Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 5

– Лекарство, – коротко ответила я, снова прикладываясь к стакану.

– Какое ж это лекарство! Это же… Бог знает, что это такое!

– Матрена, ты врач?

– Нет, барыня.

– Вот и не учи ученого, – отрезала я.

Она поджала губы. Открыла было рот, наверняка чтобы сообщить мне, что и я не врач, но встретилась со мной взглядом и тут же рот закрыла.

Вот то-то же.

Я допила стакан. Медленно, мелкими глотками.

И все-таки – феноменальная дрянь.

Я вернула стакан на столик. Снова посмотрела на Матрену.

– Я пока не могу сама спуститься на кухню, поэтому тебе придется побыть моим голосом. Передай Федоре. Первое – я благодарна ей за то, что она не смешала питье сразу с золой. После горячки трудно мыслить ясно, и я не вспомнила, что лучше взять немного готового щелока. Однако вместо того, чтобы фыркать и отказываться, Федора должна была прийти и спросить, правильно ли поняла, чего желает барыня. Запомнила?

– Да, барыня.

– Второе. Я велела ей взять кипяченую воду, она подала сырую. Я жду, что в будущем она либо молча послушается, либо придет сама и уточнит, правильно ли она поняла распоряжение. Но не будет его переиначивать на свой лад. Это. Понятно?

– Да, барыня, – повторила сиделка.

Вот только по лицу и голосу было очевидно – не понятно. Так студент-разгильдяй кивает, когда куратор пытается объяснить ему, что нужно учиться, – не слыша, что ему говорят, на самом деле.

– Значит, сообщи Федоре так, чтобы и ей было понятно. Иначе…

Чем бы ей пригрозить? Угроза должна быть реальной, а не «спущусь, наору и дальше все пойдет по-старому». Уволю к известной матери? А позволят ли мне, или кухарка побежит к экономке, экономка – к барину, а тот, поморщившись: опять жена с жиру бесится, оставит все как было? Принцип «работает – не трогай» не нынешние программисты придумали, инженерам позапрошлого века он тоже известен.

А может, и не надо ничем угрожать.

– Иначе в следующий раз я объясню ей сама. Лично. На кухне.

Барыня на людской кухне – а на господской царит повар, Тихон Савельевич, и его даже барин называет по имени-отчеству – означает, что экономка со своей задачей не справилась. Экономка не справилась – значит, барин недоволен. А недовольный барин – это уже серьезно.

– Да, барыня.

– Вот и славно.

Наконец, можно рухнуть в постель, на которую я тоскливо поглядывала последние четверть часа минимум. Я закрыла глаза. Кто-то тихонько постучал в дверь, что-то сказал – я не вслушивалась. Шаги туда-сюда. Носа коснулся дивный запах куриного бульона.

– Унесу пока, потом верну, когда проснется, – пробурчала Матрена себе под нос, и я тут же подскочила в постели.

– Никаких «потом»! Я голодная как волк. Давай сюда бульон, если не хочешь, чтобы я тебя слопала вместе с костями.

– Шутить изволите, барыня.

Однако в голосе сиделки – кажется, неожиданно для нее самой – прозвучал вопрос. Похоже, она уже не знала, чего еще может выкинуть выздоравливающая барыня. А вдруг действительно съест?

По правде говоря, я и сама не знала, чего от себя ожидать. Короткая дрема освежила, и сейчас я чувствовала себя куда лучше, чем полчаса – или сколько там прошло времени – назад.

И намного лучше, чем должна была бы чувствовать себя пациентка с сепсисом.

Мышечная слабость, спутанность сознания, тахикардия, давление под плинтусом. А у меня – голова ясная, встаю, соображаю, перевязку пережила. Нет, не как огурчик, конечно. А как человек, выздоравливающий после тяжелой болезни.

Электролиты? Недавно выпила. Слишком быстро для эффекта.

Сон? Полчаса – не восстановление.

Значит – кризис миновал раньше. До меня. Организм уже шел на поправку, когда я… в нем оказалась. Или дело в самом переносе? Пришла новая хозяйка, привела хозяйство в порядок. Красивая теория. Недоказуемая. И совершенно ненаучная.

Ладно. Версия рабочая: попала на восходящую динамику, добавила электролиты и минимальный здравый смысл, отказалась от передовых достижений местной медицины, и этого хватило для того, чтобы сильный молодой организм, страстно желающий жить, уцепился за свой шанс.

По крайней мере в этом объяснении нет мистики.

Но расслабляться рано. Эйфория после сепсиса – известная ловушка. Сегодня хорошо, завтра – откат. Не геройствовать.

– Давай бульон, – повторила я. – И не смотри так. Я не кусаюсь. Пока.

Матрена извлекла откуда-то деревянный складной столик, пристроила его ко мне в постель. Подала бульон и сухари.

Я прикрыла глаза, вдыхая аромат. Настоящий куриный бульон – не из бройлера с гипертрофированными ляжками, и уж тем более не святотатство под названием бульонный кубик. Янтарные круги на поверхности.

Я осторожно отпила из бульонной чашки.

В последний раз такой бульон я пробовала у бабушки в деревне. Жесткая, жилистая деревенская птица, которую невозможно прожевать и после того, как она варилась несколько часов на медленном огне – даже не побулькивая, а чтобы жидкость едва колыхалась. Морковь. Корень петрушки и сельдерея. Немного перца. Соли в меру.

С белыми сухарями, ароматными и хрустящими. Пища богов. Нет, лекарство богов.

До чего же жить хорошо, оказывается!

Какое-то время я не могла произнести ни слова – слишком уж была занята едой. Самым сложным стало не слопать все в один прием, а медленно, неторопливо наслаждаться процессом.

Чтобы желудок, постившийся невесть сколько, принял человеческую еду как надо, а не вывернул обратно.

– Позови Тихона Савельевича. И подай мне кошелек.

Обычно чаевые на кухню отправляли и хозяева, и гости после особо удавшихся званых обедов или ужинов. Но такой бульон заслуживал чаевых.

Хотя бы потому, что его просто приготовили и не пытались мне рассказать, что это вредно, нельзя и вообще я все делаю неправильно.

Матрена замерла. Лицо вытянулось.

– Не надо, барыня. Тихон Савельевич… Он занят сейчас. Ужин готовит.

Я подняла бровь.

– Занят? Настолько, что не может на минуту отвлечься?

– Ну он… – Матрена посмотрела на меня честным-пречестным взглядом, означающим, что сейчас гарантированно начнут врать, и сказала: – У него там блюдо сложное.

– Угу, – кивнула я. – Консоме а-ля рюс, сферифицированное в вакууме.

– Да-да, оно самое, – с явным облегчением закивала Матрена. – Говорит, жуть какое сложное, чуть отвлечешься – и все насмарку. Барин гневаться будет за перевод ингре…

– Ингредиентов, – подсказала я.

Барин вообще не вникал в закупку продуктов и подобные вещи. Человек, который держит в голове бюджет целой губернии: дороги, казенные постройки, жалованье, подряды и тому подобное, – впихнуть в нее еще и кухонные счета просто не способен. Голова не резиновая. Андрей полагал, что всем этим должна заниматься жена.

Анна полагала, что для этого и существует экономка – в конце концов, ей жалование платят.

– Да уж, – продолжала я все тем же притворно понимающим тоном. Сохранять серьезное лицо становилось все труднее. – Альгинат натрия для сферификации – штука дорогая и редкая. Поди, из самого Парижа возят.

– Уж то мне неведомо, барыня, – сказала Матрена. – Однако ж, сами понимаете, Тихона Савельевича сейчас отрывать от работы… как бы барин не разгневался.

Или она боится, что разгневается сам Тихон? Готовил тот, конечно, превосходно, однако орал на прислугу так, что порой Андрей морщился и посылал Степана на кухню призвать повара к порядку. Тихон винился, причитая, что «эти ироды бестолковые и святого разгневают», но ненадолго притихал.

Очень ненадолго.

– Матрена. – Я демонстративно покачала в руке почти опустевшую посуду. – А чашки для консоме у тебя над головой не свистели?

– Барыня, да я…

– Правду! – рявкнула я командирским рявком. – Что там с Тихоном? Упокоился, что ли? Или восстал и мозги выжрал у всей прислуги, начиная с тебя?

– Так не он готовил… – пискнула Марфа и ойкнула: Матрена тяжело наступила ей на ногу.

Я перевела взгляд с одной на другую.

Ага. Вот оно как.

– Марфа, – позвала я. – Подойди сюда.

Девушка медленно, будто на эшафот, приблизилась к постели. Матрена смотрела на нее с выражением «только попробуй».

– Что ты хотела сказать? – мягко спросила я.

– Я… ничего, барыня…

– Марфа. Правду. Сейчас же.

Она судорожно сглотнула. Посмотрела на Матрену. Та свирепо мотнула головой.

– Так Тихон Савельевич бульон не варил, – выпалила девушка. – За ним в ресторацию Никитку послали! Барин велел!

Матрена застонала, схватившись за голову.

Я моргнула.

Потом рассмеялась.

– В ресторацию?

– В ресторацию, барыня, – подтвердила Матрена обреченно. – Барин сперва Степана послал на кухню спросить, есть ли куриный бульон. Степан вернулся, доложил, что нет. И барин рассудил, что есть барыня хочет сейчас, а не к полуночи, когда бульон сварится.

Ну уж не к полуночи. Но спасибо мужу – мог бы и приказать Тихону сготовить. Чтобы на ресторацию не тратиться.

И становилось совершенно очевидным, почему Матрена изворачивалась.

– Простите, барыня, виновата, – запричитала она. – Больно уж Тихон Савельич… характерный. Ежели бы вы его призвали да начали благодарить за бульон, который он не готовил… тут такое бы началось… – Она перекрестилась. – Господи упаси.

Положим, на умирающую он бы орать не стал. И на барина тоже. Но и Матрене и Марфе мало бы не показалось. Как и всем остальным, кто не успел бы увернуться.

Однако бери на заметку, Анна Викторовна, сиделка твоя и горничная боятся скандалиста-повара куда сильнее, чем скандалистку-барыню. Почему бы это, интересно?

Потому что барыня гневлива, да отходчива.

А Тихон… тот неделями зудеть будет, почище соседа с перфоратором.

– Хорошо. Подай мне кошелек, – велела я.

Выудила оттуда пятак, протянула ей. Добавила копейку.

– Пошли Никитку в ресторацию, пусть передаст: барыня благодарит и велит на чай дать.

Женщины переглянулись.

– Прощенья просим, барыня, но чаевые барин с Никиткой сразу послал, – сказала Марфа, и Матрена согласно кивнула.

Я вернула деньги обратно и достала из кошелька пару монеток в две копейки.

– Возьмите. За честность вам обеим. Могли бы пятак взять и между собой поделить.

Матрена уставилась на монетки. Потом на меня. Потом снова на монетки.

Марфа покраснела до корней волос – похоже, мысль про пятак ей в голову все-таки приходила.

– Благодарствуем, барыня, – пробормотала Матрена. И добавила, совсем тихо, явно против воли: – И простите, что темнила.

– Уже простила, – сказала я. – Но больше не надо.

Вот только теперь придется руки мыть. Потому что я собиралась доесть свою порцию и, возможно, повторить. Бульон опустился в желудок приятным теплом, сам желудок его принял с удовольствием и извергать обратно не намеревался.

Марфа по моему приказу метнулась в уборную за влажным полотенцем, но едва я успела привести себя в порядок и поднести ко рту еще одну ложку, в дверь постучали.

Горничная выглянула и тут же вернулась.

– Барыня, отец Павел к вам.

Я грустно посмотрела на бульон. Бульон грустно посмотрел на меня.

– Впускай, – вздохнула я. – И бегом на кухню, скажи, чтобы батюшке хоть чая с вареньем и баранками собрали попить.

Человек пришел к умирающей. Умирающая взяла и выжила – что само по себе неплохо, но для батюшки означает: и заупокойной службы не будет, и пожертвования на храм от убитого горем вдовца тоже. Один только конфуз и потраченное время.

Минимум, что я могла сделать, это чай.

Mea culpa, батюшка. Но я предпочитаю еще пожить.

Глава 6

Я успела замотать одну шаль на голове тюрбаном. Марфа торопливо облачила меня в пеньюар и накинула мне на плечи вторую шаль, прежде чем дверь отворилась, впуская священника.

Тяжело скрипнула половица.

Входя в комнату, батюшка наклонился, чтобы не приложиться головой о притолоку. Темное облачение смотрелось на нем так же органично, как хирургический костюм на кузнеце. Крупные кисти рук, привычные, кажется, не кадилом махать, а подковы гнуть. Седые пряди в волосах и бороде; взгляд – цепкий, сканирующий. Засунуть в кольчугу, дать в руки меч – и можно Александра Невского с него писать. Или Илью Муромца в расцвете славы.

Природа явно планировала его в витязи. Но что-то пошло не так, и сейчас в руках Павел Кондратьевич, как его величали в миру, нес в руках узелок.

Я привычно съежилась под его проницательным взглядом, но тут же выпрямилась. Это прежняя Анна его побаивалась и не любила. И он ее не одобрял. Однако я не прежняя Анна, и потому бояться мне нечего.

Он прикрыл за собой дверь и замер.

Я его понимала. Шел напутствовать уходящую душу, а вместо душной полутьмы, запаха лекарств и крови в лотке после кровопускания – прохлада из распахнутой форточки, раскрытые шторы, предзакатные лучи солнца заливают комнату. Вместо постной мины потенциального вдовца и дамы в агонии – дама в тюрбане, столь модном в этом году на балах. Кутается в шаль, за которую можно купить пару деревенек, и разглядывает батюшку с неподдельным интересом, как будто первый раз видит. И финальным штрихом – густой аромат наваристого куриного бульона.

Где-то за стеной негромко стукнула дверь. За окном меланхолично каркнула ворона. Отец Павел молчал. Я молчала.

Кстати, а какой сегодня день недели? Не пост ли случайно? Вспомнить не получилось: те дни, когда Анна лежала без сознания, слились в бесконечный кошмар.

Ну и ладно. Бульон я в любом случае уже съела. Оскоромилась.

Лишь бы не в переносном смысле.

Я первая нарушила молчание. Сложила руки ладонями вверх.

– Благословите, батюшка.

Он моргнул. Шагнул ближе, разом заполнив собой всю комнату. Перекрестил меня.

– Бог благословит, чадо.

Выдержка у него оказалась что надо. Ни лишнего любопытства в голосе, ни удивления, разве что в глазах вопрос – но на взгляды отвечать не обязательно.

– Как вы себя чувствуете, Анна Викторовна?

– Вашими молитвами, намного лучше.

– Слава Богу. – Он перекрестился.

– Сядьте, пожалуйста, – указала я ему на кресло. – И простите, что вам пришлось проделать этот путь, возможно, напрасно.

– Напрасно или нет, одному Господу ведомо, – степенно ответил он, опускаясь в кресло. – Квартал же пешком – не такое уж испытание для здорового человека.

Теперь я моргнула, гадая, не померещилась ли мне усмешка в его голосе.

Померещилась. Определенно. Потому что смотрел он на меня серьезно и строго: вот-вот проповедь читать начнет.

– Таинство ведь требует подготовки и поста. А я только что поела.

– Не соборование.

Вот теперь в его голосе промелькнуло легкое удивление, а я мысленно застонала. Ну я и ляпнула! Барыня, с детства воспитывающаяся в православии, знала бы это даже не как «отче наш» – впитала бы с молоком кормилицы. И я бы знала, если бы потрудилась покопаться в ее памяти вместо того, чтобы любопытствовать.

– Господь милостив, когда речь идет о спасении души, – добавил он уже отечески-увещевательным тоном, которым обычно разговаривал с Анной и который она ненавидела. Помолчав, добавил: – Возможно, я все же не зря пришел?

Намек был чересчур прозрачен. Я задумалась. Соборование. Таинство для умирающих. К которым я себя относить отказывалась.

И все же я умерла. В каком-то смысле – умерла. Не удивлюсь, если мой хладный труп давно распотрошили в судебном морге. Та Анна, прежняя, тоже… ушла. Куда – не знаю. А я заняла ее место. Может, душе той Анны соборование поможет. Хуже точно не будет.

– Соглашусь, – медленно произнесла я, – вы действительно пришли не зря. Таинство следует провести. Но после того, как принесут чай. Чтобы нас не прервали.

Отец Павел кивнул.

– Пожалуй, так и поступим. Я не слишком люблю горячий чай. Как раз и остынет.

Мы помолчали.

– Рад видеть, что вам лучше, Анна Викторовна, – сказал он.

– А я-то как рада, – хмыкнула я. – Поверьте, родильная горячка – не то удовольствие, которое хочется повторить.

– Господь испытывает тех, кого любит.

Я не удержалась:

– Значит, меня он любит очень сильно. Знать бы, за что.

Он ответил не сразу, однако в возникшей паузе я не почувствовала осуждения. Словно батюшка действительно обдумывал ответ на мой вопрос.

– Господь любит всех своих чад, – ответил он наконец. – А за что… Многие ищут ответ на этот вопрос всю жизнь и находят, возможно, лишь на том свете. Но это неважно. Главное, что ищут. Не уподобляясь тем детям, которые проверяют на своих родителях пределы дозволенного.

Еще один тонкий намек. Наверное, действительно не слишком хорошая идея в присутствии священника вопрошать, за что меня так любит господь, и намекать на перебор с испытаниями.

На самом деле нечего бога гневить, во всех смыслах. Могла бы сейчас в морге лежать, а не на мягких перинах.

– Прошу прощения, батюшка. Грешна, – смиренно признала я. – Пожалуй, пора взрослеть. Чтобы не уподобляться.

Может, он и хотел что-то ответить, но в дверь вошла Матрена с подносом. Чайник и чашка с блюдцем, сахарница. Хрустальные розетки с брусничным и крыжовенным вареньем. Мисочки с сушками и пряниками. Из носика чайника тянулся парок – пахнуло мятной свежестью.

– Поставь пока на подоконник, – велел батюшка. – Стол мне понадобится.

Матрена послушалась без звука. Только едва слышно звякнула посуда, когда она опустила поднос на подоконник.

Надеюсь, вода, которой заваривали чай, успела как следует вскипеть. Может, хоть для гостя Федора все сделала как надо, а не как ей заблагорассудится.

Пока я об этом размышляла, сиделка метнулась куда-то в угол, расстелила на столе белоснежную скатерть, положила Евангелие и по-прежнему без единого звука испарилась.

Священник поднялся.

– Не передумали, Анна Викторовна? Некоторые мои прихожане считают, что соборовать, если больному стало лучше, плохая примета. Непременно Господь приберет.

– С точки зрения медицины, соборование ни больному, ни здоровому навредить не может, – пожала плечами я. – С точки зрения богословия… вы, конечно, разбираетесь в этом лучше меня, однако, полагаю, Господь не руководствуется народными приметами.

Отец Павел посмотрел на меня со спокойным интересом.

– Здраво мыслите.

«В кои-то веки», – почудилось мне.

Он развернул узелок и начал выкладывать на стол нужные принадлежности так же быстро и аккуратно, как хорошая операционная медсестра готовит столик с инструментами. Чиркнул спичкой – резко и неуместно запахло серой, но тут же комнату заполнил теплый и сладкий аромат воска.

– Помолимся, – сказал отец Павел, и голос его сразу стал другим: не разговорным, а церковным, тянущимся.

Я поймала себя на том, что выпрямилась – как школьница на уроке. Закрыла глаза.

Чтение началось. Слова – знакомые и незнакомые одновременно – звучали ровно и монотонно, превращаясь в поток, в котором не надо понимать каждую каплю, чтобы чувствовать смысл целиком. В нужных местах я шептала: «Господи, помилуй».

Стручец с елеем коснулся кожи – холодно и маслянисто. Елей пах оливкой и красным вином. Чело, щеки, уста, ноздри… Именно не мазал, а касался, и тепло от огромной руки священника, держащей стручец, контрастировало с прохладой елея.

Странное дело. Я ведь уже помогла себе всем чем смогла. Но эти легкие прикосновения сейчас словно собирали меня. Привязывали к этому месту, к этому времени, к этому чужому телу. Возвращали смысл всему.

Никогда не считала себя особо верующей, но…

Кажется, именно это и нужно было мне сейчас. Слова, которые были древними задолго до меня и проживут еще долго после меня. Действия, которые повторялись бессчетное количество раз.

Которые повторялись и сейчас. Чтение, молитва, холодный елей. Круг за кругом.

И каждый круг будто отпускал что-то. Не знаю что – вину, страх, саму смерть. Но с каждым кругом становилось легче дышать. Легче жить дальше. В новом мире, с новым телом, новой судьбой.

Я открыла глаза, как раз чтобы увидеть, как священник перекрестил меня.

– Господь да помилует и укрепит вас, – сказал он.

– Спасибо, батюшка.

– Господа благодарите, не меня.

Он начал собирать обратно узелок – так же привычно и четко, как раскладывал. Только свечи остались гореть на столе, разгоняя сгущающиеся сумерки.

Пока он собирал свои вещи, желудок мой – абсолютно неверующий и совершенно неблагочестивый – напомнил о своем существовании.

Громко.

Я деликатно кашлянула.

Отец Павел невозмутимо завязал узелок.

– Чай, пожалуй, достаточно остыл, – заметил он.

Я кликнула Марфу, чтобы та переставила чай на стол. И подала мне еще бульона, если остался.

– Батюшка, простите, я не помню, какой сегодня день недели. Если вы пост сегодня не держите, может – бульону? С сухариками. И то и другое дивно хорошо.

– Среда сегодня, – ответил он. Просто, без упрека.

– О. Прошу прощения.

– Не стоит. В вашем состоянии немудрено потерять счет дням. На всякий случай напоминаю, что пост – по силам, а вам сейчас силы беречь надо. Больным, детям и путешествующим дается послабление.

– Что ж, значит, курица у меня сегодня условно постная, – хмыкнула я. – Но не будет ли это… невежливо? Я ем скоромное, вы смотрите. Или постная курица не считается соблазном для священника?

– Соблазн не в ложке, а в сердце. – Он отпил из кружки. – Ешьте спокойно и не смущайте себя.

И кто я такая, чтобы спорить с батюшкой, спрашивается? Я с удовольствием захрустела сухарем. Отец Павел не торопясь брал ложечкой варенье. К сушкам он не прикоснулся. А я, хоть и предполагала, что священнику вряд ли в постный день подадут к чаю скоромное, не могла быть точно в этом уверенной. Так что настаивать, чтобы он попробовал, не стала.

– Я тебе сейчас башку сверну! – донеслось из-за окна. – Стой, кому говорят!

Из последующего нецензурного монолога стало ясно, что собака стащила у кого-то кусок хлеба. Отец Павел и бровью не повел, продолжая пить чай. Пришлось и мне сделать вид, что не слышу, хотя так и подмывало выглянуть в форточку и высказать матершиннику все что я думаю о его лексиконе.

Обычно я спокойно переношу паузы в разговоре. Но сейчас тишина стала слишком… испытующей.

– Скажите, Анна Викторовна, а вы сами себя узнаете? После всего, – вдруг спросил он, и под неожиданно внимательным взглядом я поперхнулась сухарем.