Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 19

Я перевернула страницу. Вынула засушенную веточку лаванды. Экономка перекладывала ими учетные книги, чтобы не пахли бумажной пылью, а заодно – чтобы насекомые не заводились. Анна для этого держала в шкатулке с бумагой для писем саше с вербеной.

По-хорошему, надо бы начинать со снятия остатков, а уж потом сверять их с записями. Но инвентаризация – дело утомительное. Сама я ворочать мешки, раскрывать сундуки и перекладывать вещи долго не выдержу. Приказать кому-нибудь – так весь дом лежит. Поэтому пока придется разгребать бумаги.

Надушенные или нет, книги были хороши. Столбцы чисел выстроены как солдаты на параде. Учтено все. Куплено свечей восковых – для гостиных и кабинета Андрея – столько-то. Израсходовано. Остаток. Свечей стеариновых – для остальной хозяйской половины и барской кухни – столько-то. Свечей сальных для черных и хозяйственных помещений – столько-то. Масло лампадное: без божьего благословения никак. Все пудами. Дрова – кубическими саженями.

От чисел захватывало дух: да только на свечи и отопление в месяц в этом доме уходило удвоенное жалование Тихона! Или пара коров.

Пожалуй, больше никогда не буду жаловаться на счета за квартиру. Я хмыкнула. В самом деле, вряд ли мне еще когда-нибудь придется оплачивать коммунальные услуги. Так что и жаловаться не на что.

Я потерла виски и вернулась к записям.

Масло коровье свежее столовое – господам. Масло коровье для прислуги – в два раза дешевле. Надо будет завтра посмотреть и понюхать, что там. Ломать с разгона социальные нормы я не собиралась, но и кормить людей недоброкачественной едой тоже не позволю. Масло постное. Подсолнечное – господам, конопляное – слугам. Чай… Я моргнула, увидев цену. Потерла глаза. Нет, не показалось. Фунт чая в двадцать раз дороже фунта говядины. Кофе дешевле чая примерно на четверть.

Отличный способ разорить мужа – начать хлестать кофе литрами, как я привыкла во время дежурств. Достанет окончательно – возьму на вооружение.

Я перелистывала страницу за страницей. Разборчивый почерк без помарок. Суммы сходились – копейка в копейку.

И именно это мне не нравилось.

Люди – живые люди – ошибаются. Даже когда баланс подбивает программа, не всегда он сходится сразу, любой бухгалтер подтвердит. Здесь писали от руки. Считали на счетах. И не в метрической системе. Пуды, фунты, золотники, ведра, штофы, четверти. И – ни одной ошибки? Ни одной записи на полях – «проверить» или «пересчитать»?

Или Серафима Карповна – педант с ОКР и гений бухучета в одном лице, или эта книга предназначена именно для проверки господами. Как история болезни, специально отобранная для эксперта из страховой компании.

Закуплено холстин для хозяйственных нужд…

Число вылетело из памяти прежде, чем я посмотрела на следующую строчку. Я прочитала еще раз – с тем же результатом.

Похоже, на сегодня надо заканчивать. Голова просто перестала работать, и пытаться заставить ее включиться – занятие заведомо провальное. У любого инструмента есть предел прочности, у мозга тем более.

Я решительно захлопнула книгу и взялась за колокольчик.

Поморщилась: уставшим нервам негромкий звон показался сиреной. Стала ждать. Ожидание затягивалось. На всякий случай я отсчитала минуту – и позвонила снова. Только положив колокольчик, сообразила: а ждать-то некого. И горничная, и сиделка в девичьей на карантине. Экономка явно ко мне не помчится, раз успела доложить барину, что ее оскорбили.

Что ж, если гора не идет к Магомету… Я глубоко вздохнула, собираясь с силами, чтобы встать из кресла, дотащиться до кабинета экономки и приволочь ее к себе. Уже оперлась на подлокотники, когда услышала шаги за дверью.

– Звонили, Анна Викторовна?

Серафима Карповна вошла в мою спальню. Подчеркнуто прямая спина, на лице – образцово-доброжелательное выражение.

Она нажаловалась барину на выкрутасы барыни. Барин помчался устраивать выволочку, но почему-то в этот раз дом не сотряс ор очередного семейного скандала. Барин удалился от барыни задумчив, однако коньяка, как в прошлый раз, не потребовал.

Фокус не удался. Но тыкать экономку в это носом не стоит. По крайней мере пока я не разобралась, насколько она честна. Да и смысла особого нет: эта дама умеет держать лицо.

– Да, звонила.

Ее взгляд скользнул по раскрытым тетрадям.

– Вам нужна помощь? Или я могу забрать книги? Вам бы отдохнуть, Анна Викторовна, день тяжелый был, а вы только-только встали после болезни.

– Непременно нужно отдохнуть, – согласилась я. – Помогите мне раздеться.

Я поднялась из кресла и повернулась спиной к экономке. Серафима Карповна расстегивала крючки неторопливо, и было их, кажется, бессчетное множество. Оставшись в одной сорочке, я облегченно вздохнула: словно доспехи сняли. В каком-то смысле так оно и было: весь день я протаскала на себе килограммов пять. Только на одно платье ушло не меньше шести метров плотной, тяжелой шерсти. Плюс шерстяная же нижняя юбка, тоже довольно увесистая. Не так много для здоровой, не так мало для выздоравливающей.

Экономка унесла платья в уборную. Пока она ходила, я скинула сорочку и натянула ночнушку.

– Помочь вам расчесать волосы? – спросила Серафима Карповна.

– Я сама, спасибо.

Хорошо, что волосы весь день были в косе, а коса под чепцом. Должны прочесаться относительно легко.

– Тогда я могу быть свободна?

– Да, конечно, – кивнула я.

Она потянулась к бумагам на столе, и я добавила:

– Учетные книги оставьте. И завтра принесите мне, пожалуйста, книгу закупок к прошлогоднему масленичному балу. Такое мероприятие ведь требует отдельного учета?

Пауза показалась мне чуть более длинной, чем должна бы.

– Разумеется, Анна Викторовна. Конечно, подготовка такого масштабного события требует отдельного учета.

– Вот и славно. Доброй ночи, Серафима Карповна.

Надеюсь, это не прозвучало издевательством.

Утро началось с яркого солнечного света прямо в глаз. Обычно прислуга вечером закрывала шторы, но вчера мне прислуживала экономка. И, похоже, действовала она в режиме итальянской забастовки: выполнять ровно то, что велено. Про шторы я ей не сказала, и она, разумеется, «не вспомнила». Ничего. Под солнышко просыпаться веселее – я позволила себе несколько минут просто полежать– потянуться, щурясь от света, как довольный кот.

Пока не встанешь – так вроде и здорова. Я выбралась из кровати. Именно что «вроде». Хотя лучше, чем вчера. Вот и зеркало подтвердило: несмотря на томно-романтическую бледность, играть зомби без грима меня уже не возьмут. И живот уже, пожалуй, можно не перевязывать.

Я поежилась: дров вечером тоже никто не подкинул, и в спальне было свежо. Интересно, вода в умывальнике выстыла до состояния «бодрит» или уже подойдет для начинающего моржа?

Пока я морально готовилась проснуться окончательно и бесповоротно, по ногам пробежал сквозняк.

– Прощенья прошу, барыня. – Марфа умудрилась поклониться, балансируя здоровенным кувшином, от которого шел пар.

А вот ее характерно зеленый цвет лица сомнений в здоровье, то есть болезни, не оставлял.

– Я вчера велела всей дворне оставаться у себя, – сказала я.

– Так я при вас, милостивица. – Она выразительно оглядела комнату. Раскрытые шторы, подостывшая печь. – Кто ж о вас позаботится, если не я? Матрена еще лежит пластом, бедолага.

Наверное, взгляд, которым я ее одарила, со стороны выглядел так же, как тот, которым она изучала комнату. Быстрый профессиональный осмотр.

– Мутит еще?

– Нет. Только… – Она осеклась.

– Только слабость, – закончила я за нее. В самом деле, негоже прислуге признаваться барыне, что ноги не держат.

– Прощенья прошу, милостивица. Не извольте беспокоиться, свою работу я всю сделаю.

– Сделаешь ты, – вздохнула я. – До ведра так и бегаешь каждые пять минут?

– Что вы, прошло все.

Не врет, скорее всего. Не осмелилась бы она второй раз опозориться перед барыней.

Я поколебалась. С одной стороны, заставлять больного человека работать – неправильно. С другой – опять звать экономку, чтобы она платье подала?

– Значит, так. Жить пока будешь у меня в будуаре, чтобы заразу туда-сюда не таскать. Заходишь ко мне – моешь руки, потом делаешь все, зачем пришла. Полы сегодня можешь не натирать и вообще не прибираться.

– Да что вы, как можно, милостивица?

– За пару дней грязью не зарасту. И если голова закружится или что еще, сразу иди и ложись.

Она посмотрела на меня так, словно ей сообщили, что земля круглая и люди с той стороны каким-то нелепым образом не улетают в небо.

– Как прикажете, барыня.

– Я серьезно. Еще не хватало, чтобы ты свалилась, чего-нибудь разбила или сама убилась. Хорони тебя потом.

Она кивнула, но лицо просветлело. Такой аргумент был понятен.

– А теперь иди мой руки и поможешь мне привести себя в порядок, – велела я, чувствуя себя рабовладелицей.

Хотя в каком-то смысле так оно и было.

Расчесывая мне волосы, Марфа попросила:

– Барыня, воскресенье сегодня, дозвольте к обедне сходить, причаститься.

Голос ее звучал так, будто она заранее знала – откажут. Так оно и было обычно. «Ты мне тут нужна, в другой раз» – а другого раза не наступало.

И, честно говоря, сегодня мне тоже не хотелось ее отпускать. Да, основной путь передачи кишечных вирусов – фекально-оральный. Но примерно у пятой части пациентов вирусы находят и в слюне, и хоть основным путем передачи такой путь не считается, но и исключать его нельзя. Одна лжица на всех прихожан.

Через два дня полгорода блюет и… гм.

Но говорить это вслух – сочтут святотатством. Где это видано – из церкви болезнь принести!

– Я бы и за вас помолилась, – робко добавила Марфа. – Да и за то, что сама сегодня на ногах. Вчера думала – помру, а сегодня прямо воскресла. И не я одна. Не иначе, Господь смилостивился.

– Не похоже, что ты твердо на ногах стоишь, – осторожно заметила я.

– Так я не одна пойду, барыня! И девки наши, и мужики, помогут уж, ежели что!

Час от часу не легче!

– И много вас в церковь сегодня хочет сходить причаститься?

– Почитай, все, кто на ногах. Серафима Карповна сказала, не возражает, но я-то при вас, я у вас должна спросить. Дозвольте, барыня.

– В церковь сегодня никто не пойдет, – отчеканила я. – Я запрещаю.

Марфа молчала.

– Подумай сама. Вчера вы все пластом лежали. Сегодня в церковь по сугробам пойдете. Хорошо, одного поднимут, так второй тут же свалится. Служба воскресная долгая. Не будете же вы все это время друг дружку подпирать.

– А причастие? – спросила она.

– Я напишу отцу Павлу. Пусть пришлет кого-нибудь причастить всех желающих.

Только надо подумать, как осторожно намекнуть, что лжицу все же надо обработать, прежде чем из дома выносить.

– Больных причащают на дому, думаю, он не откажет.

Марфа ойкнула:

– Так это совсем к помирающим – на дому причащать.

– Причастить можно любого, кто до храма дойти не может, не только умирающего. Не веришь мне – спроси батюшку, когда придет.

Она едва заметно выдохнула.

А я, наоборот, вздохнула. Потому что оставалась еще мужская половина, которой я в принципе не могу приказывать. И с этим надо что-то делать.

Я дождалась, пока горничная заколет мне косу гулькой и наденет чепец, и велела:

– Погоди немного.

Перебралась за стол. Первая записка – отцу Павлу. Короткая. «Благодарю за последнее ваше посещение моего дома, прошу помолиться о здравии моем и домочадцев. Осмелюсь просить ваше преподобие прислать кого-нибудь причастить желающих, потому что дворня моя слегла. Все крещеные, смертельной опасности нет, исповедоваться способны. Пожертвование прилагаю».

Но чтобы ее передать, придется писать мужу. Протоиерей кафедрального собора – очень важная шишка. Дворне обратиться непосредственно к нему – все равно что с ноги войти в кабинет к губернатору. Да и наверняка не ходят они в кафедральный собор, где слишком много господ. Предпочитают какую церквушку попроще, благо их в каждом квартале.

«Андрей Кириллович, прислуга после вчерашней болезни еще слаба. Прошу вас передать записку и пожертвование отцу Павлу. Я попросила прислать к нам священника причастить тех, кто не в силах выстоять службу».

И, наконец, Степану. Мои распоряжения для него – пустой звук. Но, как выяснилось, к голосу разума он прислушаться способен. И он грамотен – научился, когда Андрей взял его к себе. Негоже, мол, такому человеку служить и быть неграмотным.

«Степан Прохорович, людям после болезни тяжело будет выстоять службу. Если кто из наших упадет в храме – сами знаете, что скажут: то ли барин прислугу заморил, то ли неладное в доме. Подумайте, стоит ли так рисковать добрым именем Андрея Кирилловича. Записку отцу Павлу с просьбой прислать кого-нибудь причастить домашних я уже написала».

Потребовав у Марфы кошелек, я завернула в бумагу пять серебряных рублей. Объяснила, какая записка кому, и велела передать Степану. Сама она к барину не сунется. Лишь бы не перепутала, что кому.

Марфа не перепутала, потому что через пять минут она вернулась с двумя записками и моими пятью рублями в бумажке.

«Я сам передам пожертвование от нашего дома», – писал Андрей.

Между строк читалось «не позорь меня».

Почерк во второй записке был – курица лапой. Однако я смогла разобрать.

«Анна Викторовна, будьте покойны. Записку Его Превосходительству передам. Людей предупрежу. Степан».

Глава 20

Завтрак мне принес один из кухонных мальчишек.

– Тихон Савельевич велели передать, что Марфу вашу он на кухню не допустил, как было приказано, и ждет, пока вы особо распорядитесь на этот счет, – оттарабанил он явно заученное.

– Передай Тихону Савельевичу мою благодарность и что я непременно распоряжусь, как придет время, – ответила я.

Выудила из кошеля копейку, вручила мальчишке: все же его обязанность на кухне помогать, а не барыне прислуживать. Он просиял и испарился.

А я задумалась. Десять дней до бала. Выделение вируса после болезни может продолжаться до двух недель. Вот будет весело, если после бала у губернатора все высшее общество города сляжет. Впрочем, Андрей в любом случае будет нанимать людей: постоянный штат дома… дворня, поправила я себя, справлялась с обслуживанием господ и неиссякающих гостей: за обедом в доме собиралось человек двадцать. Но на балу будет раз в десять больше.

Значит, мне надо, во-первых, придумать, как приучить собственную дворню регулярно мыть руки, а во-вторых, как-то заставить это делать нанятых людей. Откуда-то же кухонная девка притащила эту заразу.

Я вздохнула, подняла клош, и ароматы мигом вытеснили из головы все мысли о заботах. Еда, которая так пахнет, заслуживала того, чтобы насладиться ею в умиротворенном состоянии духа.

Как Тихон сумел сотворить такое чудо из обычной перловки? Каша, что мне подали, ничем не напоминала ту, к которой я привыкла в больницах – жесткую как дробь. Тихон сварил ее на молоке, сдобрил распаренным маком, и получилась пища богов. Нежнейшая, прямо-таки пуховая. Перловку дополняла пара крутых яиц. Таких я тоже никогда не пробовала. Белок не белый, а густого кремового оттенка, желток – насыщенный, с маслянисто-ореховым привкусом. И чай с травами. Я распознала мяту и душицу, но в заварке явно было что-то еще. Надо будет организовать повару премию. В смысле, чаевые: здесь было нормальным, если хозяева и гости после особо удавшегося обеда посылали на кухню деньги. Тихон имел приличный приработок. И после губернаторского бала Андрей наверняка пришлет ему дополнительное вознаграждение.

Кстати, о бале. Где там экономка с бухгалтерией?

Серафима Карповна постучалась, как раз когда я потянулась к колокольчику. Как будто караулила или мысли читала.

– Доброе утро, Анна Викторовна. Вот книга, которую вы просили.

Она положила на стол рядом со вчерашними тетрадями еще одну. Пухлую, но такую же аккуратную, как остальные. Словно в нее один раз записали информацию и отложили, чтобы больше не возвращаться. Возможно, так оно и было: мало кто перечитывает бухгалтерские документы при свечах долгими зимними вечерами.

Я отставила в сторону посуду.

– Благодарю вас, Серафима Карповна. Я позову, когда понадобится ваша помощь.

Она удалилась с поклоном. Я раскрыла тетрадь. Пробежала взглядом первую страницу. Зажмурилась, потерла глаза.

Нет. Мне не мерещится.

Бокалов для шампанского четыреста штук. Рюмок винных розового стекла шестьсот штук. Бокалов для прохладительных напитков – шестьсот штук. Рюмок водочных…

Куда столько? Солдатский полк поить из рюмок розового стекла?

Масленичный бал, конечно, мероприятие серьезное. Можно сказать, губернского значения. На него приглашают всех дворян губернии – многие приезжают из своих поместий к городским родственникам ради такого дела. Всех крупных чиновников. Мало того – купцов первой гильдии с женами и детьми, а Светлоярск – город купеческий. Больше двух сотен человек. Но две сотни, а не шесть!

Впрочем…

Буфетные столики у дверей бального зала. На них питье: компоты и морсы, как я бы сказала сейчас. Блюда с конфетами и пирожные. Кавалеры подают даме питье на ее вкус и конфету, официанты подхватывают опустевшие бокалы и тарелочки, собрав на поднос, поспешно уносят. У другой двери – столовый буфет, там закуски и легкие вина. В комнатах отдыха для дам и кавалеров, где можно поправить туалет, сменить порванную или испачканную перчатку или просто прилечь на кушетку на пару минут, – столик с напитками. И это не говоря об ужине, именно он, а не танцы, должен стать кульминацией бала.

Прежняя Анна не задумывалась, откуда что берется. Я смотрела на строчки, а перед внутренним взором выстраивались эвересты бокалов и рюмок, колонны тарелок.

«Разбито бокалов», – прочитала я, и в сознании возникла отдельная гора – из осколков стекла и фарфора.

К слову, где хранятся эти горы посуды? Память предшественницы ничего не могла мне подсказать. Анна просто не желала интересоваться такими вещами.

Не желала – или боялась интересоваться? Она выросла в Санкт-Петербурге, где ее семья снимала квартиру в четыре комнаты. Скромно, почти бедно. Лето проводила в деревне, где властвовала экономка. Чтобы пристроить дочь замуж, семья влезла в долги: бальные платья дороги, а где, как не на балу, девица может показать себя?

И после замужества получить в управление домище с толпой дворни и необходимость организовывать время от времени огромные приемы… Прошлый масленичный бал был первым после вступления губернатора в должность, и, когда Андрей дал понять, что хозяйке дома следовало бы им заняться, с ней случилась истерика.

Пожалуй, я ее понимала. У меня самой сейчас, когда стали вырисовываться настоящие масштабы проблемы, начали приподниматься волосы на затылке. Конечно, когда ты заведуешь кафедрой, все время приходится решать какие-то бытовые вещи. Но крупные мероприятия… Максимум организации – студенческие конференции в масштабах кафедры и корпоратив с поиском приличного кейтеринга.

Однако взялся за гуж – не говори, что своя рубашка ближе к телу. Как ни велик соблазн прикинуться умирающим лебедем и пусть снова все разгребают экономка с камердинером и поваром, поступить так значит самой поставить себя на положение комнатной собачки. Которая, конечно, милая, и ее, возможно, даже любят и о ней заботятся, по-настоящему заботятся. Вот только прав у нее нет никаких. Разве что попытаться выскулить желаемое. Иной раз получится, а иной и тапком под зад схлопочешь.

Человек, собственно, тем и отличается от комнатной собачки, что кроме свободы у него есть и ответственность. Одного без другого не бывает.

И еще – муж. Это в нашем мире можно развестись и забыть друг о друге, если нет общих детей. Здесь об этом даже думать не стоит. Можно разъехаться – и многие так и делают. Но, опять же, не мой вариант. Губернатору такое свет не простит. Можно уйти в монастырь. Однако карьера игуменьи меня точно не прельщает. Варианты в традициях синьоры Тофаны не рассматриваем. Это крайняя мера, когда собственная жизнь на кону. Пока до этого не дошло.

Значит, хочешь не хочешь, а придется как-то вместе работать.

Я перелистнула страницу. Есть ли смысл пересчитывать посуду сейчас? Пожалуй, есть. Чтобы пересчитать ее повторно после бала и не гадать, сколько гости и нерадивая прислуга разбили на самом деле, а сколько лишь виртуально – чтобы потом так же виртуально закупить новую, а деньги оптимизировать.

Как и пуды свечей – лучших, восковых, которые будут гореть ровно, без копоти, и не капать на гостей. Килограммы, пардон, десятки фунтов чая, кофе и шоколада. Купеческий город, здесь можно добыть любую диковинку. Даже цветы на Масленицу для украшения зала, а то что это за бал без цветов. Предводитель дворянства, может, и завел оранжерею для души, но зимой очень неплохо на ней зарабатывал. В этом году цветов еще не покупали, хотя, возможно, какую-то предоплату нужно внести. Надо было мне потребовать не только прошлогоднюю, но и свежую книгу.

Или в этом году экономка не торопилась с закупками, не зная, выживет губернаторша или помрет? Нет, вряд ли. Продукты все равно понадобятся. Не для бала, так для поминок, которые, к слову, не факт, что не перейдут в танцы. Люди такие странные – терпеть не могут, когда кто-то смотрит на них свысока.

Я потянулась к колокольчику – вызвать экономку и потребовать отчет о закупках текущего года. Остановилась. Нет, пожалуй, схожу сама. А до того, как внезапно предстать перед экономкой, загляну на черную кухню. Тихон слов на ветер не бросает и чистоту вчера наверняка проверил, но и мне нужно за своими словами следить. А значит, прийти и проверить самой. Заодно посмотрю, что там за масло дворне в кашу кладут.

На черной половине было тихо, только через закрытые двери доносились приглушенные голоса. Посторонних запахов тоже не было. Интересно, что подействовало сильнее: явление барыни собственной персоной – дело невиданное – или лекция Тихона на тему «чистота – залог здоровья», от которой стены сотрясались? Что-то мне подсказывало – второе.

На Федориной кухне тоже было чисто. И на столе, и под столом, и на полу. Свежий кусок хозяйственного мыла лежал рядом с рукомоем. Бочка накрыта крышкой. Словом, все, как полагается… кроме одного.

Работать на этой кухне сегодня и не начинали.

– А что, Тихон и сегодня готовит для дворни?

– Не могу знать, барыня. – Федора сложила руки на животе. – Тихон только перед господами отчитывается.

– А ты перед кем? – поинтересовалась я, соображая, не набрать ли воздуха побольше и не устроить ли спектакль в стиле Тихона.

– А я перед Серафимой Карповной.

– И что Серафима Карповна? – обманчиво мягко спросила я.

– Серафима Карповна сказать изволили, что ежели барыня велела на кухне не готовить, то не ей хозяйке дома перечить. Как барыня решили, так и будет.

Так, значит. Итальянская забастовка. Ну что ж, я тоже умею играть в такие игры.

– Долго ты вчера кухню мыла? – все так же приторно-сладко спросила я.

– До самой ночи, барыня.

«А нечего было загаживать», – подумала я, но вслух сказала:

– Хорошо вымыла. Молодец.

Она изумленно моргнула. Я продолжала:

– Тяжело, наверное, было. В твоем-то возрасте. Спина, поди, до сих пор ноет.

Она молчала: чуяла подвох, и правильно чуяла.

– Двадцать лет ты в этой семье готовишь, еще при покойной Елене Сергеевне как черную кухню под свою руку взяла, так на себе и тащишь.

– Правда ваша, барыня. Елена Сергеевна, царствие ей небесное, всегда мне доверяла. Ни разу я ее на кухне не видела.

Ну а меня увидишь.

– Двадцать лет у печи да чугунков – не шутка. Спина, руки, ноги к вечеру гудят. Может, мне поговорить с Андреем Кирилловичем? Столько лет верной службы – грех не отблагодарить. Матушка его тебе вольную дала в завещании, а сын, может, даст денег на обзаведение и живи себе спокойно. Заслужила.

Лицо Федоры вытянулось, а я поняла, что попала в цель. Если бы она хотела уйти на вольные хлеба, сделала бы это, получив свободу. Она осталась. И неважно – потому ли, что прикипела к семье и дому, или потому, что всю жизнь делала то, что прикажут, и никогда не знала, как это – решать самой за себя. «Небольшие деньги на обзаведение» помогли бы кому-то, кто готов зубами выгрызать лучшее будущее сперва себе, а потом детям. В случае Федоры – это снятый угол за занавеской и работа до конца жизни неизвестно на каких хозяев.

– Я еще в силах вам послужить, милостивица. – Федора поклонилась. – Дозвольте в вашем доме остаться.

Мы обе понимали: если бы я пришла к Андрею и устроила скандал с требованием уволить кухарку, услышала бы, что она при нем много лет и его все устраивает. Но если я скажу, что старая верная кухарка заслужила денежное вознаграждение и покой, он решит вопрос в пять минут. А ее просьба остаться в доме будет воспринята как черная неблагодарность.

– Печь растапливай, – велела я. – Возьми пару кур, ставь бульон. Лапши замеси на яйцах, раскатай и нарежь. Умеешь? – уточнила я, видя, как округляются глаза кухарки.

– Умею, барыня.

– Чтобы к тому времени, как желающих исповедуют, у всех был суп с лапшой. Больным он в самый раз. И мясо с курицы не забудь в тот суп обобрать. Еще кашу поставь для тех, кто уже выздоравливает и что поплотнее хочет. Все поняла?

– Да, милостивица.

– Вот и начинай.

Федора бросилась топить печь. Ладно, масло посмотрю в другой раз, сейчас важнее быстрее приготовить.

Я уже шагнула к выходу, когда вспомнила кое-что еще. Заглянула под стол. Под лавки.

– Желтки с бурой не развела?

Кухарка поклонилась.

– Простите, милостивица. Серафима Карповна сказала, что ей распоряжения купить буру не выдавали, а мне не на что.

– Моя оплошность, – признала я.

Федора ошалело вытаращилась, а я продолжала:

– Тебе сказала, а экономке нет. Сейчас я с ней поговорю, а ты работай. И не забудь вечером кухню вымыть.

– Как прикажете, милостивица, – в который раз поклонилась она, но сейчас в голосе слышалось реальное опасение.

Кажется, дошло. Осталось донести кое-что до экономки. Чем я сейчас и займусь.