, если увижу хоть одно пятно, заставлю тебя эту кухню языком вылизать. А потом – пойдешь объясняться с барином. С самим. Ясно?

Федора кивнула. Молча.

Я выпрямилась, отлепившись от дверного косяка, о который, оказывается, опиралась последние пять минут. Ничего, Федоре сейчас не до наблюдений за барскими позами.

– Тихон Савельевич, еще одно. Ваши мальчишки – чтобы на черную половину не совались. Ни в людскую, ни в девичью. И вы сами тоже. Выставили за дверь кухни котел, кто-нибудь забрал и вернул пустой. Как вернут, сразу же его в кипяток.

– Понял, Анна Викторовна.

В коридоре я позволила себе остановиться и привалиться к стене. Полминуты.

Кухня под контролем. Федора будет мыть – под страхом Тихона, а не моим, что надежнее. Больные изолированы. Здоровые предупреждены. Степан протирает барские покои. Водкой. Интересно, что скажет сам барин, когда об этом узнает.

Осталось добраться до своей спальни, рухнуть в кресло, а лучше сразу в кровать и надеяться, что организм продержится до вечера, когда надо будет проверить, выполнила ли Федора хоть что-нибудь из приказанного.

Черный коридор. Дверь в галерею. Зимний сад с несчастной пальмой и фикусом. Малая гостиная. Будуар. Спальня. Путь с черной половины тянулся как дорога из Москвы в Петербург. Каждая комната – верста. Зато дошла на своих ногах, и это не может не радовать.

Я покосилась на разобранную кровать. Но, чтобы в нее упасть, надо было бы снять платье – дурацкое платье с застежкой на спине.

Кресло приняло меня как родное. Я закрыла глаза.

Отдохну немного. Чую, чтобы разобраться с бумагами экономки, мне тоже потребуются силы. Подумать об этом я успела, а потом все же провалилась в сон.

Глава 18

Я проснулась от запаха. Умопомрачительного аромата куриного бульона. Свежего укропа. И еще чего-то кисло-сладкого с тонкой ноткой корицы. Печеное яблоко, точно!

Несколько секунд я просто наслаждалась этими запахами и теплом. Потихоньку тело стало напоминать о себе. Дико ныли шея и поясница – а нечего было спать в кресле. Я попыталась пошевелиться и чуть не подпрыгнула, когда что-то сползло с груди. Выдохнула, разглядев. Шаль. Кто-то укутал меня шалью.

Свечи, разгоняющие серые сумерки за окном. Это сколько же я дрыхла!

И вообще, кто…

Ответ на этот вопрос нашелся тут же.

У стола, спиной ко мне, стоял Тихон. Он расставлял тарелки – бесшумно, с той выверенной точностью движений, которая отличает людей, привыкших обслуживать спящих и больных. В серебряных клошах отражались огоньки свечей.

Я шевельнулась, и кресло подо мной скрипнуло.

Тихон обернулся.

– Простите, барыня. Не хотел будить. – Он говорил негромко: похоже, действительно будить не хотел и давал мне возможность выплыть из дремы постепенно, не подпрыгивая от громового рявка. – Обнаружил, что за обедом вы не посылали, а потом сообразил, что посылать некому: девки ваши лежат.

– Который час? – Голос со сна вышел хриплый.

– Пятый вечера. Я осмелился зажечь свечи и растопить печь: в покоях выстыло.

Вот, значит, откуда шаль. И тепло. Пока я спала, повар взял на себя то, что обычно делают горничная и сиделка. Просто понял, что больше некому, – и сделал. Золото, а не человек. Когда не орет так, что стены трясутся.

Я села ровнее, подавив стон: оказывается, одеревенели не только шея с поясницей. В весь позвоночник будто кол вбили.

– Как дворня?

– Ворчат, как всегда. На притеснения и барский произвол.

Я хмыкнула: поворчать о притеснениях начальства – дело святое. Тихон, судя по едва заметной улыбке, был со мной согласен.

– Однако кисель пьют и морковный суп съели подчистую. Бульон тоже пошел. – Он помолчал. – Насколько могу слышать, полегче им к вечеру стало. Не всем, но большинству. Те, кому стало полегче, жалуются, что барыня морит их голодом.

Значит, все идет как надо. Вирусные кишечные инфекции – быстрые. Начинаются стремительно и проходят через пару дней. Правда, выделять вирус потом будут неделю – так что за эту пару дней мне придется ввести драконовские наказания за несоблюдение норм личной гигиены.

– А Федора?

– Моет.

Вот и славно. Я подняла клош. Бульон, золотистый, прозрачный. Гренки. Под другим клошем – мягкий омлет. Десерт из запеченного с медом яблока. Повар помнил про ограничения для выздоравливающей.

– Спасибо, Тихон Савельевич.

Он поклонился – коротко, по-деловому – и вышел. Дверь за ним закрылась без звука.

Я взяла ложку. Бульон оказался прекрасен.

Но, как бы ни хотелось мне и дальше предаваться лени и чревоугодию, следовало заняться чем-нибудь полезным. Например, амбарными книгами экономки, которые лежали немым укором на дальнем краю стола.

Вздохнув, я отставила подальше посуду и притянула к себе стопку бумаг. Начнем с описей запасов, пожалуй.

Почерк у Серафимы Карповны был на удивление разборчивым и четким. Хоть что-то в этом доме разборчивое и четкое. Итак, что мы имеем. «Мука ржаная – три пуда. Крупа гречишная – полтора пуда. Водка столовая – ведро».

Похоже, после сегодняшнего дня запасы водки здорово поуменьшатся.

Дверь в спальню распахнулась. Заметались огоньки свечей, одна даже погасла.

Андрей Кириллович, собственной персоной. В вицмундире, застегнутом на все пуговицы. Значит, прямо со службы понесся к жене – и, судя по выражению лица, явно не для того, чтобы поинтересоваться ее здоровьем.

Впрочем, зря я на него наговариваю. Примчался именно что поинтересоваться здоровьем. Психическим. Даже не поужинав – это было заметно по уставшему лицу, резким движениям, какие бывают, когда мозг отчетливо намекает хозяину, что пора бы восполнить запасы глюкозы в организме, пока есть энергия и силы догонять еду.

Кто-то расстарался с докладом. Судя по всему, и красок не пожалел.

Андрей подошел к столу. Уперся обеими руками в столешницу, нависая надо мной. Свечи снова задрожали, грозя погаснуть. Ему было плевать. Мне – в данный момент тоже, потому что мало приятного, когда над тобой нависает здоровенный, уставший, голодный и злой мужик. Даже когда ты здорова и полна сил. А когда сил нет даже отодвинуть кресло, чтобы встать, уравнивая позиции по вертикали, – вообще абзац.

Я задрала голову, глядя мужу в глаза. Шея, до сих пор не пришедшая в себя после сна в кресле, возмутилась. Но деваться было некуда.

– Ты занялась хозяйством, – демонстративно спокойно произнес Андрей. Только мне сразу вспомнился глаз бури. Там тоже спокойно. Но недолго.

– Поправь меня, если я что-то перепутаю.

Он выпрямился, сложил руки на груди.

– Начала с того, что оскорбила экономку, заставив ее выполнять работу горничной.

– Да, – сказала я.

Его глаза чуть расширились – похоже, Андрей ждал объяснений или оправданий. Однако я не собиралась ни объяснять, ни оправдываться.

– Закрыла людскую кухню, – продолжил он, когда пауза затянулась чуть дольше, чем следует.

– Да. На генеральную дезинфекцию.

Андрей моргнул. Однако понял, что снова не дождется объяснений, – а может, праведный гнев пылал внутри, не давая отвлечься на выяснения всяких мелочей вроде значения слова «дезинфекция».

– Заперла дворню на черной половине, оставив дом без рабочих рук.

– Изолировала больных, – уточнила я.

Он отмахнулся с видом «не цепляйся к мелочам».

– Заставила моего повара варить для дворни овощную похлебку.

– Морковный суп, – снова не удержалась я от уточнения. Профессиональная деформация, не иначе. Привычка к точным формулировкам.

Он зачем-то поднес руку к лицу, понюхал свои пальцы.

– И велела залить мою комнату водкой.

– Не комнату и не залить, а протереть то, что нельзя промыть щелоком.

И все же я объясняю. И оправдываюсь. Зачем? Ему не уточнения нужны. Ему нужно услышать «виновата, больше не повторится, ваш-высокблагродие». А я этого не скажу. Потому что повторится, еще как повторится.

– Разница существенная. – Он снова понюхал свои пальцы. – Третьего дня ты обливала коньяком живот. Сегодня – мебель водкой.

Он брезгливо вытер пальцы о полу вицмундира. Сжал их, кажется, пытаясь справиться с собой. И все же взорвался.

– Что дальше? Завтра прикажешь облить водкой карету? Вымыть ею конюшню? Или искупать лошадей в шампанском?

Мне бы промолчать. Опустить взгляд и позволить ему доиграть сцену так, как он сам ее видит. Муж отчитывает обезумевшую жену, жена кротко выслушивает, потом она кается, он великодушно прощает. Занавес, публика рукоплещет.

Только не привыкла я молчать.

– Предлагаю для начала облить кота пивом. Если результат коту понравится, можно перейти к лошадям.

Где-то в небесной канцелярии ангел-хранитель Анны Викторовны Дубровской разбил себе лоб, залепив в него с размаха ладонью.

Андрей перевел взгляд с моего лица на тарелку со следами бульона – и я почти услышала его мысли: устал на службе как собака, голодный как волк, а она тут надо мной издевается, макака.

– Тебе весело, – констатировал он.

Конечно, весело, когда такой зоопарк кругом. Что еще делать, как не веселиться, если болит голова, ломит тело и слабость дикая, а тут еще супруг со своими претензиями. Не плакать же? Плакать при этом типе я не буду даже под дулом пистолета.

– Полдома лежит пластом, – продолжил он, и голос стал тише. Плохой знак. У Андрея – как у хорошего трансформатора: чем ниже напряжение на выходе, тем выше на входе. – Кухня закрыта. Дворня заперта. Повар варит похлебку. Дом воняет кабаком. А ты вместо того, чтобы объяснить свое поведение, – ерничаешь?

Я пожала плечами.

– А что мне остается? Ты в самом деле собирался меня выслушать и попытаться понять?

– На службе весь день разгребал жалобы. Прихожу со службы, желая покоя, а по твоей милости снова вынужден разбираться с жалобами! В собственном доме!

Нельзя сказать, что я его не понимала. Устал. Голоден. На службе накрутили. Пришел домой – а дома вместо тишины и ужина его встречает запах водки и возмущение прислуги.

Ушел утром – все было как надо. Вернулся вечером – все вверх дном. И виновата жена, которая три дня назад еще умирала, а сегодня командует его людьми.

– Покоя, – негромко повторила я. – У тебя вся дворня лежит с кишечной заразой. Какой покой?

– Ты научилась ставить диагнозы?

Вообще-то я научилась этому бог знает сколько лет назад. У меня даже есть куча бумаг, подтверждающих… точнее, были.

– Андрей, бога ради! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: если вся девичья и половина людской лежит с одинаковыми симпт… проявлениями – это явно какая-то зараза. Не предполагать же, что некто подсыпал мышьяк в котел на черной кухне?

Тем более что отравление мышьяком проявляется не так.

– С тобой я уже ничему не удивлюсь. После того, как ты показала свое настоящее лицо.

Настоящее? А ты свое настоящее лицо жене показывал?

– Андрей, ты инженер, – констатировала я очевидное. – Когда ты строишь редут, ты не расписываешь его под хохлому и не вешаешь кружевные занавесочки на бойницы. Потому что задача – функциональность, а не красота. Так?

Он не ответил. Ждал, не понимая, к чему я веду.

– Так зачем ты выбирал себе жену по экстерьеру? Тебе нужен был редут, а ты купил садовую беседку – и потом два года злился, что она не может выдержать артиллерийский обстрел.

В его лице что-то дрогнуло – и снова закаменело. Наверное, не стоило мне это говорить: он и сам наверняка не раз пожалел о своем выборе.

Только Анне вообще выбора не дали, поэтому я не остановилась.

– Если тебе нужна была соратница, способная подносить снаряды, искал бы среди умудренных жизнью вдов. Они, как правило, практичнее.

Андрей молчал. Достаточно долго, чтобы я начала прикидывать – свернет он мне шею прямо сейчас или тихонько притравит, воспользовавшись тем, что в доме инфекция. Идеальный способ стать почтенным вдовцом, раз уж супруга передумала помирать от родов.

– Редут строят на войне, Анна, – медленно произнес он. – А я искал жену для мирной и спокойной жизни. И что получил?

– Мирная жизнь не существует без хозяйства. А хозяйство требует ума. Или ты полагал, что счета сами себя ведут?

Он моргнул. Я не дала ему опомниться.

– Ты разговаривал со мной о делах? Или хотя бы об Адаме Смите? Что-то я такого не помню. Ты говорил, как восхищен моей красотой и обхождением. Выходит, ты искал жену, задача которой – украшать собой гостиную, и, согласись, с этой задачей я справлялась прекрасно. Ты получил ровно то, что хотел, и остался недоволен.

– Я получил жену, которая украшает гостиную, – повторил он. – И два года жил с этим без особых иллюзий. Пока не обнаружил, что два года мне врали.

– И, обнаружив это, ты потребовал, чтобы я занялась хозяйством. Учетными книгами. Подготовкой к балу. Я занялась хозяйством. Ты снова недоволен. Воля твоя, Андрей, но как губернатор ты не можешь не знать – от противоречивых указаний начальства подчиненные дуреют. Я готова быть послушной женой…

Господи, кого я обманываю? Послушная жена из меня, как из крокодила – балерина!

– … но ты все же определись, чего именно от меня хочешь.

– Определиться? Кажется, я высказался достаточно определенно. – Он начал загибать пальцы. – Хозяйство. Счета. Бал. Однако пока что я вижу не хозяйство, а только разрушения.

Наверное, мне стоило бы огрызнуться. Сказать, что без моего вмешательства завтра утром он не смог бы вылезти из ретирады, какой уж тут покой!

Но усталость вдруг навалилась на плечи. Вроде бы и спала совсем недавно, а голова снова чугунная, и шея затекла смотреть на него снизу вверх. Хуже того – я устала спорить. Целый день я кому-то что-то доказывала, а сейчас просто устала.

Я тоже хочу покоя.

Я опустила голову и потерла затекшую шею.

– Хорошо. Я все сделала не так. Скажи, что ты сделал бы на моем месте. Начиная с самого утра, когда обнаружил, что горничную рвет.

Я не смотрела на него, но просто-таки кожей ощутила, как он вздрогнул: дама моего положения не должна была выражаться так прямо и грубо. Но мне было плевать.

– Матрена лежит пластом. Как и половина дворни. Что мне было делать? Послать за Григорием Ивановичем? Написать тебе письмо и залить его слезами? Или все же начать исправлять ситуацию? Проявить хоть какой-то здравый смысл и вспомнить, как ты рассказывал о кишечной заразе…

– Я не мог рассказывать тебе таких вещей. Есть темы, о которых с дамами не говорят.

– Это сейчас имеет значение? Или важно, что утром из всей дворни на ногах были только экономка, твой Степан, Тихон со своими мальчишками, конюх с кучером, Федора и две запертые в чулане за провинность девчонки? Ты бы предпочел, чтобы, пока я ждала тебя со службы, слегли и они? Тебя бы порадовало, если бы я весь день ходила по дому в дезабилье, только чтобы, не ровен час, не оскорбить экономку? Или чтобы на черной кухне остался свинарник?

– Что значит «свинарник»? – вскинулся он.

– Спроси у Тихона. Ему ты поверишь. А я устала. Если ты сказал мне все, что хотел, – я тебя услышала.

Он открыл рот – и осекся. Перестал прожигать меня глазами и начал смотреть.

Уставился на мои руки. Я спрятала их под столешницу, но поздно – он уже заметил, как дрожат пальцы. Посмотрел на лицо. Задержался взглядом.

Я знала, что он там видит. Испарину на лбу. Впавшие щеки – за несколько дней после сепсиса жир не нарастет, сколько бульона ни влей. Круги под глазами.

Так не играют. Можно изобразить слезы, обморок, истерику – прежняя Анна умела это виртуозно. Но испарину, тремор пальцев и запавшие глазницы не подделаешь. Это он как бывший военный знал точно. Насмотрелся.

Он помолчал.

– Значит, ты все же решила заниматься домом.

– Решила. Это и мой дом, в конце концов.

Снова повисла пауза. Андрей взял со стола амбарную книгу. Пролистал.

– Начала с ревизии?

– С чего-то же надо начинать наводить порядок, – пожала плечами я. – Раз уж мне от этого не отвертеться.

Он положил книгу. Аккуратно, ровно туда, откуда взял. Постоял еще секунду, глядя на стопку бумаг. Потом развернулся и вышел.

Дверь закрылась тихо.

Ну и что мы имеем в итоге? Книги он у меня не отобрал и командовать дворней не запретил. Это, наверное, неплохо. Но и что я сделала все правильно, не сказал. Я фыркнула. Дождешься от него таких слов – скорее Федора добровольно делать уборку начнет. Да и я не пятнадцатилетка, чтобы ждать одобрения от постороннего мужика.

Просто слишком бурный денек нервишки расстроил. Начался поносом, а закончился семейным скандалом. Если каждый следующий будет такой же, как этот, к Масленице я не только смогу бал организовать, но и буду способна управлять государством. Небольшим.

Хотя нет. День не закончился. Остались амбарные книги экономки.

И еще кто-то должен содрать с меня это платье. Не мужа же звать, в самом деле? Но это потом.

Я потянулась к амбарной книге. Продолжаем. Ведро столовой водки…