Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Глава 23

– Вы слишком добры, Петр Семенович. – Я изобразила благодарную улыбку, вовремя проглотив рвущееся на язык «для тарелочника». – Однако новости в нашем городе разлетаются стремительно. Не успеешь чихнуть, а на другом конце Светлоярска уже обсуждают вышивку на твоем носовом платке.

И уж за прошедшие дни точно успели перемыть губернаторше все кости так, что ей бы непрерывно икалось, не лежи она без чувств.

– Истинная правда. – согласилась Арсеньева. – Город маленький, оттого любое событие обретает масштаб. Особенно если связано с такими… значимыми персонами. И все же, Анна Викторовна, вы прекрасно выглядите для выздоравливающей.

В переводе со светского на человеческий – краше в гроб кладут.

– Молодость – великое дело.

Она промокнула губы салфеткой. «Когда больше нечем похвалиться» повисло невысказанным над столом.

Память услужливо подбросила: чай, визит, оброненное через плечо «ах, Елизавета Михайловна, вы утомительны». Два года назад, когда губернатор с супругой только-только приехали в Светлоярск. Спасибо, дорогая Анна. В сепсисе ты не виновата, но минное поле из оскорбленных дам – твое наследство.

– Молодость – недостаток, который быстро проходит, вам ли этого не знать, – откликнулась я. – К счастью, на смену ей приходит здравый смысл. Надеюсь, когда он заглянет ко мне, задержится так же надолго, как и у вас.

Она едва заметно приподняла бровь: не ожидала. Разумеется. В картине мира прежней Анны все, кто старше тридцати, числились живописными руинами, не стоящими вежливой беседы.

– Поживем – увидим, – сухо, без улыбки отозвалась Арсеньева, явно пересматривая свои планы на атаку.

– Разумеется, – кивнула я.

Тихон поставил передо мной тарелку с консоме – прозрачным, с янтарными кругами жира. От тарелки поднимался пар, распространяя умопомрачительный запах. Желудок тут же потребовал, чтобы в него немедленно влили все содержимое тарелки. Но пришлось стиснуть зубы и взять ложку правильно. Есть медленно, изящно, поддерживая беседу. Изо всех сил делая вид, что рука дрожит не от звериного, проснувшегося после болезни голода, а исключительно от светской томности.

– Князь, – Андрей обратился к Белозерскому тем спокойным тоном, каким вел все светские разговоры, – как вы находите наш город?

– Нашел его с трудом. – Белозерский чуть улыбнулся. – Ямщик уверял, что дорога здесь единственная и ведет прямиком к дому губернатора. Но мы умудрились застрять в сугробе где-то посреди скотного двора, а потом трижды заблудиться, прежде чем выехали к заставе. Видимо, пути к власти в провинции более извилисты, чем в Петербурге. В этом есть что-то метафизическое.

Отец Павел негромко хмыкнул.

– Промысел Божий, князь. Не более того.

– Ну вот, а я-то грешил на ямщика.

Петр Семенович хохотнул. Анастасия Федоровна улыбнулась широко, радостно, как ребенок, которому показали фокус. Градов не улыбнулся вовсе.

– И все же вы добрались, – сказала я. – А значит, ямщик не так плох.

– Или я не так требователен. – Белозерский повернулся ко мне. Глаза у него оказались внимательные, ледяного голубого оттенка – и посмотрел он на меня чуть дольше, чем положено правилами приличия. – В Петербурге привыкаешь к определенному уровню неудобств. После тамошних мостовых ваши дороги – просто увеселительная прогулка.

Хорош. Из той породы мужчин, перед которыми женщины теряют волю и рассудок с первого взгляда. Но стоит ему открыть рот – чары рассеиваются. Под безупречными манерами скрывается язвительная едкость чужака, которому до смерти осточертело наше захолустье, но он почему-то остается здесь.

– Так вы надолго к нам, князь? – Арсеньева спросила это так, словно интересовалась погодой. Но я заметила, как она чуть подалась вперед – едва, на четверть дюйма.

– Как Бог положит, Елизавета Михайловна. У меня здесь дом тетушки, Марии Алексеевны. Она просила присмотреть за хозяйством в ее отсутствие.

Присмотреть за хозяйством. Из Петербурга. Как мило. Мария Алексеевна Белозерская, если память предшественницы не врала, была дамой вполне состоятельной и имела управляющего, прекрасно справлявшегося без ее племянников. Значит, у князя свои причины торчать в нашем захолустье. Либо он от чего-то бежит, либо к чему-то подбирается. Возможно, и то и другое.

– Марья Алексеевна – единственная из моих родственниц, кто пишет мне письма длиннее трех строк. Я в неоплатном долгу.

– Переписка с родственниками – лучшая из добродетелей, – вставил отец Павел. – Жаль, не всякому дано ее оценить.

Сказано было в пространство, и глядел он в свою тарелку. Но Градов чуть дернул плечом – быстро, почти неуловимо. Кто-то не пишет писем. Или пишет не те. Младший братец Серж, любитель загулов и художественного разврата?

Тихон убрал суповые тарелки и начал обносить крокетами и суфле. Передо мной встало суфле из картофеля с ершовыми филеями. Я кивнула, благодаря. Взяла вилку. Пальцы чуть дрогнули. Будем надеяться, что никто этого не заметит.

Арсеньева, получив от меня не ту реакцию, на которую рассчитывала, перевела прицел на территорию побезопаснее.

– Взять хотя бы новую машину, которую на днях ждут в типографии. Говорят, станок размером с телегу, работает без пара, а печатает за пятерых. Рабочие, сказывают, крестятся, когда мимо ходят.

В маленьких городах информация – единственный ценный ресурс, и Елизавета Михайловна явно привыкла чувствовать себя монополистом на этом рынке.

– Прогресс не остановить, Елизавета Михайловна, – ровным голосом отозвался Андрей, не поднимая глаз от тарелки. – Губерния должна развиваться. Если машина справляется лучше людей, значит, она полезна.

Андрей приложил ее этим «полезна», как тяжелой казенной печатью – чтобы всякая охота болтать о бесовщине высохла на корню. Арсеньева правила приняла без возражений – просто перехватила поудобнее воображаемый скальпель и развернулась к цели посочнее.

– Безусловно, Андрей Кириллович. Но люди такие люди – всегда найдут повод для волнений. Вот, к примеру, молодое поколение. Константин Дмитриевич, – она елейно улыбнулась Градову, – как поживает ваш братец? Слышала, в художественном училище он делает… поразительные успехи. Говорят, его темперамент известен уже всему Светлоярску.

В самом деле, какой интерес обсуждать железки, когда можно пройтись по кому-нибудь из присутствующих. Под видом искренней заботы пожилой дамы Градову только что сообщили, что все знают: его младший брат – транжира и пьяница, который вот-вот пустит семью по миру.

Градов не моргнул. Только кончики пальцев, стиснувшие нож, на мгновение побелели. Весь этот аристократический фасад держался на одном упрямстве. Позорные долги отца и выходки брата были семейной тайной Полишинеля, которую полагалось игнорировать за столом.

– Сергей ищет свой путь в искусстве, – сухо произнес Градов. – Все молодые творцы прошли в своей жизни период бурь.

Голос у него стал сухим и абсолютно плоским. Тон человека, который уже нащупывает перчатку в кармане, но из последних сил держит себя в рамках приличий. Арсеньева, впрочем, и не собиралась продолжать. Свою дозу яда она уже впрыснула и теперь с видимым удовольствием наблюдала за результатом.

– Ой, а Костя так много трудится! – вдруг звонко встряла Анастасия Федоровна. – Ему совсем некогда следить за Сержем, правда же, Костя?

Святая простота. Она искренне хотела выставить мужа ударником капиталистического труда, а вместо этого сообщила всем присутствующим: Градов не контролирует младшего брата, и даже его собственная жена это подтверждает.

Муж не повернулся к ней. Вообще никак не дал понять, будто услышал. Словно муха прожужжала.

– Анна Викторовна… – Она переключилась на меня, ища спасения в светской болтовне. – У вас такой чудный повар! Этот суп – просто прелесть, я даже не знаю…

На этом месте она поперхнулась собственным восторгом, наткнувшись на взгляд мужа. И тут же потупилась, заливаясь краской. По шее пошли характерные пятна. Судя по всему, восторгаться едой в этом семействе было так же неприлично, как и иметь долги.

Классическая драма мезальянса. Муж, который женился на кошельке, но ненавидит его за то, что кошелек оказался живым и разговорчивым. Жена, которая каждым словом пытается заслужить одобрение, а вместо этого с каждым словом закапывает себя глубже.

– Благодарю, Анастасия Федоровна, – сказала я мягко, пытаясь вывести ее из-под удара. – Непременно передам Тихону вашу похвалу. Он будет польщен.

Тихон, замерший у буфета, остался монументально неподвижен, но я была уверена – оценил. Анастасия благодарно улыбнулась. Быстро, украдкой, пока муж отвернулся к Андрею. И тут же, не переводя дыхания, выдала новую порцию светского динамита:

– Между прочим, слыхали, что старая Гаврилова преставилась?

Градов стиснул вилку так, что теперь это могли заметить все. По негласному кодексу дворянского приличия за столом полагалось порхать по верхам, не задевая крылом ни покойников, ни долгов, ни прочей неудобной правды жизни. Вывалить такое во время перемены блюд – все равно что высморкаться в накрахмаленную салфетку.

– У нее ведь приживалка жила? – Петр Семенович честно попытался спасти ситуацию, развернув разговор в сторону живых. – Что с ней?

– Бедная Ирина Константиновна совсем потеряла голову, – подхватила Арсеньева.

Тон у нее был специфический. С таким клиническим интересом врачи обсуждают редкую патологию: для науки случай ценный, а больному уже ничем не поможешь.

– На почту зачем-то устроилась служить. Молодой женщине без покровительства следует быть осторожнее. Город маленький.

Она коротко мазнула по мне взглядом и вернулась к тарелке. Намек был прозрачным: любая моя осечка станет достоянием общественности раньше, чем успеет остыть этот суп. Будто я сама этого не понимала.

– Истинно так, – кивнул отец Павел. – Город маленький, каждая душа на виду. В том и благо: легче помочь нуждающемуся, если знаешь о его нужде. Не так ли, Анна Викторовна?

Он повернулся ко мне, голос звучал мягко, по-отечески. Но за этой пастырской ширмой я видела все тот же взгляд, что и перед соборованием. Цепкий интерес профессионала, привыкшего сканировать души на предмет скрытых дефектов. Болезнь – испытание, которое меняет людей, так какова ты сейчас, голубушка Анна Викторовна?

– Совершенно верно, отец Павел, – ответила я, выдержав его взгляд. – Именно поэтому я рада, что вы согласились сегодня отобедать с нами. В маленьком городе так важно, чтобы духовный пастырь знал свою паству. Тогда и лишних расспросов не потребуется.

Он едва заметно улыбнулся и склонил голову. Мы поняли друг друга: я признала его право наблюдать, он – мое право не исповедоваться прямо над супницей.

Хрустады оказались обычными гренками из белого хлеба. Но пауза при перемене блюд пришлась кстати: она позволила немного выдохнуть. Или перегруппироваться.

– Прекрасное варенье, – подал голос Белозерский, изящно подхватив хрустаду. – Ваши ручки, Анна Викторовна?

– Экономка, Серафима Карповна, – ответила я, не давая ему шанса на пустой комплимент. – Я передам ей вашу похвалу.

– Передайте ей мое восхищение. В Петербурге за такое варенье готовы убивать.

– Князь, вы мрачно шутите для воскресного обеда. – Арсеньева поджала губы, демонстрируя легкое неодобрение.

– Елизавета Михайловна, это не шутка. Это горький опыт человека, у которого дважды уводили банку крыжовенного прямо из-под носа.

Петр Семенович хохотнул – на этот раз вполне уместно. Даже Градов шевельнул уголком рта. Анастасия Федоровна улыбнулась – осторожно, будто проверяя, не нарушила ли она какую-нибудь очередную заповедь мужа.

– Кстати о варенье! – оживился Петр Семенович. – На днях в лавке Шубина купил клубничного. Отменное. Рекомендую.

Анастасия Федоровна выпрямилась, будто палку проглотила. Она – урожденная Шубина. И сейчас ей при всех ткнули в нос лавочным происхождением богатства.

– Между прочим, о Федоре Степановиче Шубине. – Петр Семенович понизил голос до того доверительного полушепота, который слышен даже в соседней комнате. – Говорят, он к Вересаевой сватов засылал. Тетка ее согласилась, а девица, узнав об этом, слегла. Еще бы, дворянская дочь – и за купца!

Повисла тишина. Такая густая, что ее можно было намазывать на гренки вместо того самого варенья.

Градов ел. Спокойно, размеренно, с безупречной осанкой. Только гренка под его ножом хрустнула так, словно ей свернули шею.

Арсеньева изучала хрустаду с выражением глубочайшей сосредоточенности. Не она вывалила – руки чистые. Но и останавливать дурака не стала. Зачем? Купеческой дочке напомнили о ее месте, Градову – о мезальянсе, а Елизавета Михайловна тут совершенно ни при чем.

– В моей губернии, – негромко сказал Андрей, прерывая этот спектакль, – браки совершаются по закону. А слухам место на базаре, а не за столом.

Петр Семенович поперхнулся. Дошло.

Белозерский невозмутимо намазывал варенье на хрустаду, но я была готова поспорить – запоминал. Этот столичный гость коллекционировал чужие осечки, как бабочек на булавках.

– Никто не сомневается, что в нашей губернии все в надежных руках. – Арсеньева промокнула губы салфеткой. Комплимент Андрею был своевременным – аккуратная попытка замять конфуз с Шубиным. И тут же, не меняя тона: – Кстати, Анна Викторовна, а как же масленичный бал? Весь город ждет. Или в этом году…

Она не договорила. Это «или в этом году» повисло в воздухе. Арсеньева прощупывала почву: хватит ли у меня сил держать лицо или я сдамся прямо сейчас.

«…Или в этом году бала не будет, потому что губернаторша еле жива?»

Мы с Андреем встретились взглядами через стол. В его читалось только ожидание, без тени поддержки. «Ну давай, докажи, что ты справишься». Я улыбнулась. Он отвел глаза первым.

– Разумеется, масленичный бал состоится.

Раз местному обществу не удалось сплясать на моих поминках, пусть пляшут на балу.

– Но времени совсем немного. – Арсеньева склонила голову, в ее голосе прорезалось фальшивое сочувствие.

– Достаточно, если не тратить его на пустые волнения.

– Тринадцать дней! – Анастасия Федоровна ахнула, мгновенно ожив. Еще минуту назад сидела бледной тенью, а тут – платье! Бал! – Боже, я еще даже не…

Она осеклась, в который раз порозовев до самых ключиц. Градову уже не нужно было дрессировать жену. Она сама прекрасно справлялась, замолкая по первому движению его бровей.

– У мадам Дюваль золотые руки, – подсказала я, стараясь разрядить обстановку.

Градов скрипнул зубами. Расценки у мадам Дюваль были такие, будто она шила из чистой золотой канители. Я сделала вид, что не заметила его реакции.

– Уверена, она уже готовит что-то восхитительное для половины Светлоярска.

– Для всего Светлоярска, – мягко поправила Арсеньева. – Других портних такого уровня у нас нет.

Она помолчала, глядя на меня с таким участием и заботой, почти материнской, что впору было поверить.

– Анна Викторовна, дорогая, а вы уверены, что вам стоит так себя утруждать? Вы ведь только встали с постели. Если вам нужна помощь или совет – я всегда к вашим услугам.

«Сдайся, – перевела я про себя этот выпад. – Признай, что не потянешь, и я возьму вожжи в свои руки. А весь город увидит, что губернаторша без старой Арсеньевой не способна даже меню составить».

Интересно, кто помогал Андрею с прошлым балом? Насколько я успела узнать Серафиму Карповну – она вряд ли позволяла кому-то постороннему совать нос в свое хозяйство. Значит, и сейчас обойдемся.

– Елизавета Михайловна, вы очень добры. Я непременно обращусь, если возникнет нужда. Пока подготовка идет по плану.

Даже если план этот в духе Наполеона: главное – ввязаться в бой, а там разберемся.

– Мы будем рады видеть всех на нашем балу, – подытожил Андрей, закрывая тему. – Если, конечно, ваши дела позволят.

– Непременно позволят. – Белозерский чуть наклонил голову. – Кстати, Анна Викторовна, если вам понадобится помощь в организации – не стесняйтесь. Я в Петербурге помогал устраивать один благотворительный вечер. Правда, он закончился скандалом, но, клянусь, не по моей вине.

– А по чьей? – не удержалась я.

– По вине крыжовенного варенья, – серьезно ответил Белозерский. – Однако это долгая история.

– Благодарю вас, господа. – Андрей поднялся, и все поднялись вслед за ним. – Прошу в гостиную, чай и кофий будут поданы.

* * *

Светлейшего князя Градова и его жену можно встретить в книге Алисы Князевой и Василисы Лисиной «Пятно на репутации его светлости»: /reader/555468

Ирина Константиновна, приживалка старухи Гавриловой и князь Белозерский – в истории Александры Воронцовой «Девица на службе. Чернила и воск» /reader/556306

Глава 24

– Отец Павел, – негромко сказала я, пока гости шли к дверям. – Спасибо вам, что приехали. Дворня была рада причастию.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Дворня? А вы, Анна Викторовна?

– А я рада, что такой человек, как вы, снизошел к нуждам малых сих.

Он помолчал.

– Жаль, что я не успел зайти к вам до обеда. Полагаю, вам бы тоже не помешало святое причастие.

– Святое таинство никогда не помешает, – согласилась я.

Там, в прошлой жизни, я так и не решила, насколько верю, хотя в моей работе иной раз без Господней помощи никуда. Здесь вера – неотъемлемая часть жизни. Возможно, оно и к лучшему.

Интересно, Андрей считает, что его жена исцелилась благодаря чуду Господню? Или ее выздоровление – исключительно происки нечистого, дабы изводить губернатора за его грехи, вольные или невольные?

Я прогнала дурацкую мысль.

– Выздоравливайте, – сказал отец Павел. – Я буду молиться о вашем здоровье.

«И наблюдать», – добавил его взгляд. Ну наблюдай, батюшка. Зрелище обещает быть интересным.

Я склонила голову.

– Я буду благодарна вам за ваши молитвы.

Двинулась и гостиную вслед за остальными. Медленно и плавно – спасибо корсету и булавкам за эту принудительную грацию. Еще десять минут. Потом можно будет наконец перестать улыбаться.

Разговоров за чаем я почти не запомнила – в голове гудело, как в трансформаторной будке. Я механически подносила ко рту чашку с кофе, думая только о том, чтобы не пролить его на платье. Корсет сдавливал ребра, и как я ни старалась дышать верхушками легких, голова все равно кружилась.

– А вы что думаете, Анна Викторовна? – прорвалось сквозь звон в ушах.

Я выдавила улыбку – глупую, как у куклы.

Андрей встал и протянул мне руку.

– Позволь, я провожу тебя. – Он оглядел остальных. – Прошу прощения, господа, мы оставим вас ненадолго. Анна Викторовна еще не до конца оправилась.

Сказано это было, правда, таким тоном, что любому было бы ясно – на самом деле он вовсе не ждет что его извинят, а ставит гостей перед фактом. Равно как и мое мнение его не интересует. И, возможно, в другом настроении или состоянии я бы осталась исключительно назло ему. Но сейчас я слишком устала для того, чтобы назло бабушке – в смысле, мужу – морозить уши.

Он вздернул меня за руку, подставил локоть. В ушах звенело – кажется, организм всерьез намеревался грохнуться в обморок, и этот локоть показался единственной по-настоящему материальной и надежной опорой. Я тихонько вздохнула, насколько позволял корсет, и разрешила себе расслабиться, хоть на миг, почти повиснуть на муже и не контролировать, куда мы идем.

Ощущение было очень странным. Всю жизнь я полагалась только на себя, а тут – опора. Непривычно и, пожалуй, опасно: в любой момент эту опору могут у меня выбить. Не стоит и привыкать.

За спиной в гостиной немедленно защебетала Арсеньева. Балом ей порулить не дали, так она решила взять реванш над самоваром. Закрылась дверь, отрезая нас от гостей. Я пошатнулась.

Андрей буркнул под нос что-то неразборчивое и подхватил меня на руки так легко, будто я вообще ничего не весила. Я дернулась.

– Уймись, – буркнул он. – Не хватало еще, чтобы ты свалилась и разбила голову. Потом весь город будет сплетничать, что я тебя зашиб под горячую руку.

– Это все, что тебя по-настоящему беспокоит? – огрызнулась я.

– Нет. Еще – на кой ч… зачем ты вылезла к обеду, если на ногах не стоишь?

– Затем же, зачем ты меня сейчас тащишь. Чтобы не сплетничали.

Он хмыкнул. Промолчал. «Кто умнее – замолчит первым», – вспомнилось из детства, и я хихикнула.

– Что? – переспросил Андрей.

– Ничего.

Это тело должно было привыкнуть к корсету – девочек здесь запаковывали в него лет с двенадцати. Но прошло слишком мало времени после родов и болезни, и мне следовало об этом подумать. Я снова хихикнула. Вот было бы забавно, если бы я в самом деле свалилась и расшиблась. Вторая смерть, и снова достойная премии Дарвина.

– Ты зря вышла к людям так рано, – проворчал Андрей.

– В самый раз. – Звон в ушах стал слабеть, и мушек перед глазами стало меньше. – Иначе бы скоро стали говорить, что на самом деле ты прикопал мой труп на заднем дворе, а на моем месте – самозванка. В лучшем случае. В худшем – нечто, что стоило бы облить святой водой хотя бы за ведьминское снадобье с золой.

– Не преувеличивай. Григорий Иванович знает, что ты тяжело болела и начинаешь выздоравливать.

И отрастил на меня зуб размером с бивень мамонта. Да и плевать, лишь бы близко не подходил.

– Больные частенько чудят.

– Вот Григорий Иванович меня и беспокоит, – вздохнула я.

Я ожидала лекции на тему «а нечего было обещать почтенному доктору всяческие непотребства с хирургическими инструментами», но Андрей промолчал. Так, в молчании, он и доволок меня до спальни.

– Ты хотела поговорить, – сказал он, аккуратно опуская меня в кресло. – Все еще хочешь или переоценила свои силы?

– Хотела и по-прежнему хочу, но сейчас я способна думать только о том, что изобретатель корсета заслужил как минимум четвертование. Если ты дашь мне полчаса, чтобы избавиться от этого орудия пыток, разговор пойдет куда продуктивнее.

– Мне казалось, тебе нравится быть… безупречной.

– Красота требует жертв, но я не планировала становиться жертвой собственного гардероба. Полчаса, Андрей. Сначала кислород – потом дела.

– Я вернусь через час.

«Спроважу гостей и сам немного выдохну» невысказанным повисло в воздухе. Или мне просто это показалось. Когда Андрей прикрывал за собой дверь, осанка его оставалась безукоризненно прямой, а лицо – доброжелательно-вежливым. Как всегда.

– Марфа! – окликнула я, едва стихли шаги мужа. Горничная мигом возникла в спальне.

– Сними с меня эту сбрую, – приказала я. – Быстрее.

Когда корсет наконец ослаб, я не сдержала стона. Легкие рванули в себя воздух, ребра ответили ноющей болью. Закружилась голова, в тело будто впились тысячи колючих иголочек.

– Барыня, вы совсем белая, – прошептала Марфа, подхватывая тяжелое платье. – Может, прилечь?

– Прилягу. Непременно. И через час принеси чая. Крепкого. Меда. И чашки на двоих.

У меня есть час, и этот час я собираюсь использовать наилучшим образом. Поспать. Примерно через полчаса кофеин из чашки, выпитой в гостиной после обеда, дойдет до мозга и я проснусь не мутная, как бывает, если чересчур долго спать днем, а бодрая и готовая к разговору.

Однако я слишком хорошо о себе подумала. Проснулась я не через полчаса, а от звяканья посуды. Открыла глаза. Марфа уже поставила на стол большой пузатый чайник с кипятком и маленький с заваркой и сейчас расставляла чашки и мисочки с медом, пряниками и баранками.

Отлично, глюкоза для мозга подана. И – судя по шагам за дверью – вовремя.

Андрей вошел уже в домашнем сюртуке. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. Похоже, обед – а может, мое внезапное к нему явление – тоже стал для него серьезным испытанием. Или я просто не заметила его состояния, занятая собственной слабостью.

Марфа накинула на меня домашний салоп и тихо испарилась.

– Чаю? – предложила я.

Андрей помедлил, но все же сел. Я молча разлила чай, пододвинула к мужу мед. Андрей бухнул сразу две ложки и начал размешивать – механически, взгляд смотрел куда-то в пространство – но при этом ложечка ни разу не звякнула о фарфор.

– Надеюсь, разговор будет коротким, – сухо заметил он, когда я опустилась в кресло напротив и тоже взяла в руки чашку.

Увы, ваше превосходительство, не всем надеждам суждено сбываться.

– Я хотела поговорить о бале, – сказала я, когда он поднес чашку к губам.

Он устал – значит, не стоит тратить время на расшаркивания. К тому же я тоже устала.

– До бала тринадцать дней. Я сегодня прошлась по кладовым с Серафимой Карповной. Белье, посуда, серебро, свечи – в порядке. Кофе, чая и сахара достаточно. Но больше ничего не куплено, потому что не утверждено меню. Меню не утверждено, потому что неизвестно было, состоится бал или нет.

Андрей кивнул.

– Дальше.

– Я бы не дергала тебя с этим, но чтобы не беспокоить тебя по каждой ерунде мне нужно понимать три вещи. Количество приглашенных. Бюджет. И источники финансирования.

Андрей поднял на меня нечитаемый взгляд.

– Зачем тебе это знать?

В груди заворочалось раздражение.

– Андрей, я за сегодня пересчитала в этом доме все, вплоть до салфеток. Но до сих пор не знаю самого главного: какой бал от меня ждут и на чьи деньги. Ты сказал: бал должен состояться, и я должна это обеспечить. Хорошо. Но ты не обозначил ключевые условия. – Я начала загибать пальцы. – Первое: когда дают задание, обозначают и полномочия. В каких пределах я имею право решать? Или на каждое мое распоряжение прислуга побежит к экономке или твоему камердинеру, а те помчатся к тебе?

Андрей начал было говорить, но я не дала ему вставить ни слова.

– Второе. Как широко можно размахнуться? Приглашать музыкантов из большого императорского театра или скрипача из соседней подворотни? Это представительское мероприятие, которое оплачивает казна…

Он отчетливо скрипнул зубами – похоже, представительскими государство его не балует. Впрочем, в какие времена было иначе?

– … или все расходы – твои личные? Третье. Чего ты сам хочешь от этого бала? Ты сказал «сделай» – но что именно я должна сделать? И как именно? Сделай идеально, а что я на самом деле хочу – я тебе не скажу?

Классика дурного руководства: поставить задачу без ресурсов и сроков, а потом с интересом наблюдать как исполнитель пытается угадать что от него требуется. За годы на кафедре я навидалась таких фокусов от деканата и минздрава. Разница лишь в том, что деканат не спал со мной в одной спальне.

Впрочем, с Андреем мы тоже пока не спим. Так что аналогия полная.

Пока? Я что, всерьез рассматриваю такую возможность?

– Извини, так ведут себя, когда хотят слить подчиненного, – продолжала я, чтобы заглушить последнюю идиотскую мысль, появившуюся в голове. – Я знаю, что ты ко мне добрых чувств не питаешь. Но если намерен получить повод от меня избавиться, сослать жену в монастырь можно и не приглашая музыкантов. Дешевле выйдет.

Андрей поставил чашку. Точно, аккуратно – на середину блюдца.

– Я не поручал тебе готовить бал.

Это прозвучало сухо, поправкой к протоколу заседания. Вы, сударыня, допустили ошибку в исходных данных – потрудитесь исправить.

Я открыла рот. Закрыла. Мысленно прокрутила наш разговор в тот вечер, когда он выдвигал условия. Бал. Хозяйство. Учетные книги. Попечительский комитет.

«Ты на нем будешь. И будешь вести себя, как полагается жене губернатора».

Будешь. На балу. И вести себя как полагается. Про «организуешь», «подготовишь» или «возьмешь на себя» он не сказал ни слова.

Твою ж…

А я, даже полудохлая – в своем репертуаре. Увидела бесхозный процесс – подобрала. Перевернула его дом сверху донизу, провела ревизию и явилась с требованием бюджета на задачу, которую мне никто не ставил.

Молодец, Анна Викторовна, так всегда и делай.

– Серафима Карповна и Тихон, – произнес Андрей тоном человека, в сотый раз объясняющего двоечнику таблицу умножения, – провели в этом доме масленичный бал, два пасхальных и два рождественских, не говоря о более мелких приемах. И справились. Справятся и в этот раз. А ты встала с постели три дня назад.

В переводе со светского на человеческий – не лезь не в свое дело, разберемся сами. Формально он был абсолютно прав. От меня требовалось явиться на бал и вести себя прилично. Все. Точка. Организацией два предыдущих года занимались экономка с Тихоном, Андрей подписывал счета, жена являлась в красивом платье и блистала. Все прекрасно получалось без моего участия.

Я помолчала, честно взвешивая варианты. Бросить это дело: баба с возу – кобыле легче, а я найду чем заняться во время выздоровления?

Вот только если бал провалится – будут говорить не об экономке и не о Тихоне. О губернаторе и его жене. С чего бы ему провалиться? Хотя бы с того, что в прошлые разы готовиться к балу начинали куда раньше.

Есть еще одно – и не стоит обманывать себя. Я в принципе не умею полагаться на кого-то, правильно это или нет, сейчас неважно. Важно, что сейчас я совершенно не готова положиться на женщину, которую знаю три дня и чьи книги слишком идеальны. Так что придется впрягаться.

– Ты прав. Не поручал. Но сегодня, когда я сказала, что бал состоится, не стал меня останавливать.

Андрей на секунду прикрыл глаза.

– За что еще я ответственен? За твой сегодняшний выход к обеду?