Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 13

Вечером второго дня я подвязала подол рубашки на манер индийского дхоти и попыталась сделать растяжку на ковре.

Ключевое слово – попыталась. В самом начале наклона живот отозвался нутряной, тянущей болью, чего и следовало ожидать. Воспаление в брюшной полости – и ткани начинают прилипать друг к другу с энтузиазмом плохо воспитанных родственников на семейном застолье. Намертво.

За ночь, конечно, плотные спайки не вырастить, не грибы. Но если процесс запустить, через пару недель кишечник станет похож на клубок ниток, с которым от души поигрался котенок. Хронические боли – полбеды, а вот кишечную непроходимость в этом мире можно и не пережить. Полостная операция без асептики, антисептики и приличной анестезии – мероприятие для людей отчаянных. Даже гений Пирогов считал тридцать с лишним процентов послеоперационной смертности приемлемым результатом.

Приемлемым. Прекрасная формулировка. Однако для того, кто может оказаться по ту сторону чисел в статистическом отчете, понятие приемлемого очень быстро меняется.

Лежать смирно и ждать, пока организм сам решит, что, где и как ему срастить, – стратегия для тех, кто верит в судьбу. Может, конечно, после одного шикарного подарка – возможности пережить собственную смерть – она подкинет еще, но надеяться на такую щедрость я не собиралась и потому старательно пыталась принять позу кошки. Вроде бы элементарно: выгнуть спину, втянуть живот. Получалось так себе. Будто кто-то напихал застывшего цемента между ребрами и тазом. Да и позвоночник скрипел, отчаянно сопротивляясь.

Дверь скрипнула не метафорически. На пороге возник Андрей. Судя по его лицу, он ожидал увидеть что угодно: жену при смерти, жену в постели, жену в слезах – но не жену на ковре.

Пару секунд он молчал. Я тоже молчала, глядя на него снизу вверх и размышляя – может, перейти в шавасану? Или перебьется?

Как раз когда я решила, что перебьется, Андрей медленно притворил дверь. Будто боялся, что слишком громкий стук выдаст то, чего не выдает лицо. Справляться с собой и скрывать эмоции он умел. Вот только усилием воли не спрячешь синяки под глазами. Не мешки от обильных возлияний – ни спиртным, ни перегаром от него не пахло – а синяки от бессонницы.

– Боишься не влезть в старые платья? – поинтересовался он.

Днем, когда прислуга думала, что я сплю, Марфа с Матреной шептались: барин как с цепи сорвался. Уж на что Степан всегда умел его утихомирить – и тот боится лишний раз на глаза попасться. Впрочем, за то, что не появился перед высочайшими очами достаточно проворно, тоже уже выволочку схлопотал. Вот и поди пойми, куда человеку подневольному деваться. Повар – и тот второй день не буянит, опасаясь нагоняя от барина.

Сейчас Андрей, кажется, очень старался не сорваться, однако от ехидства удержаться не смог.

– Плевать на платья, – огрызнулась я, садясь на ковре. – Их все равно придется расставлять. Тугой корсет мне сейчас вреден.

Уточнять почему не стала – не перед студентами.

– Я полагал, ты пошлешь за портнихой, едва сможешь подняться с кровати, а я получу счет.

– Не исключено. Зависит от того, какой запас ткани по швам.

Он задумчиво сдвинул брови. Пришлось пояснить:

– Получится ли расставить.

Впрочем, в «беременные» платья я должна влезть. А там разберемся.

Андрей кивнул.

– Вижу, тебе лучше.

– Лучше, – подтвердила я.

– Завтра с утра пришлю к тебе экономку с учетными книгами.

Я пожала плечами.

– Присылай. Пусть захватит счета за год.

Он едва заметно приподнял бровь.

– Полагаешь, разберешься с этим за утро?

– Полагаю, для беглого аудита мне понадобится два-три дня. Я вряд ли смогу концентрироваться на работе больше трех часов подряд. Если увижу что-то подозрительное, придется копать глубже, но заранее ничего не могу сказать.

Андрей опять молчал на пару мгновений дольше, чем следовало бы – и я уже приготовилась объяснять, откуда знаю слово «аудит», но он бросил только:

– Хорошо.

– И не забудь напомнить экономке про счеты. – Помнится, бабушка учила меня ими пользоваться. Давно. Лет в шесть. Интересно, вспомню? – … И письменные принадлежности.

– Хорошо, – повторил он.

Шагнул из комнаты и так же тихо притворил дверь.

Выглядит паршиво и явно на грани. Но по крайней мере не запил. Не хотелось бы мне оказаться привязанной к человеку, привыкшему топить горести в спиртном.

Тяжело опираясь на кресло, я кое-как поднялась и добрела до кровати. Завтра. Обо всем буду думать завтра.

Завтра началось не по плану.

Марфа явилась с кувшином, но вместо того, чтобы налить воду в таз, выпалила «доброе утро, барыня» и метнулась в уборную. Через закрытую дверь донеслись звуки, не оставляющие простора для воображения.

Я подождала. Звуки повторились. Потом еще раз.

Когда она наконец вышла – бледная до зелени, с бисеринками пота на лбу и мокрыми глазами, – я уже сидела в кровати.

– Марфа, ты беременна?

Самый очевидный вопрос, когда речь идет об утренней тошноте у молодой женщины в мире, не знающем контрацепции. Хотя, может, это с моей профессиональной деформацией самый очевидный. Гастроэнтеролог наверняка спросил бы, что ела, а хирург – не сопровождает ли тошноту боль в животе и не усиливается ли боль при кашле, а сам бы мысленно готовил скальпель для аппендэктомии.

Марфа рухнула на колени.

– Барыня! Христом Богом клянусь! Я девица честная, незамужняя, я бы никогда, ни с кем…

Когда это отсутствие штампа в паспорте мешало беременности? В следующий миг до меня дошло, чего так перепугалась горничная. «Гулящую» выставят за минуту, и хорошо, если расчет соизволят дать.

– Верю. Встань, – велела я. – И объясни толком, что с тобой.

Она поднялась, цепляясь за дверной косяк.

– Худо мне, барыня. С ночи. Живот крутит, и… – Она зажала рот рукой и отчаянно посмотрела на уборную.

– Беги, – кивнула я.

Я отвернулась к окну. За стеклом занимался рассвет, во дворе кто-то гремел ведрами.

Когда я повернулась обратно, Марфа стояла в дверном проеме и плакала. Тихо, без всхлипов – слезы катились по щекам, и она размазывала их ладонью.

– Простите, барыня. Я сейчас уберу, я все вымою, только не прогоняйте…

– Никто тебя не прогоняет. Пришли ко мне Матрену, пусть поможет умыться и одеться.

А кстати, где Матрена? Прошлые ночи она героически проводила в кресле, сколько я ее ни гнала. «Обязанность это моя, барыня». А сейчас ее нет.

– И кого-нибудь из девок, чтобы убрали. А сама ляг и пей как можно больше. Кипяченой воды. Обязательно кипяченой.

– Барыня, не серчайте, милостивица, Матрена с утра лежит. – Горничная попыталась упасть на колени.

– Стоять! – приказала я. – Что значит «лежит»?

– В девичьей… Напасть какая-то, у всех животы крутит, к нужнику…. Простите, барыня.

– К нужнику очередь, – догадалась я.

Отлично. Просто замечательно. Пищевая токсикоинфекция или что похуже?

– Пришли ко мне экономку. Немедленно. А сама после этого – ляг. Это приказ.

Пока экономка добирается, есть время привести себя в порядок без посторонней помощи.

Я распахнула форточку в уборной – выветрить характерные запахи. Ледяной воздух хлестнул по лицу, зато голова прояснилась мгновенно. Пока я умывалась и причесывалась, небольшое помещение выстудило так, что застучали зубы. Ничего, перепады температуры – тоже гимнастика. Для сосудов.

Теперь одеться.

Я распахнула дверцы шкафа. Внутри на крючках по всем стенкам висели платья. Много платьев. Анна любила наряды, и муж ей в этом удовольствии не отказывал.

И каждое платье было рассчитано на корсет. Каждое. Даже те, что она носила во время беременности – со вставками для расширения и шнуровкой по бокам. К ним тоже полагался корсет – специальный, для беременных. Не такой тугой, с дополнительной поддержкой по низу и с менее выраженной талией, чем у обычных. Но все равно – корсет. С косточками из китового уса.

И Анна шнуровалась в него до последнего. Ненавидя свое изменившееся тело, опухшие щиколотки и лицо – и до головокружения боясь после родов потерять тонкую талию, которой она так гордилась. Потому что ничего, кроме красоты, у нее просто не было.

Но бог с ним, с корсетом – в платья, которые Анна носила на последних сроках, я бы влезла без него. Сели бы как на корове седло, но это можно пережить. Хуже другое. Все без исключения лифы застегивались на спине. Кучей крючков, еще и хитровывернуто пришитых – то с одной, то с другой стороны. Чтобы случайно не расстегнулись.

Чтобы застегнуть это, нужна альтернативная анатомия. Или горничная. Которая лежит пластом. У богатых свои проблемы, честное слово.

Экономка, Серафима Карповна, чопорная дама под сорок, явилась с незнакомой ни мне, ни прежней Анне девушкой, почти подростком, мелкой и шустрой. Та мигом принялась наводить порядок.

Экономка поклонилась мне. Чуть сдержанней, чем следовало бы.

– Андрей Кириллович приказывал мне принести книги…

Она в самом деле держала в руках пирамиду из счетов, нескольких амбарных книг, а поверх этого красовалась стопка бумаги, чернильница и футляр с перьями.

– Поставьте в комнате на столе. И помогите мне одеться.

Она выпрямилась – будто разом палку проглотила.

– Это задача горничной. Сейчас я пошлю…

– Горничная лежит. Как и половина девичьей. И если бы вы интересовались делами вверенной вам прислуги, вы бы об этом знали.

– Прислуга ленива и нерасторопна, а все их мнимые болезни лечатся…

– Помогите. Мне. Одеться, – повторила я.

Серафима Карповна застыла на миг.

– Как прикажете.

Она скрылась в спальне – неведомым образом умудряясь двигаться стремительно, но без суеты. И осанку не растеряла. Вернулась почти мгновенно. Достала из шкафа корсет.

– Без корсета, – уточнила я.

Она поджала губы куриной гузкой, но спорить не стала. Быстро учится. Запаковала меня в платье, на которое я указала, что-то затянула, что-то подколола – и в целом получилось вполне приемлемо. На мой вкус. Потому что на местный – надеть платье без корсета – чудовищно неприлично. Все равно что в наше время выйти из дома в ночнушке. Нет, не в платье бельевого стиля, а обычной ночнушке – хлопчатобумажной, в цветочек и с кружавчиками. Без нижнего белья.

Однако, если выбирать между приличиями и нормальным внутрибрюшным давлением – выбор очевиден. Тем более что кавалера, на руки которому можно жеманно свалиться в обморок, нет и не предвидится.

– Сегодня же пошли за портнихой. Мне понадобится новое платье.

То, что здесь называется утренним. В которых прилично выйти за пределы спальни, общаться с прислугой и даже встретить родственницу, приехавшую с неподобающе ранним визитом. И с застежкой на груди. Еще какая-то имитация корсета, чтобы прислуга в обморок не падала – но с мягкой поддержкой, а не утяжкой. И тоже со шнуровкой спереди. Совсем не зависеть от прислуги в этом доме невозможно, но и ждать каждый раз, пока меня оденут, – рехнешься.

– Еще передай Андрею Кирилловичу, что счета от портнихи все-таки будут.

Кстати, раз уж я сегодня намеревалась разбираться с деньгами, надо и со своими разобраться. Сколько Андрей регулярно выделял на содержание жены. Сколько прежняя Анна выпрашивала сверх того – а она точно выпрашивала. Сколько мне приносит мое приданое. Крошечная деревенька на шесть дворов. Но даже шесть дворов – это какой-то оброк и какой-то доход, это деньги, которые не нужно просить у мужа.

А деньги, которые не нужно просить, это единственные деньги, на которые можно рассчитывать.

– Как прикажете, Анна Викторовна, – повторила экономка.

– А теперь проводи меня в девичью.

Она ответила не сразу – похоже, слова подбирала.

– Прошу прощения, вам не к лицу туда ходить. Если изволите что-либо приказать, я передам.

Не к лицу. Прекрасно. Видимо, в помещениях для прислуги особая физика, от которой барские лица теряют форму.

Такой феномен тем более следует изучить.

Глава 14

Я подняла бровь.

– Интересно. Значит, лицо у барыни портится от соприкосновения с реальностью.

И без того прямая, ее спина стала еще прямее – хоть на первый взгляд это и выглядело невозможным.

– Реальность такова, Анна Викторовна, что вы только что поднялись с постели после тяжелой болезни. Дворовые девки неопрятны. Если вы изволите снова слечь от тамошнего духа, Андрей Кириллович с меня строго спросит.

Говорила она вроде бы вежливо, но в каждом слове отчетливо читалось «не лезь не в свое дело».

– Андрей Кириллович спросит еще строже, если через два дня некому будет подать ему обед. А вы даже не знаете, что половина дворни – по крайней мере женской ее части – мается животами.

– Если они не притворяются.

– Вот и посмотрим. Веди.

С видом королевы, всходящей на эшафот, экономка двинулась из спальни. Я пошла за ней.

За дверью оказался будуар. Секретер у окна, кушетка, обитая бледно-голубым шелком. На столике для рукоделия – незаконченная вышивка с розами. Наверное, так и останется незаконченной: я не слишком люблю вышивать, предпочитая коротать редкий досуг за чтением. Проходя мимо туалетного столика с зеркалом, я покосилась на него – и тут же отвела взгляд. Чужая память показывала мне юную красавицу. Это зеркало – изможденную женщину с запавшими глазами и желтоватым лицом. Впрочем, странно ожидать иного: мертвые в принципе цветущим видом не отличаются, а я едва-едва перестала к ним относиться.

Малая гостиная с тафель-клавиром, при виде которого Анна неизменно мысленно кривилась: во всех приличных домах давно стоят рояли. Однако этот дом полагался губернатору по чину, как мундир и экипаж, и он не собирался полностью обставлять его заново. Его и тафель-клавир вполне устраивал.

За малой гостиной следовала галерея, пышно названная зимним садом. После натопленной спальни и будуара меня пробрал холод: печей в галерее не было, окна покрылись инеем. Кадка с пальмой – бедное растение мне стало искренне жаль; пара больших горшков с геранями и фикус. За фикусом сливалась с деревянными панелями стены дверь. Экономка отворила ее и шагнула в темный коридор. Я двинулась за ней, проклиная собственное упрямство. Это для здоровой пара комнат не расстояние, а мне уже хотелось опереться о стену и отдышаться.

Впрочем, едва я зашла в длинный «черный» коридор – для прислуги, чтобы не мельтешила перед господскими глазами, – дышать расхотелось вовсе. Характерный смрад чувствовался уже здесь, а звуки, доносящиеся из приоткрытых дверей довершали картину.

Это не дом, это филиал инфекционной больницы. Женская палата – девичья, мужская – людская.

Экономка поднесла к лицу надушенный платок.

– Анна Викторовна, настоятельно прошу вас вернуться в спальню. Если вы заразитесь…

– Где девичья? – Препираться я не собиралась.

Она указала мне на ближайшую дверь.

Едва я вошла, все повскакивали. Точнее, попытались вскочить. Одна тут же повалилась обратно, другая метнулась к ведру, зажимая себе рот.

Я огляделась. Комнатушка с нарами вдоль стен, в углу – поганое ведро, которое какая-то девка тут же попыталась убрать с глаз долой, не обращая внимания на скрючившуюся товарку.

Болеет только женская прислуга? А мужики?

– Серафима Карповна, немедленно позовите Степана, чтобы он доложил мне о ситуации в людской, – велела я.

Камердинер барина для мужской прислуги все равно что экономка – для женской.

– Боюсь, Степан докладывает исключительно барину.

С одной стороны, она была права: сферы влияния делились четко. С другой…

– Серафима Карповна, – повторила я тем тоном, от которого студенты менялись в лице. – Я не обсуждаю с вами субординацию Степана. Я вам приказываю. Если Степан считает, что он служит исключительно моему супругу, пусть знает, что вскоре ему придется докладывать Андрею Кирилловичу о вспышке кишечной инф… желудочной заразы, которая, выкосив прислугу, перекинется на господскую половину. И о том, по какой причине придется отменить масленичный бал.

И самой мне стоит поберечься вдвойне. Но об этом я подумаю потом.

– И если он не желает объяснять барину, как такое допустил, пусть явится ко мне.

Экономка сглотнула.

– Как прикажете, Анна Викторовна. – Она выскользнула за дверь.

Впрочем, вполне возможно, просто торопилась вдохнуть чистого воздуха. В этом я ее понимала. Однако мне пока придется остаться здесь и разобраться, что за напасть скосила девичью. А может, и не только девичью – судя по топоту и мату, раздавшемуся в черном коридоре.

– Лежать всем! – гаркнула я, обнаружив, что служанки, все как одна, послезали с нар и пытаются изобразить поклоны, не свалившись при этом.

Пожалуй, не стоило так рявкать, даже у здоровых конфуз может случиться, не только у больных.

– Лягте, – повторила я уже мягче. – Я не буду сердиться на то, что болезнь мешает вам вести себя при барыне как подобает.

А мне самой нужно хотя бы полминуты, чтобы собраться с мыслями. Я не доктор Хаус, универсальный гений. Я – акушер-гинеколог. Конечно, какие-то базовые знания у меня есть, и с моими пациентками что только не приключалось – инфекция не спрашивает, беременна ли жертва и не собирается ли рожать. Однако на такие случаи всегда есть консультанты.

Здесь я сама себе консультант, и остается только надеться, что мне хватит здравого смысла и базового образования.

Я подошла к Матрене, скрючившейся на нарах.

– Простите, барыня, – прошептала она.

Губы у нее пересохли и покрылись корками, глаза ввалились, будто она неделю не спала, лицо землистое.

– Лежи. – Я положила ладонь ей на лоб.

Горячий, но не пылает.

И как, спрашивается, работать, когда даже элементарного градусника нет? Будем считать – субфебрилитет.

– Когда началось?

– С вечера, барыня. Сперва забурчало в животе, а потом… – Она осеклась, проглатывая грубое словечко. – Только бегать и успевала всю ночь. Как прорвало.

– Поняла. Еще на что жалуешься?

– Да разве ж я посмею жаловаться, барыня? Живу у вас как у Христа за пазухой.

Тьфу ты! Ну вот как прикажете собирать анамнез в таких условиях?

– Знобит?

Она кивнула.

– Тело ломит? Кости крутит?

– Да вроде нет. Только тошнит и…

Я ущипнула ее за тыльную сторону руки. Складка расправилась медленно, лениво. Плохо. Нужно срочно отпаивать.

Я заставила Матрену открыть рот и показать язык, лечь так, чтобы я могла прощупать живот. Ни защитного напряжения мышц, ни резкой болезненности в одном участке, хотя под пальцами урчало и выло, будто в батареях в начале отопительного сезона.

Тем временем в голове у меня крутились варианты диагнозов. Холера – мимо, я успела увидеть содержимое поганого ведра до того, как его спрятали подальше от барских глаз. Да и не хватило бы им одного ведра на всех при холере. Дизентерия? Нет, при пальпации была бы другая картина, и ведро, опять же, выглядело бы не так. Брюшной тиф? Не так резко начинается.

«Кишечный грипп», как любят говорить мамочки на форумах? Стремительное начало, рвота, диарея, умеренная температура. И очень заразный – слегло полдома разом.

Очень похоже.

Или все-таки пищевое отравление? Холодильников нет, а то, что за окном натуральный холодильник – так все туда не вытащишь.

Я обвела глазами комнату.

– Все сразу слегли или кто-то первый заболел, а потом остальные?

Молчание. Только переглядываются.

– У всех разом понос начался или по очереди? – рявкнула я, потому что сил на деликатность у меня не осталось. Не до деликатности, когда хочется вцепиться в стену, чтобы не упасть. – Я не собираюсь никого наказывать. Выгонять тоже не собираюсь. Мне нужно понять, что за напасть пришла и как ее остановить. Пока весь двор не загадили.

Вместо ответа девки дружно отвели взгляд.

– Значит, играем в молчанку, – констатировала я, тяжело опираясь о косяк. – Вот только болезни на ваше молчание плевать. Достаточно одной дур…

Я осеклась.

А ведь если дело действительно в одной дурочке, которая работала на кухне через тошноту, то, возможно, и не в дурости проблема. А в том, что «прислуга ленива и любит притворяться», как заявила мне только что экономка.

Я привыкла, что у человека есть возможность пойти к врачу, взять больничный и отлежаться вместо того, чтобы героически разносить заразу по всему городу.

Только у этих женщин такой возможности нет.

И молчат они потому, что любой ответ может обернуться наказанием. Скажешь «Машка» или там «Дашка» – накажут Машку-Дашку, а остальные потом дадут понять, кто ты есть после этого. И вербально, и невербально выскажутся. Скажешь «экономка заставила» – экономка потом оторвется. Молчишь – хотя бы предъявить тебе нечего. А что с барской руки по морде прилетит, так у барыни после болезни рука, поди, полегче, чем у экономки.

Я потерла виски. Ладно. Не хотят говорить – сама найду.

– Молчите? Ну и молчите.

Я пошла вдоль нар.

– Ты. – Я ткнула пальцем в крайнюю. – Язык покажи.

Девка открыла рот. Язык сухой, обложен.

– Живот дай пощупать.

Урчит. Болезненно, но терпимо.

Следующая. Я шла как на обходе. Щупала животы, смотрела в запавшие глаза.

– Ты когда бегать начала? Ночью? А ты? Под утро?

– С вечера, барыня… – прошептала третья.

– А ты?

– Да я еще третьего дня вечером… – еле слышно просипела худенькая девчушка в самом темном углу. Она даже голову поднять не могла.

А вот, кажется, и нулевой пациент.

– Ты чем в доме занимаешься?

– При кухне я. Что Федора скажет, то я и делаю.

– Вчера, поди, она тебе говорила, что ты, ленивая корова, притворяешься?

Девчонка кивнула.

Я все же осмотрела и расспросила остальных – и чтобы не ошибиться, может, кого-то раньше прихватило, и чтобы к девчонке лишнего внимания не привлекать. Однако выходило, что первой заболела все же она, а потом… А потом вся дворня ест на одной кухне, а кто не заразился сразу – подцепил заразу в тесной девичьей. Или людской.

Главное – теперь мне ее не подцепить. К слову, что Марфа трогала у меня в комнате?

Я мысленно прокрутила: она несла кувшин. Она заходила в уборную. Она касалась дверной ручки. Кувшин она держала двумя руками. Воду в таз она не наливала – ушла раньше.

Значит, воду я не пила. Таз – не трогала. Руки… руки я мыла сама, когда умывалась.

И еще раз помою, когда выйду отсюда. Не один раз. А до тех пор – не касаться лица. Не тереть глаза. И генеральную уборку делать придется.

Вот счастье-то!

В дверь постучали.

– Анна Викторовна, там Степан пришел.

Я выпрямилась, подавляя желание опереться о стену. Вышла из девичьей в коридор.

Степан стоял, заложив руки за спину. Высокий, широкоплечий, с непроницаемым лицом человека, который привык решать проблемы до того, как они дойдут до барина. Нет, до самого губернатора. Он слегка поклонился – ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но не выказать почтения.

– Серафима Карповна передала, что вы изволили гневаться, Анна Викторовна. – Его густой бас разнесся по коридору. – Не извольте беспокоиться. С мужиками в людской я уже разобрался.

Я нахмурилась.

– Сколько человек слегло?

– Четверо лежмя лежат, – спокойно отрапортовал он. – Еще двоих мутит. Дело житейское, съели чего-то непотребного.

– И что значит «разобрался»? – ледяным тоном спросила я. Интуиция вопила, что сейчас я услышу нечто катастрофическое.

Степан снисходительно, почти по-отечески улыбнулся в усы.

– Известно что. Велел дать им водки с солью да перцем, чтоб нутро прожгло. А тех двоих, что на ногах держатся, но бледные, – отправил на господскую половину. Дрова в печи подкидывать да полы натереть. Неча барский хлеб даром есть и по лавкам валяться, пока руки-ноги шевелятся. Работа, она любую хворь выгонит.

Я задохнулась.

Кишечный вирус. Высококонтагиозный. И этот идиот только что отправил двух зараженных мужиков, которых уже тошнит, ходить по губернаторским комнатам, трогать печные заслонки, дверные ручки и натирать полы.

– Вы отправили больных… на господскую половину? – Мой голос упал до звенящего шепота.

– Так точно-с, Анна Викторовна. – Степан даже не понял, что натворил. Он посмотрел на меня с едва скрываемым превосходством старого служаки. – Андрей Кириллович всегда требует, чтобы в доме был порядок. Не извольте тревожиться, барыня. Ступайте к себе, отдохните. Я прослежу, чтобы они вам на глаза не попадались.

Он сделал полшага назад, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена и он возвращается к своим настоящим обязанностям.