Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Глава 3

Я медленно растянула губы в ледяной улыбке.

– Только посмей не послушаться. Я тогда сама встану и пойду спрашивать барина: дозволено ли мне спать на чистом, а не на пропитанном миазмами? Не соизволит ли он сам проинструктировать прислугу, как правильно стирать перины и подушки?

Я оперлась на подлокотники кресла, приподнимаясь. Пеньюар, в который я закуталась, но не завязала завязки, пополз с плеч.

– Вот голяком и пойду по всему дому, чтобы в полах не запутаться и не упасть.

Выпрямиться получилось. А что в таком виде… Во-первых, это не совсем мое тело. Во-вторых, кожа – она и есть кожа. Было бы странно предполагать, будто муж в его возрасте не видел голых женщин.

А может, и правда не видел, с местным-то воспитанием. При жене он точно не раздевался, да и ей только рубашку задирал. Хотя ее бы удар хватил, увидь она мужа в чем мать родила. Ох уж это мне воспитание приличных девочек! А потом принимай роды у пятнадцатилетки, уверенной, что детей зачать можно только ночью, а днем – ни за что.

Стоп. О приличных девочках потом.

– Да вы что, барыня! – Матрена позеленела. – Да вас же в желтый дом мигом упекут!

Так… А вот этого я не учла. Но что теперь делать, придется блефовать до последнего.

– Не мигом. До кабинета мужа дойти успею. Как ты думаешь, что скажет барин, узнав, что его оторвали от дел по простейшему хозяйственному вопросу? – Я шагнула вперед, надвигаясь на сиделку. Главное – не свалиться, а то вместо пафосного наезда получится пшик. – И что он скажет на то, что я разгуливаю по дому голышом? Что ты не уследила за умирающей барыней?

Голова снова закружилась, и перед глазами запрыгали темные пятна. Все же я удержалась на ногах.

– Не пущу! – Матрена растопырилась в двери, будто баба на той старой картине, преграждающая мужу путь в кабак. Только меня пытались оградить от расхаживания в непотребном виде.

– И долго ты так простоишь? – поинтересовалась я.

– Да уж дольше, чем вы, голубушка!

Я с улыбкой опустилась в кресло.

– А если так?

Повисло молчание. Судя по лицу, Матрена прикидывала варианты. Открыла рот, чтобы кликнуть кого-то себе на смену.

– Только попробуй, – негромко сказала я. – Только попробуй, и я разобью стекло и заверещу на всю улицу, что меня убивают. Соседи, конечно, потом узнают, что жена губернатора бредила в горячке, но скандал будет знатный.

Лицо Матрены вытянулось.

– Барыня…

– Вот то-то. Так что марш за свежей постелью. Из гостевой. И чтобы пахла лавандой, а не мышами.

Женщина открыла рот. Закрыла. Судорожно сглотнула.

– Где ж я вам такую перину…

– В гостевой, сказала же.

– Так там не такая! Там попроще!

Я вздохнула, демонстративно возводя глаза к потолку.

– Повторяю: мне плевать. Хочешь, вели слугам купить новую. Только быстро.

– Да где ж ее купишь такую! Из столицы везли!

– Тогда из гостевой, – повторила я тоном, каким беседовала со студентами на третьей пересдаче. – И форточку открой. Сейчас же. Чтобы проветрилось, пока будешь стелить.

Матрена ахнула.

– Да вас же продует!

– Меня любовь греет, – отмахнулась я.

Она, причитая, распахнула форточку.

Ледяной воздух ворвался в комнату, просквозил мокрое полотенце на голове, скользнул по плечам. Я поежилась.

– Ладно, не греет, – пробормотала я. – Давай сюда две теплые шали. Большие. И быстро, пока я в сосульку не превратилась.

Матрена кинулась в уборную. Вернулась, неся на ладони, точно драгоценность, две шали. Кашемировые, узорчатые, огромные – метра по два в длину и метр в ширину каждая. Мерлинские. По десять тысяч за штуку. Анна кичилась ими, будто павлин своим хвостом.

Первую я намотала на голову, укутав мокрые волосы. Выдует последние мозги – никакие деньги не помогут. Вторую расправила как одеяло, кутаясь до подбородка.

Так-то лучше.

– А теперь за постелью, – скомандовала я.

Матрена всплеснула руками и исчезла за дверью.

Я откинулась на спинку кресла. Как же приятно дышать свежим воздухом, а не спертым духом больничной палаты! Да и не так уж холодно, под шалью-то. Здоровая прохлада.

Матрена вернулась минут через десять – не одна. С ней была еще одна женщина, совсем молодая. В сером платье, белом фартуке и белом же чепце – по английской моде.

«Марго, – всплыло в голове. – „Марфа“ пахнет кислой капустой, такое имя не подходит горничной жены губернатора. Будет Марго».

Обе тащили перины, подушки, одеяла. Громоздкие узлы, которые еле пролезли в двери.

Женщины засуетились у постели. Матрена взялась за один край одеяла, Марфа – за другой. Встряхнули. Что-то взлетело, блеснуло в воздухе. Глухой стук о ковер. Матрена заозиралась.

Я увидела первой. Любопытство прибавило сил – я подхватилась с кресла и подняла с пола ланцет. Правда, обратно в кресло едва не свалилась.

Марфа замерла, глядя то на мое лицо, то на инструмент в моих руках. Оставлять нельзя. Отбирать – так как бы барыня блажить не начала, размахивая острым предметом. Жить-то хочется.

Я покрутила в руках ланцет. Увесистый. Ромбовидное лезвие, ручка из слоновой кости. Провела лезвием параллельно коже на предплечье, срезая волосок. Острый. Очень острый.

Ну и что мне с тобой делать?

Вскрывать вены себе я не позволю, другим – не стану. Оперировать таким… Нет, с головой у меня пока не все в порядке. Какие операции? Я больше не профессор. Я – молодая капризная жена губернатора. Кто мне даст оперировать? Кого? Зачем?

Да и вообще, для начала себя бы на ноги поставить.

Я взвесила ланцет на ладони.

Оставить себе как сувенир на память о том, как я чуть не сдохла? Спасибо, обойдусь.

Я протянула ланцет Матрене.

– Когда доктор придет – отдашь. Скажешь: барыня велела вернуть с благодарностью за старания. И добавь: предупреждение насчет кровопускания остается в силе. Если он еще раз приблизится ко мне с этой штукой, я засуну ее ему туда, откуда самостоятельно не извлечь.

– Барыня! – ахнула Матрена.

– Повтори.

Она повторила, краснея и запинаясь, но было очевидно – если и посмеет озвучить такое уважаемому доктору, то только ежесекундно предупреждая, мол, это не я, это барыня, что с нее взять, с болезной, бредит, бедная…

Впрочем, неважно. Мое дело – предупредить.

Я откинулась на спинку кресла.

Женщины вернулись к работе. Расстилали перины, взбивали подушки, разворачивали одеяла.

Я сидела в кресле, укутанная в шали, и наблюдала за процессом.

Кажется, жизнь налаживается.

Вот только пить хочется.

Горничная с сиделкой как раз закончили перестилать постель. Свежие простыни, взбитая перина и подушки, чистое одеяло. Облако, а не постель, так и манило нырнуть и отрубиться.

Но рано.

– Матрена, ступай на кухню и сделай мне питье, – приказала я.

– Чего изволите? Чая? Воды с шампанским или коньяком, как доктор велел?

– Еще шампанское переводить, – проворчала я. – Шампанское я на его похоронах выпью, из горла всю бутылку.

Сколько я ни пыталась напомнить себе, что Григорий Иванович не злодей, а действовал из лучших побуждений, это не помогало. Еще две тысячи лет назад было сказано: судите, мол, дерево по плодам. А плоды его учености – едва не погибшая роженица и мертвый ребенок. Хорошо, что я – я сама, а не прежняя Анна – никогда младенца не видела и в руках не держала. Можно заставить себя абстрагироваться. Не думать. О том, что сейчас у меня мог бы быть ребенок, которого не случилось в прежней жизни.

Не думать, я сказала!

– Мне нужно особое питье. Скажи кухарке, чтобы взяла два литра воды. Непременно кипяченой. Поняла?

– Да, барыня.

– Узнаю, что сырая – пришибу, – пригрозила я, не особо, впрочем, уверенная, что подействует. – Сырую воду от вареной я отличить в состоянии.

– Как прикажете, барыня.

Не нравилось мне это ее послушание. То по каждой мелочи готова была спорить, а то вдруг – «да» да «как прикажете». Неужто добровольное возвращение ланцета помогло? Вряд ли, учитывая все при этом сказанное.

Но у меня не было сил встать и сделать все самой.

– Значит, два литра кипяченой воды.

– Прошу прощения, барыня?

Тьфу ты, здесь же еще штофами и бутылками меряют.

– Возьми большой кувшин с синими цветами. Туда налей воды до горла. В воду четыре суповых ложки сахара. Чайная ложка соли. Сок лимона, если есть…

Я запнулась.

Лимон. Зимой. В провинции.

Память предшественницы услужливо подсунула картинку: гостиная, тусклый вечерний свет из окон – пора бы уже свечи зажечь. Дома вечерами сидели в потемках, сейчас можно не экономить. Андрей у камина. В дверях – Алексей Дмитриевич Корсаков, предводитель дворянства*. Вручает горничной маленькую корзинку, накрытую кружевной салфеткой, чтобы та тут же передала ее Андрею. Как полагается по этикету.

«Вот тебе подарок, Андрей Кириллович, чтоб жизнь одним медом не казалась», – смеется Алексей Дмитриевич.

Андрей откидывает салфетку. Я ахаю: лимоны, три штуки, желтые, будто солнышки.

– Откуда? – удивляется Андрей.

– Из моей оранжереи.

– Не боитесь, что вашего садовника сманят? – улыбаюсь я. – Он настоящее сокровище.

Когда это было? Дней за пять до родов?

Я тряхнула головой, возвращаясь в здесь и сейчас.

– Значит, сок из целого лимона. И две щепоти золы.

Сахар и соль восполнят уровень глюкозы и электролитов, лимонный сок послужит буфером, восстанавливающим кислотно-щелочной баланс, зола – тоже электролиты, не натрием единым. ВОЗ рекомендует в раствор для регидратации добавлять хлорид калия, но где ж я его тут возьму? Хоть карбонат пусть будет – поташ из древесной золы.

Пока я диктовала список, лицо Матрены вытягивалось. Зола ее добила.

– Барыня, воля ваша, но негоже так шутковать! Где это видано: ладно сахар с солью намешать, но зола! И лимон испортите. Андрей Кириллович прогневается.

– Андрею Кирилловичу жаль несчастного лимона для больной жены? – подняла бровь я.

На самом деле – конечно: дорогая диковинка, которую следовало бы смаковать по ломтику с чаем. Но жить-то хочется!

– Барыня, стыдно вам должно быть на супруга напраслину возводить! Барин и с прислугой щедр, а уж вас вовсе золотом усыпал! – возмутилась сиделка.

Горничная, услышав это, вытаращила глаза и сжалась в комок. Вспомнила, видно, как хозяйка отхлестала ее мокрым полотенцем по щекам, «чтобы не перечила». Однако у сиделки, которая должна была печься о моем здоровье даже против моей воли, явно было куда больше привилегий.

Да и не собиралась я никого лупить по мордасам.

– Раз барин щедр, значит, лимона не пожалеет. Ступай на кухню.

– Да добро бы выпили, так ведь выльете!

– Выпью.

Матрена уперла руки в бока.

– Барыня, воля ваша, но это в рот взять невозможно будет. И сладко, и солено, и кисло, да еще и зола.

Мне остро захотелось топнуть и завизжать, как это делала моя предшественница. По отношению к прислуге, конечно. Вести себя так с мужем было бы просто неприлично.

– В рот взять невозможно, – согласилась я. – Зато выжить возможно. Делай как я велю.

– Да как же так – соль в питье! Это ж не щи!

Я мысленно выругалась. Так. Командирский рявк – был. Шантаж – был. Истерика – не поможет, сиделка на то и сиделка, чтобы быть привычной к истерикам. Физическое воздействие – не наш метод, хоть руки и чешутся, да и сил нет. Какие у меня еще варианты?

– Матрена… – Я состроила скорбную мину. – Я слышала, доктор сказал – к утру помру.

– Да что вы… – не слишком уверенно запротестовала она.

– Муж за священником послал. И тебе жалко подать умирающей то, что она просит? – Я картинно вздохнула. – Ладно. Обойдусь. Раз мне сахара с лимоном жалеют. Буду являться к тебе с того света и упрекать…

Горничная снова охнула, закрыла рот ладонями и вытаращила глаза так, будто я прямо сейчас собиралась явиться бесплотным духом с претензиями. Матрена дрогнула.

– Сейчас кухарку попрошу, чтобы сделала, барыня.

– Повтори, сколько чего класть, – тут же потребовала я.

Конечно, она успела забыть за спором. Пришлось напомнить. С третьего раза воспроизвести рецепт получилось, и сиделка удалилась с облегченным вздохом.

Я проводила ее таким же и повернулась к горничной. Марфа съежилась под моим взглядом.

– Теперь ты.

– Чего изволите, барыня? – пискнула та.

– Принеси мне чистого полотна. Да не нового. Старых сорочек или простыней. Таких, чтобы застираны до мягкости.

– Как прикажете, милостивица.

Отлично, хоть кто-то не спорит.

– Еще ножницы. Разожги утюг и подготовь место для глажения.

– Как прикажете, – заученно повторила она.

– Ступай… Ах да.

Еще мне нужен будет антисептик.

– Ляпис в доме есть? Муж мой порезы после бритья чем прижигает?

– Что вы, барыня, у Степана руки золотые, ни разу я не видала, чтобы он барина, брея, порезал.

Значит, ляписа нет. Жаль.

– Ладно, тогда еще плошку меда принеси.

Она поклонилась и тут же исчезла. Я осталась одна – наконец-то. Жаль, ненадолго. Откинулась на спинку кресла. Тишина. Только дрова трещали в печи да за окном тарабанила капель. Я посмотрела туда. Яркое, уже не зимнее солнце. Сосульки свисают с крыши дровяного сарая.

Скоро Масленица. Анна очень переживала, что не сможет бывать на масленичных приемах. Танцевать на губернаторском балу. Злилась на себя, на мужа, на свою беременность. Хотела родить пораньше, а роды все не наступали…

Доживу до весны. Назло всем доживу. И до лета. И до осени. И вообще буду жить долго и счастливо. Из присущей мне вредности.

Скрипнула дверь. Я обернулась. Матрена вошла с подносом. Только вместо требуемого питья на подносе стояли глиняный кувшин, солонка, сахарница и блюдце с половинкой лимона.

– Это что? – подняла я бровь. – Набор юного кулинара?

* * *

О предводителе дворянства Светлоярской губернии можно прочесть в книге Светланы Томской «Не дергайся, граф! Снимаю!»: /reader/557146

Глава 4

Матрена поставила поднос на стол передо мной.

– Вот, барыня. Не серчайте, что все по отдельности. Пошла к кухарке, как вы велели. Федора сказала, рука не поднимется у нее продукты переводить, сказала… Прощения просим. Сказала, что коли уж вы задумали питье золой портить, то сами вы ее и мешайте.

Ну сама так сама, в первый раз, что ли. Только сначала…

Я осторожно пригубила через край кувшина. Подняла голову.

– Я. Просила. Принести. Кипяченую. Воду. – Под моим взглядом сиделка попятилась. – О чью голову разбить этот кувшин – твою или Федоры?

Даже мое, натренированное десятилетиями работы с людьми терпение начинало заканчиваться. Не надо быть гурманом, чтобы отличить сырую – хорошо хоть колодезную, а не речную – воду от кипяченой.

Муж королевы Виктории, принц Альберт, умер от брюшного тифа. В том же году от той же болезни скончались два кузена принца: король Португалии и его брат. Если уж королевские особы от таких вещей не застрахованы, я точно не собираюсь рисковать и пить сырую воду. Даже из колодца: городские колодцы не раз и не два в истории становились источником эпидемий.

Матрена выпрямилась, скрестила руки на груди, отгораживаясь от меня.

– Барыня, я ей сказала! – В ее голосе появились заискивающие нотки. – Правда сказала, и что вы осерчать можете. А она сделала по-своему. Ну да я на кухне не хозяйка, она свое дело лучше меня знает. Федора при доме еще со времен покойной барыни, матушки Андрея Кирилловича…

Отлично. Просто отлично. Каждый суслик в поле агроном, каждая кухарка в этом доме намерена управлять государством… в смысле, имеет собственное мнение. Особенно если она барина еще мальчиком помнит.

Ох, Анечка, лучше бы ты не красотой своей в зеркале любовалась, а училась прислугу строить! А мне теперь расхлебывай за тобой – что сложновато делать, когда сама едва на ногах держишься.

– Ступай назад, – приказала я. – И принеси мне кипяченую воду.

– Так котел горячий, обожжетесь!

– Ступай. Назад.

Я ждала, что Матрена продолжит защищать кухарку, ссылаться на традиции, на авторитет Федоры.

Но она только вздохнула, забрала кувшин и молча вышла.

Наверное, устала пререкаться.

Я откинулась на спинку кресла, собираясь отдохнуть, пока сиделка ходит за водой, но дверь снова скрипнула, впуская Марфу-Марго.

Девушка остановилась в двух шагах от меня, опустила глаза.

– Простите, барыня, – пробормотала она. – У вас в спальне негде гладить, так я в людской погладила. Еще раз простите.

Она ссутулилась, вжала голову в плечи. Ждала, что я сейчас заору. Или влеплю пощечину за самоуправство.

Я протянула руку.

– Давай сюда, посмотрю.

Марфа подала сверток. Я развернула полотно. Мягкое: много раз стиранное. Теплое – действительно только что гладили. В самый раз на перевязку.

Хоть кто-то в этом доме умеет молча делать то, что велено.

– Хорошо, – сказала я. – Спасибо.

Марго подняла голову. Уставилась на меня круглыми глазами. Рот приоткрыла.

Видимо, слово «спасибо» в ее адрес звучало впервые.

– Забирай все это, – кивнула я на полотно и мед. – И жди меня в уборной, я сейчас.

– Слушаюсь, барыня.

Она взяла сверток, прижала к груди и исчезла за ширмой.

Я поднялась с кресла. Голова закружилась – не сильно, терпимо. Я взяла графин с коньяком, полюбовалась на просвет оттенком.

Что ж, не стоит оттягивать невообразимое удовольствие.

Когда я зашла в уборную, Марфа уже ждала, сложив на мраморном столе у умывальника полотно, мед и ножницы.

– Руки вымой, – велела я, ставя рядом графин.

– Как прикажете, барыня. – Она потянулась к рукомойнику.

– Стой. С мылом. Вот этим.

Я ткнула пальцем в кусок французского мыла, который Матрена бережно положила в фарфоровую мыльницу. Марго замерла.

– Барыня… так это же…

– Знаю, что это. Мой.

Девушка осторожно, будто к раскаленному углю, протянула руки к мылу. Взяла двумя пальцами. Я закатила глаза.

– Не укусит. Намыль как следует, до локтей. Между пальцами не забудь промыть. И под ногтями поскреби, как сможешь.

Пока она с выражением лица человека, совершающего святотатство, намыливала руки, я плеснула на свои ладони коньяком. Уборная наполнилась ароматом хорошего выдержанного напитка. Надо будет потом придумать какое-нибудь внятное объяснение для окружающих – на что я перевела коньяк. Окончить свои дни в психушке, подобно родоначальнику асептики и антисептики, я не хотела. Впрочем, если он здесь и существует, то еще только начинает публиковать свои наблюдения, и до печального конца далеко.

Марфа потянулась к полотенцу.

– Стоять! – одернула я.

Она застыла, неловко держа руки перед собой. Хорошая девочка. Послушная.

– Так суши, можешь помахать, чтобы быстрее высохли.

Пока горничная размахивала руками, словно пыталась взлететь, я полила коньяком и ножницы.

Этак я скоро весь коньяк в доме переведу. Надо бы водки потребовать. Но нельзя. Водка – напиток мужчин, даме подобает вино и сладкие настойки. Здоровой мне и коньяка бы не перепало.

Теперь бинты. Резать ткань на бинты хорошими острыми ножницами оказалось на удивление медитативным занятием. Сначала большой кусок – трапецией, чтобы прикрыть живот от пупка и ниже. Потом полосы: длинные, ровные. Марфа, по моему приказу, подхватывала их, аккуратно сворачивала. Наконец вся ткань превратилась в стопку рыхло и не очень умело скрученных бинтов.

Что ж, приступим к самому увлекательному.

С помощью Марфы я сняла пеньюар, глубоко вдохнула и плеснула коньяк себе на живот. Задохнулась.

Сюда бы адептов идеи жить здесь-и-сейчас во всей полноте. Чтобы прочувствовали эту самую полноту каждой клеточкой. Каждым, мать его, нервным окончанием.

Марфа подхватила выпавший из моей руки графин.

– Да вы кричите, кричите, милостивица, вам же легче будет! – пролепетала она.

– Чтобы весь дом сбежался? – выдохнула я.

Когда в глазах просветлело, Марфа смотрела на меня то ли как на великомученицу, то ли как на окончательно свихнувшуюся.

Впрочем, одно другому не мешает.

И в чем-то я ее понимала. Если Матрене от идеи залить губку водкой плохо стало, то что говорить о вылитом на живот добром стакане настоящего французского коньяка?

Надеюсь, муж мне счет не выставит.

А выставит, скажу, что это мелочно и некрасиво – попрекать умирающую коньячными ваннами для красоты кожи и волос. Да, как настоящая женщина я и в гробу желаю лежать красивой, и кто мне запретит?

– Давай сюда мед, – велела я.

Марго протянула горшочек. Я зачерпнула пальцами вязкую золотистую массу.

Лучше бы, конечно, у Андрея нашелся ляпис. Развести – на стакан воды вещества на кончике ножа – и сделать примочки. Но чего нет – того нет. Мед тоже штука хорошая. Антисептик, пусть и слабый. При небольших поверхностных ожогах очень неплох, если, конечно, нет аллергии. Главное – создаст барьер между раной и бинтом, не даст ткани присохнуть, чтобы потом не пришлось отдирать с мясом.

Я аккуратно, стараясь не нажимать, начала размазывать мед по животу. Даже не столько размазывая, сколько позволяя ему нагреться и растечься самому. Липко, но по сравнению с коньяком – вообще курорт.

Закончив, взяла большой кусок ткани – трапецию – и приложила к животу. Теперь прибинтовать, чтобы не сползло. Вот уж не думала, что придется вспоминать десмургию. Привыкла работать с нормальным перевязочным материалом. Что ж, будем отвыкать.

– Помоги, – буркнула я. – Держи.

– Слушаюсь, барыня.

Еще один оборот, и еще один. Тур вокруг бедра – зафиксировать – и снова на живот.

Закончив, я буквально свалилась на мраморную лавку, не в силах больше стоять.

– Пеньюар.

Марго помогла мне облачиться в шелковый халат. Хорошо, что он не на поясе, а на завязках по бортам.

– Пойдемте, барыня. Вам надо отдохнуть.

Марфа подхватила меня под локоть, и мы медленно двинулись к двери. Пошатывало.

На контрасте с уборной в спальне было свежо. Я поежилась.

– Сейчас закрою! – всполошилась горничная.

– Оставь, пусть проветривается. Здесь, поди, недели две не открывали.

– Вы же сами на сквозняки гневались, – не удержалась она и тут же съежилась. Меня, впрочем, не выпустила – и правильно сделала. Если бы меня уронили, я бы точно разгневалась.

– Концепция поменялась. – Горничная недоуменно моргнула, и я пояснила: – Провалялась в духоте столько времени, научилась ценить свежий воздух.

– Изволите лечь?

– Нет, давай пока в кресло. Дождусь Матрену с моим пойлом… то есть питьем.

Матрена вернулась минут через десять. С тем же кувшином. Над горлышком вился легкий парок.

Я пригубила.

– Вот теперь то, что надо.

Потому долго и ходили, что ждали, пока закипит.

Матрена поджала губы, но промолчала. Молчала она и когда я сыпала в кувшин и размешивала сахар и соль – удачно, что вода горячая, проще растворится. Я выдавила сок лимона – хорошо, что руки чистые после перевязки. Взялась за золу.

Сиделка напряглась. На ее лице отразилось что-то вроде предвкушения. Я тоже напряглась. Сейчас, когда я, с одной стороны, устала, а с другой – голова стала тихонько проясняться после первоначального шока, до меня дошло то, что я упустила в самом начале.

Не пару щепоток золы мне нужно, а примерно чайную ложку. И сыпать ее прямо в раствор… Нет, я выпью, конечно, жить захочешь – не так раскорячишься, но если можно сделать лекарство чуть приятней, то почему бы нет?

Я отмерила золу в стакан, плеснула воды. Смесь мгновенно вспенилась и зашипела. Марфа перекрестилась.

Нехорошо, как бы слухи не пошли, что барыня ведьминские зелья варит.

– На золе щелок настаивают, знаете? – спросила я, перемешивая взвесь.

Обе служанки синхронно кивнули.

– Если в щелок уксуса плеснуть, что будет?

На лицах отразилась усиленная работа мысли. К сожалению, безуспешная.

Нет, они наверняка не были дурами. Просто некому было подогревать в них любознательность. Да и в самом деле, зачем бы на обычной кухне лить в подготовленный для мытья посуды или полов или для стирки щелок уксус? Зачем портить две полезные вещи разом?

– Вот то и будет, – сообщила я. – Зашипит, и пена пойдет. По отдельности они – как злая баба и злющий мужик, только попадись кому под руку. И щелок едкий, и кислота жгучая. А если их вместе под одной крышей запереть, они поорут, посуду побьют друг об друга, да и успокоятся. Глядишь, и в мире жить станут.

Марфа хихикнула.

– Нейтрализуют друг друга. Так и тут. – Я кивнула на уже переставшую бурлить жидкость.

Взяла остаток бинта – как раз сгодится накрыть кувшин для процеживания. Перелила через него раствор.

Вот так действительно будет лучше. Менее гадкой на вкус смесь не станет, конечно, но хотя бы будет относительно прозрачной, и зола не станет скрипеть на зубах.

Я велела горничной ополоснуть стакан, а когда она вернулась, отлила из кувшина и осторожно пригубила.

Как будто в разведенную кипятком морскую воду зачем-то бухнули лимона, сахара и приправили минералкой. Феноменальная дрянь. Как и ожидалось. Но могло быть и хуже.

Матрена выглядела как человек, на глазах у которого кто-то пытается съесть селедку, пролежавшую в земле несколько месяцев. Продукт, конечно, ферментированный и в теории полезный, но слабонервным смотреть не рекомендуется.

Я отпила еще несколько глотков. Медленно. Сейчас главное – не торопиться, чтобы не стошнило: после нескольких дней голодания желудок может взбунтоваться, и тогда все насмарку.

– Барыня! – не выдержала Матрена. – Да что ж это вы пьете-то? Господи помилуй!