Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 25

«Конечно, – едва не брякнула я. – Такова карма главы семьи, за все отвечать».

Но сейчас, пожалуй, был не лучший момент для обсуждения, бывает ли власть без ответственности.

– Выйти к обеду было моим решением, так что я не собираюсь обвинять тебя в нем, – успокоила я мужа. – И большое спасибо тебе, правда, спасибо за то, что донес до спальни.

Андрей удивленно моргнул. Кажется, он не привык слышать от жены слова благодарности. Рано расслабился.

– Однако бал – это лицо дома, – не унималась я. – Хуже того, раз это мероприятие полуофициальное – по тому, как пройдет бал, будут судить, крепко ли стоит на ногах губернатор.

– Какое неожиданное открытие, – усмехнулся он. – Два года эта мысль тебя не посещала.

– Действительно неожиданное. Однако, раз уж эта странная мысль меня все же посетила – мы будем обсуждать бал или считать взаимные обиды за два года?

Он выпрямил спину и посмотрел на меня в упор. Таким взглядом, что сразу стало понятно: «обиды» бывают у институток, порядочный муж на них не разменивается, а ведет себя как должно. Оплачивает счета, пока они по силам, нанимает лучших врачей, когда это необходимо, и помнит, что подобает снисходительно относиться к капризам второй половины.

Где-то я это видела. В зеркале?

– Не вижу предмета для обсуждения, – сухо сказал Андрей. – Бал пройдет на достойном уровне, так же, как и в прошлые разы.

– Так же, как и в прошлые разы – это как? – поинтересовалась я. – Тихон соберет меню, Серафима Карповна принесет тебе счета, ты подпишешь не глядя, потому что тебе не до того? А не до того тебе потому, что ты тащишь на себе всю губернию и задол… – Я ругнулась про себя. Трудно следить за речью, когда сама далеко не в лучшей форме. – Устал разбираться, почему в канцелярии опять не закупили дрова или почему старший помощник младшего писаря пропил вторую чернильницу за месяц?

– У младшего писаря нет помощников. – Теперь холода в его голосе хватило бы для того, чтобы заморозить город. – Это все, что ты хотела мне сказать?

Вот только взгляд его показался мне слишком знакомым. Так смотрит на заполненный приемный покой врач, который уже оттрубил сутки экстренного дежурства и обнаружил, что сменщик заболел и подменить желающих не находится.

– Но ты все же подпишешь не глядя счета в размере… – я прикинула суммы, – своего полугодового жалования. За один бал. И сколько из этих денег тебе возместит казна?

Андрей встал и шагнул к двери.

– Это тебя не касается. Твое дело – выздоравливать, набираться сил и не позорить мужа своим поведением. Остальное мои заботы.

И после этого что-то говорят о женской логике? Сперва «ты возьмешь на себя дела и хозяйство», потом «не твое дело?»

– Ошибаешься. Это мое дело, – прошипела я ему вслед. – Потому что до бала тринадцать дней. В прошлый раз к этому времени уже наняли музыкантов, договорились с дворянским собранием о помощи, согласовали меню и даже кое-что уже закупили и сложили в ледник. Сейчас есть только свечи и скатерти. Не уверена, что, если все оставить идти своим чередом, тебе удастся заткнуть все дыры деньгами.

Андрей остановился.

– Ты можешь оставить все как есть. Чтобы потом за твоей спиной шептались, как губернатор облажался и какая никудышная хозяйка губернаторша. Не экономка, заметь. Губернаторша.

– Облажался, – медленно, не оборачиваясь, повторил Андрей.

Он произнес это слово так, словно пробовал на вкус какую-то заморскую дрянь. Я внутренне застонала. Облажалась я. Второй раз за полчаса.

– Опростоволосился, – поспешно перевела я на понятный ему язык. – Сел в лужу. Не справился. Суть от этого не меняется. – Надо бы сменить тему. – Я, конечно, хозяйка так себе. Однако демонстрировать это всей губернии не намерена.

Он обернулся. Медленно, слишком медленно. Сел в кресло – чересчур аккуратно. Отточенным до миллиметра движением взял со стола чашку и отпил остывший чай.

Я смотрела на эти аккуратные отточенные движения. Такие бывают либо когда человек из последних сил контролирует себя, чтобы не убить собеседника – я не удивлюсь, если так и есть: мало кто любит, когда его тычут носом в собственные ошибки. Либо при запредельной усталости, когда организм переходит в энергосберегающий режим, прежде чем свалиться окончательно.

Два года он тащит на себе губернию. В том числе и за личные средства. Поначалу он еще пытался говорить с женой по душам, и кое-что я могла сейчас вспомнить. Воровство на подрядах. Недостроенные мосты. Дороги, что по весне превращаются в непролазное болото. Потом он перестал разговаривать с женой и нырнул с головой в работу. В присутствии надо решать, кому платить, кому отказать, кого наградить, а кого выгнать – и это позволяет не думать, что первенец в гробу, а жена при смерти. А заодно не думать о том, что, если она скончается, всем будет лучше.

Возможно, даже ей самой. Не слишком-то счастливым для Анны стало замужество.

– Начнем с суммы, – сказала я сухо.

Не стоит позволять эмоциям прорываться в голос. Тем более не стоит унижать губернатора жалостью.

– Я видела записи за прошлый год. Уложиться в те же деньги? Или в этом году возможностей больше?

Прежде чем составлять смету, не забыть вычесть уже потраченное. И хорошо бы придумать, как сэкономить, но чтобы гости не поняли, что мы экономим. Ни свечи, ни чай с сахаром есть не просят, полежат в сундуках до следующего раза.

– В ту же, – сказал Андрей. – Столовые деньги входят в жалование.

Значит, казна платит губернатору столько, чтобы можно было попрекнуть его представительскими, если что, но недостаточно, чтобы губернатор не опозорился в свете. А разницу он покрывает из своего кармана. Взятки Андрей не берет, даже не потому, что слишком честный – слишком гордый.

– И я был бы очень тебе благодарен, если бы сумма оказалась меньше прошлогодней. – Он криво улыбнулся. – Возможно, тогда я приду к выводу, что Господь не зря сотворил чудо.

Последнюю шпильку я решила пропустить мимо ушей. Если честно, я бы на его месте тоже усомнилась в благодати промысла божьего. С прежним вариантом жены проблемы хотя бы были очевидны и легко управляемы. А этот поди пойми что выкинет.

– Хорошо. Я могу сама решать, на что потратить эти деньги, или мне согласовывать с тобой каждую статью расходов?

– Найм оркестра большого императорского театра я считаю излишним. В остальном делай что хочешь. – Он добавил: – В пределах установленной суммы.

Хорошее уточнение. Главное, своевременное. Получается, он намерен взаимодействовать со мной примерно так же, как с экономкой: «возьми мои деньги и избавь меня от хлопот». Чего и следовало ожидать, и, положа руку на сердце, так мне самой будет проще.

– Люди? – продолжала расспрашивать я. – Кому я могу приказывать, не ожидая, что они тут же помчатся к тебе оспаривать мои распоряжения?

Он поморщился.

– Ты – хозяйка дома. В том, что касается дома, тебе должны подчиняться все.

«Должны, но не будут», – повисло в воздухе. Наверное, я могла бы сказать, что рыба гниет с головы и, если бы Андрей сам не демонстрировал презрение к жене при прислуге, те бы не посмели ее игнорировать. Но машины времени нет ни у меня, ни у него, и потому попрекать прошлым нет смысла. И я просто внимательно смотрела на мужа. Сеанс спонтанной телепатии удался.

– Я напомню им об этом, если ко мне придут, – выдавил Андрей.

– Кто поговорит с Корсаковым, я или ты?

Дворянское собрание и его персонал – вотчина предводителя дворянства.

– У тебя хватит сил на беседу с ним?

– Приехать к нему с визитом – нет, – сказала я. – Но если он приедет к нам – сил у меня хватит.

– Он приедет.

– Спасибо. Еще одна вещь, где мне без тебя не справиться. Списки гостей и кого с кем рассаживать.

Приглашение на губернаторский бал – это живой табель о рангах. Кто обязан быть, кто имеет право быть – и неважно, что формально приглашения присылают всем дворянам уезда. Рассадка за столом на ужине – еще хуже. Мало того, что все будут смотреть, кто сидит ближе к хозяевам. Еще надо учесть, кто с кем в ссоре, кто в опале, кто на чье место метит и множество других неочевидных нормальному человеку нюансов.

Такими вещами должна была заниматься хозяйка дома. Однако Анна, мечтая о собственном салоне, думала только, как будет принимать восхищение собравшихся, совершенно не вспоминая, сколько невидимой работы ложится на хозяйку: там оживить беседу, а там, наоборот, притушить спор, позаботиться о том, чтобы в одной гостиной не оказалось непримиримых врагов, и так далее, и тому подобное. Я могла бы справиться, научный гадюшник ничем не лучше светского, но для этого мне нужно хоть немного знать местный свет, а Анна относилась с пренебрежением ко всем, кроме залетных гостей из Санкт-Петербурга.

– Завтра утром я пришлю тебе список гостей и план рассадки за столом, – сказал Андрей.

– Спасибо, – повторила я.

Он потер переносицу.

– Что-то еще?

– Ключи от кладовых. Точнее, их копии. Я не хочу унижать экономку, забирая у нее ключи…

Справедливости ради, экономка заслуживает премии за хорошую работу. Ее не увольнять надо, а перетаскивать на свою сторону. Предварительно дав понять, что возможности самостоятельно организовать себе премию у нее не будет. Чувствую, нервы мы друг другу еще помотаем.

– … но и ждать, когда мне в собственном доме соизволят открыть кладовую и показать то, что хотят показать, я тоже не хочу.

– Копии ключей? – приподнял бровь он. – Чтобы через какое-то время экономка заявила, что в кладовой недостача потому, что барыня зашла со своим ключом и взяла все, что ей нужно?

Вот это я дала маху. Здесь ключи – символ статуса, а не просто железка, копия которой висит на вахте для удобства. Больше того, это материальная ответственность.

Я потерла виски: голова начала раскалываться.

– Ты прав, а я сглупила.

Оставим ключи у экономки. Но мне нужно, чтобы я могла зайти в любую кладовую в любое время дня и ночи. Без предупреждения.

Андрей чуть прищурился, ожидая продолжения.

– Я не хочу ждать под дверью, пока Серафима Карповна соизволит найтись, одеться и принести ключи, – жестко сказала я. – И не хочу, чтобы она успевала навести порядок до моего прихода. Мне нужен приказ: по первому моему требованию кладовые должны открываться немедленно. Кем угодно, кому она доверит ключи, если сама занята. А если кладовая закрыта, а экономки нет – я распоряжусь выломать дверь, а стоимость замка и восстановления вычту из ее жалования.

Уголок его губ едва заметно дернулся – то ли в нервном тике, то ли в попытке скрыть усмешку.

– Радикально.

– И еще одно. – Семь бед – один ответ. – Распорядись, чтобы во все сундуки, лари, шкафы и подобное положили лист бумаги и карандаш. Что-то взяли из сундука, хоть иголку – сразу же записали на листе и тут же подсчитали остаток.

Он нахмурился.

– Это двойная работа. Зачем?

– Затем, что так проще учитывать и сверять расходы. И сложнее предъявлять господам идеальную картинку, далекую от реальности.

– Для подобных обвинений нужны веские основания. – медленно произнес он.

Я пожала плечами.

– Потому я и не обвиняю. – Просто настоятельно прошу улучшить систему учета.

Андрей ответил не сразу, и не надо было читать мысли, чтобы понять, что именно крутится у него в голове. Два года жена не интересовалась хозяйством, и экономка прекрасно держала дом. Согласиться с женой сейчас – показать экономке, что ее единоличная власть закончилась. Не согласиться – продемонстрировать, что наемная прислуга в доме главнее жены. Возможно, в его представлениях о мире так и было. Но готов ли он заявить жене об этом прямо и, что куда важнее, выдержать неминуемые последствия?

Скандалить я, кстати, тоже умею. Не люблю, но умею. Видимо, Андрей понял это по моему лицу, а может, хватило прежнего опыта.

– Я распоряжусь. – Он встал. – С твоего позволения.

Он замер в дверях.

– Надеюсь, я об этом не пожалею.

Я пожала плечами. Не говори «гоп» и так далее, тем более что задачка у меня та еще. Тринадцать дней. Внушительная – в теории, но на самом деле не такая уж серьезная сумма. Экономка, которая скоро узнает: ее диктатура в доме закончилась. И муж, который мне не доверяет, но слишком задолбался тащить все на своем горбу единолично.

Отличный расклад. Просто превосходный.

Глава 26

Дверь за мужем закрылась. Я позволила себе откинуться на спинку кресла и прикрыть глаза.

Полторы недели до бала. В голове закрутились мысли: меню, приглашения, потоки еды, потоки людей, смета…

Стоп.

Я только что закончила один не очень простой разговор, и сегодня мне предстоят еще минимум два подобных. Мозгу надо переключиться. На что-то, у чего не будет двойного, а то и тройного подтекста, как при этих светских, чтоб их, беседах.

Скажем, на учетные книги Анниного – или теперь следовать думать «моего»? – имения.

Имение, конечно, громкое слово. Усадебный дом в один этаж с мезонином – подобные и в наше время можно встретить на старых городских улицах, пока их не снесли, чтобы понастроить человейников. Какое-то хозяйство при нем. Немного барской пашни, луг, клочок леса и деревенька на шесть дворов – вот и вся Сосновка.

Раз в сезон приказчик присылал пухлый конверт с отчетом. Анна заглядывала в конец, ругалась, глядя на строку «убытки», и запихивала конверт в шкатулку, предназначенную для корреспонденции. Ее-то я и велела сейчас принести Марфе.

Крышка шкатулки подпрыгнула, едва я повернула ключик в замке. Вороху бумаг явно было тесно в ее недрах.

Я начала перебирать содержимое. Билеты в Каменный театр и Александринку с программками спектаклей. Карточки-приглашения на балы и приколотые к ним засушенные цветы, когда-то украшавшие платья. Анна перебирала их, как перебирают старые фотографии – когда ей становилось «тошно от провинциальных рож». Листы тонкой бумаги, исписанные бисерным почерком – от заклятых подруг, оставшихся в Петербурге. «Ах, ma chère, как жаль, что вы сейчас не с нами и не могли видеть великолепия этого бала!» Вырезки из Journal des Demoiselles и картонки с приколотыми кусочками кружев, бархата и шелка.

И где-то на самом дне этого архива неслучившейся жизни несостоявшейся светской львицы нашлись шесть плотных конвертов из дешевой серой бумаги, провонявшей табаком.

Я кликнула Марфу.

– Забери это барахло, – я указала на кипу бумаг и тканей, лежавших передо мной, – и сожги.

Она ахнула.

– Что вы, барыня, вы же…

Слишком часто барыня лила слезы над этим «барахлом».

– Сожги, – повторила я. – Старая жизнь закончилась. Начинаем новую с чистого листа.

Хотя кого я обманываю? Старая жизнь еще долго будет подкидывать сюрпризы, которые придется разгребать. Однако это не повод превращать комнаты в музей никому не нужного хлама.

Марфа с поклоном собрала бумаги и исчезла.

Я начала раскладывать отчеты приказчика, сортируя по датам.

Если эта недвижимость совершенно безнадежна, проще ее продать, а деньги положить в банк под процент или инвестировать… в смысле войти в долю к какому-нибудь купцу. Если же в имении все не так плохо, как казалось, значит, заставлю его приносить деньги. Так или иначе, у меня появится собственный небольшой капитал, не зависящий от настроения мужа.

Последнее письмо было датировано началом ноября. Я покопалась в памяти предшественницы, но то ли она не потрудилась запомнить такую мелочь, как отчет приказчика с итогами года, то ли он просто не приходил. Впрочем, зима еще не закончилась.

Осенний отчет даже лучше. Итоги хозяйственного года здесь подбивали поздней осенью, когда зерно не только обмолотили, но и измерили, излишки, если они были, продали на ярмарке или купцам и становилось более-менее понятно, на что придется жить до следующего урожая.

Я развернула листы. Почерк у приказчика, Прохора Ильича, был размашистый, с завитушками, но довольно разборчивый.

Недоимки – мужики в очередной раз не заплатили оброк. У одного корова сдохла, «боженька недоглядел», другой по пьяни избу спалил, и хорошо, что на соседние дома не перекинулось, третий упал и голову расшиб, полмесяца пролежал в самую страду… прямо не деревня, а какое-то проклятое место, где ни одного дня без происшествий.

Сжато зерна… я совершенно ничего не понимала в урожайности пшеницы, ржи и прочей гречихи. Сам-полтора – это нормально? Кажется, чудовищно мало. Отложить на посев столько же, сколько засеяли в прошлом году, и остается треть урожая, на которую надо как-то жить. Даже не на продажу – на еду не факт, что хватит. Ленинградская область, в смысле окрестности Санкт-Петербурга, где стояло именьице, конечно, находится в зоне рискованного земледелия, но это что-то уж чересчур рискованное.

Я подтянула к себе лист бумаги и сделала пометку. Во-первых, разобраться с нормами урожая. Во-вторых, если окажется, что приказчик не врет, велеть не тратить время на хлеба. Картошка тоже дает калории. Чтобы не делать ставку на монокультуру – о картофельном голоде в Ирландии слышала даже Анна – добавить ячмень, горох и репу. А барские земли засеять травой. Хорошей кормовой травой. В Санкт-Петербурге просто-таки стада лошадей. Извозчики, гвардия, выезды вельмож и прочих более-менее состоятельных горожан. И этим лошадям нужно что-то есть. К весне цена на сено должна взлетать до небес. Да и моим коровам не придется его покупать…

Стоп, что значит покупать? Я мрачно изучила слезный рассказ на пару страниц о том, как сено не смогли запасти: сопрело из-за дождей.

И как, спрашивается, проверить погоду в Петербурге прошлой осенью без интернета? Я ругнулась и перевернула страницу.

«От пяти коров за месяц август собрано масла сбитого – один пуд и два фунта».

Я моргнула. Потерла глаза, решив, что от усталости вижу что-то не то. Снова посмотрела на цифру. Один пуд и два фунта. Семнадцать килограммов с небольшим.

Жирность молока – пусть три процента. Жирность масла – пусть будет по ГОСТу, восемьдесят две целых пять десятых процента. Простейший подсчет показывает, что в семнадцати кило масла содержится примерно четырнадцать килограммов молочного жира. Это примерно четыреста семьдесят литров молока.

Пять коров. Тридцать один день. Сто пятьдесят пять корово-суток.

И выходит, что одна корова дает… Три литра молока в сутки? Нет, я, конечно, понимаю, что селекция так себе, до высокоудойных пород пока как до луны, но три литра в сутки с одной коровы?

Или это на масло оставили три литра, а остальное продали? Я еще раз просмотрела отчеты, но ни одного упоминания об этом не нашла.

Либо в желудках у моих коров черная дыра, в которой исчезает проглоченная трава, не перерабатываясь в молоко. Либо кое-кто держит меня за полную дуру.

Я сделала еще одну пометку на листе и двинулась по отчету дальше.

«Яйца куриные от двадцати несушек за месяц август собрано – сто двадцать штук».

Сто двадцать. От двадцати кур. За тридцать дней. То есть каждая курица соизволила снести по шесть яиц за месяц. Даже курица породы «деревенщина вульгарис», которая знать не знает, что такое комбикорм, и выковыривает червяков из земли во дворе, должна нестись хотя бы раз в два дня.

Они там что, в Сосновке, организовали забастовку несушек в связи с тяжелыми условиями труда?

Я отложила карандаш, слепо глядя на исчерченные завитушками листы.

Серафима Карповна, если и воровала, делала это красиво, прикрываясь идеальными отчетами. Ее нетрудовые доходы были своего рода смазкой для прекрасно работающего механизма.

Прохор Ильич крал нагло и тупо, совершенно уверенный в собственной безнаказанности. В самом деле, зачем мудрить, если барину в Санкт-Петербурге интересны только собственные карточные долги и кто следующий получит «Анну на шею» (нет, не светлоярский губернатор, тот свою уже получил, не знает, как теперь скинуть). А молодая барыня в Светлоярске падает в обморок от запаха навоза, и она точно не приедет проверять, действительно ли коровы не доятся, а куры не несутся.

И теперь мне чрезвычайно интересно, действительно ли в деревеньке шесть дворов? И сколько душ там в действительности?

Я собрала бумаги в конверт.

Продать имение? Чтобы этот прохвост, пока я его продаю, выжал остатки – и обеспечил своим дочерям многотысячное приданое из моего кармана?

Я мысленно ругнулась. В прошлой жизни я бы дождалась, когда пройдет бал, купила билет на самолет, потом на автобус и нагрянула к управляющему с аудитом. В сопровождении пары крепких мужчин из вневедомственной охраны, чтобы неизвестные лица не тюкнули по голове в темном переулке ради сумочки и телефона в ней – а на самом деле по другой причине. В этой реальности пока дождешься, чтобы дороги просохли, пока доедешь…

Нет, так дело не пойдет. Я сама не могу быть в десятке мест разом, поэтому придется немного подумать.

Я пододвинула к себе бумагу и чернильницу.

Первая записка – Степану.

«Степан Прохорович, будьте добры, возьмите из кабинета барина подшивку „Санкт-Петербургского вестника“ и „Северной пчелы“ за июль-сентябрь и пришлите мне. И еще мне бы очень помогли ваши советы по поводу масленичного бала».

С этими нашими интернетами я совсем забыла про газеты. Андрей как губернатор обязан быть на них подписан. В «Северной пчеле» есть раздел «Метеорологическая обсерватория» со сводками погоды в Петербурге. Да и «Санкт-Петербургский вестник» о разделе с погодой не забывал. И уж затяжные дожди, погубившие сено в окрестностях столицы, упомянут все.

Дальше. Мне нужна информация не от приказчика, а от кого-то независимого. Написать соседям-помещикам? Я усмехнулась, вспомнив рассказы знакомых бизнесменов о рейдерских захватах. Сосед, если он не живет безвылазно в Петербурге, а занят своей усадьбой, – первый желающий откусить от бесхозной земли. Узнает, что хозяйка за тысячу верст и ничего не смыслит в управлении, – начнет рубить мой лес или втихую договорится с приказчиком об аренде моих покосов за копейки. Нет, сосед сдаст вора только в одном случае: если сам захочет посадить кого-то на его место, купив Сосновку за бесценок.

Значит, попробуем другой вариант.

Я извлекла со дна шкатулки вводный лист – местный аналог выписки из Росреестра на право владения недвижимостью. Деревня Сосновка, состоящая в приходе церкви Архистратига Михаила села Заболотья Петербургского уезда.

Приходской священник знает все: кто действительно потерял корову, кто сжег избу по пьяни, а кто благополучно продал сено на сторону и поделился с приказчиком. Идеальный аудитор, которому даже не нужно платить за аудит. Достаточно сделать щедрое пожертвование на храм. И обоснование безупречное: «Господь по великой милости Своей исцелил меня от смертельной болезни, и, лежа на одре, я осознала, как мало пеклась о душах и телесах малых сих, вверенных моему попечению.»

Адрес я возьму из межевой книги, а имя священника…

Я опять достала отчеты Прохора Ильича, начала просматривать их, выискивая нужную статью расходов. Есть! «Отцу Илариону на нужды храма и свечи от лица барыни»

Я обмакнула перо в чернильницу.

«Ваше Преподобие, отец Иларион. Пишет вам недостойная раба Божия Анна…»