Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 29

Повар поклонился, когда я появилась в дверях.

– Я присяду, с вашего позволения, – сообщила я.

Сил едва хватило, чтобы не плюхнуться, а относительно изящно опуститься на лавку. Поняв, что я надолго, Тихон глянул на одного из мальчишек, и тот тут же занял его место у плиты.

– Слушаю вас, Анна Викторовна, – еще раз поклонился Тихон.

– Я пришла обсудить меню и вина к балу, – сказала я. – Найдете время или мне зайти позже?

– С чего желаете начать?

– Наверное, с вин. Расскажете, что собираетесь подавать и с чем?

Тихон ответил не сразу. Судя по его лицу, моя просьба выглядела примерно так же, как если бы меня попросили «коротенько, в пару слов» рассказать о принципах ведения осложненных беременностей. В смысле – всех возможных осложнений беременности.

– Позвольте по порядку, Анна Викторовна. К кондитерскому буфету подают одни вина, к буфету с закусками – другие, к обеду третьи. И вы изволите выслушать только про вина или про водки тоже?

Если он надеется, что я уйду, не пожелав вникать, – зря. Правда, задачка, похоже, посложнее, чем мне показалось изначально.

– Вина и водки? Все во множественном числе? Мы точно не собираемся споить весь уезд за один вечер?

– Что вы! – возмутился Тихон. – Это же не купеческое застолье, где полуштофами меряют! По рюмочке, водочной или винной, и то не каждую перемену каждый гость притронется.

– Но все же в пересчете на двести персон получается немало.

Тихон развел руками – мол, куда деваться.

– Ладно. – Я вздохнула, поняв, что с Тихоном придется обсуждать не меньше нюансов, чем со Степаном. – Давайте начнем в том порядке, в каком гости будут двигаться по дому. С кондитерского буфета.

– К кондитерскому буфету, Анна Викторовна, полагаются вина десертные. Мускат – он, как поэты говорят, по вкусу дамам восхищенным. Малага, токайское. Ликеры – мараскин, кирассо. Шампанское, само собой, дамы его с пирожными любят.

– Все – французское, правильно я понимаю?

– Как в хороших домах и полагается.

А еще в хороших домах полагается тратить деньги без счета, чтобы в конце концов наследникам остались только долги, полной суммы которых не знал и сам почивший.

– Скажите, Тихон, крымский мускат намного хуже французского?

Пауза снова оказалась чуть дольше, чем должна бы.

– Между нами говоря, Анна Викторовна, мускат и лакрима кристи из экономий князя Воронцова ничуть не уступают французским, в этом все знающие люди сходятся. Но где знающие люди, а где публика.

– А разница в цене? – продолжала уточнять я.

– Ежели хорошие брать и тот и другой, то крымский в десять раз дешевле. – Он покачал головой. – Анна Викторовна, вы даже об этом не думайте. Подадим крымский мускат на губернаторском балу, разговоров не оберешься.

– Разговоров о чем? О том, что губернаторша, следуя заветам государя нашего, отдает предпочтение отечественному? В Петербурге дамы при дворе по высочайшему указу вот уже лет пятнадцать носят сарафаны и кокошники.

Сарафан, конечно, «офранцуженный», а кокошник – стилизованный, но не будем вдаваться в детали.

– Неужели кто-то скажет, что государыня одевается так от бедности?

Тихон моргнул. Потом еще раз. А потом медленно расплылся в улыбке.

– До гостей вы это сами донесете, Анна Викторовна?

Я тоже улыбнулась.

– Начнете вы. Когда станете заказывать купцам вино, заметите, как бы между делом, дескать, государь желает, чтобы его подданные отдавали предпочтение отечественному. Вот губернатор и отдает.

Тихон хмыкнул.

– Скажу, как не сказать. Только мускат в графины не перельешь, это убьет аромат. Придется так в бутылках и выставлять. Все увидят, что не французский.

– Пусть видят. И крымский мускат, и цимлянское игристое, лозу для которого казаки Платова из самой Шампани привезли.

Православие, самодержавие, народность. Первое и второе не моего ума дело, а народность вполне может включать в себя цимлянское по рублю с полтиной вместо шампанского за четыре.

– Губернатор как верный государев слуга не может идти против высочайших распоряжений. Сказано «отечественное», значит, отечественное, – важно кивнул Тихон.

Определенно, мы друг друга поняли.

– А чтобы никто не подумал лишнего, поставим и французское шампанское. Но готова поспорить, многие гости – не дураки, сообразят, куда ветер дует.

– Обязательно сообразят-с. Еще и сами нахваливать начнут, чтобы перед губернатором выслужиться. Сделаем, Анна Викторовна. Крымский мускат и донское игристое. Дозволите ли ими не только на этот бал, но и про запас закупиться?

– Зачем? – не поняла я.

– Прошлая зима на Дону суровая была. В Цимлянской станице все виноградники вымерзли. Игристого-то пока хватает, оно три года, а то и дольше зреет, но помяните мое слово, через год цены взлетят. Особенно если вы моду на русское введете.

– А крымское?

– А в Крыму в этом году морозы ударили, боюсь, осенью и снимать особо нечего будет.

Я поколебалась.

С одной стороны, звучало разумно. Учитывая, что будет еще и пасхальный бал, и рождественский, и в следующем году. С другой – бюджет у меня ограничен.

– Хорошая мысль. Но давайте разбираться с проблемами по мере их поступления. Сперва посчитаем, сколько мы сэкономим, заменив французское на отечественное. Потом я поговорю с Андреем Кирилловичем. Если он согласится пустить часть на закупку впрок – закупим. Без его ведома я денег на это тратить не стану.

А были бы у меня собственные – затарилась бы. Потом тем же купцам бы обратно и продала. Разумеется, втихомолку, ибо не подобает дворянке заниматься стяжательством, ее мысли должны занимать дом, супруг, дети, отечество и Господь.

– За большую партию можно с купца и скидку стрясти, так что и нынешний бал экономнее выйдет, – настаивал Тихон.

Я снова поколебалась. Как бы поаккуратней понять – а много ли сам он поимеет с этой экономии?

Любой управляющий, повар или экономка в приличном доме имеет свой процент от поставщиков. Это негласное правило, своеобразный налог на лояльность, который купцы платят за право поставлять товар губернатору. Пытаться искоренить это – все равно что бороться с гравитацией.

Тихон сейчас предлагал оптовую закупку. Крупную партию. Это сулило ему весьма солидный куш от виноторговца. Лишить его этого куша – навсегда отбить желание мне помогать. Но одно дело – процент с честной цены, и совсем другое – когда цену задирают в полтора раза, деля разницу пополам.

Спрашивать напрямую бессмысленно – соврет и обидится. Значит, поступим иначе.

– Прекрасно. – Я медленно кивнула, глядя ему в глаза. – Составьте смету, Тихон Савельевич. С указанием точных сортов, объемов и цены за каждую бутылку, которую вам выставит купец с учетом оптовой скидки. – Я сделала микроскопическую паузу. – Эту смету я лично положу на стол Андрею Кирилловичу.

Андрей Кириллович, который просил не беспокоить его по мелочам, будет в восторге. Степан, который собирался сам порешать это с Тихоном, тоже. Но что поделать, тяжела шапка Мономаха.

– Вы же понимаете, губернатор прекрасно осведомлен о текущих ценах на донские и крымские вина. Ему докладывают о состоянии рынков в губернии еженедельно. Если Андрей Кириллович сочтет цену закупки справедливой и выгодной для нашего дома – он согласует ее не задумываясь. И мы закупимся на год вперед, а то и больше, если он сочтет это разумным.

Тихон не отвел взгляда. Лицо его оставалось непроницаемым, только чуть напряглись мышцы на челюсти. Он все понял.

– Разумеется, Анна Викторовна. – В голосе повара появился легкий оттенок уважения, которого не было еще пять минут назад. – Я выбью из Давыдова лучшую цену. Барин останется доволен. – Он помолчал. – Вернемся к списку?

Я кивнула.

– К кондитерскому буфету кроме вин я наливок своих поставлю. Яблочная как раз поспела. Рябиновую, абрикосовую. Хороши в этом году удались. Изволите перейти ко второму буфету?

– Продолжайте.

– Там проще. Водки я и так поставлю свои, покупных не держим. Анисовую, полынную, померанцевую, вишневую – гости довольны будут. Что касаемо вин… – Он начал загибать пальцы. – Лафит оставим французский в бутылке, его все знают. Шампанское и донское, так же как у кондитерского буфета. Вместо медока я бы подал красное судакское в графине, вместо сотерна – белое южнобережное. Портвейн и вовсе никто в графине не отличит.

– Мадера? – поинтересовалась я, воспользовавшись памятью Анны.

– Мадеру крымскую поставить не могу. Совсем не то. Либо берем португальскую, либо убираем. Честно говоря, Анна Викторовна, без мадеры буфет не обеднеет. Кто захочет крепленого – вон портвейн.

– Хорошо. Обойдемся без мадеры. Что там у нас дальше – обеденный стол?

– Вот тут, Анна Викторовна, посложнее будет. – Тихон выпрямился, как человек, приступающий к серьезной части доклада. – К каждой перемене блюд – свое вино. После супов – херес или портвейн. К холодной рыбе – белое. К судаку – красное. К десерту – мускат, это мы уже решили. Шампанское и цимлянское – по всему обеду, в вазах со льдом.

– И что из этого можно заменить? – спросила я.

– Да почти все, кроме шампанского. Херес в графине – крымский сойдет. Белое к рыбе – южнобережное. Красное к судаку – судакское же, – он усмехнулся, – даже складно выходит.

Я тоже улыбнулась, давая понять, что оценила шутку.

– Вы просто золото, Тихон Савельевич. С винами, судя по всему, разобрались. Поговорим о блюдах?

– Масленая неделя, Анна Викторовна, выбор небольшой, – будто извиняясь, сказал Тихон. – Два супа – уха из разной рыбы с кореньями и похлебка картофельная. Два холодного: кулебяка с сигом, винегрет из рыбы…

Который на самом деле – заливное.

– … котлеты пожарские, паштет из яиц по-французски, плацинды по-молдавски, судак жареный, репа печеная. На десерт – пудинг по-римски с фруктами и желе из лимонов. Ну и блины, разумеется. Три вида: рисовые с кашей, пшеничные с икрой, прозрачные с вареньем.

– Подождите. – Я подняла руку. – Котлеты пожарские? На масленичной неделе?

Тихон посмотрел на меня с терпеливой снисходительностью мастера, которому задали глупый вопрос.

– Из щуки, Анна Викторовна. Мелко рубленные, начинка из шампиньонов.

Так бы и говорил – зразы из рыбы с шампиньонами. Впрочем, с мастером лучше не спорить.

– Икра соленая: осенняя, хорошая, – продолжал он. – И, если вы не возражаете, я бы еще и щучью подал, свежую. Нерест пошел, рыбаки несут.

– Подавайте, – согласилась я.

Выглядело все не сверхъестественно дорогим. Плацинды по-молдавски– тонкие пресные лепешки с творогом. Про репу и говорить нечего. Пудинг по-римски с фруктами – это бисквит, пропитанный ликером и переслоенный вываренными в сиропе фруктами. Разумеется, заготовленными осенью. Икра местная, волжская.

Только одно блюдо меня смущало.

– Желе из лимонов. Почем сейчас лимоны?

– Семь с полтиной за десяток.

– На две сотни гостей? Тихон, воля ваша, но я бы поискала вариант попроще. Скажем, черносмородиновое, на основе варенья. Тоже будет с кислинкой, если это принципиально. А лимоны лучше в лимонад.

– Согласен, Анна Викторовна, – кивнул он.

– Еще я хотела поговорить с вами о закусках для буфета. – Я изложила ему свою идею о маленьких порциях на один укус. – Понимаю, что вам так больше возни.

– Возни, конечно, не без того. – Тихон задумался. – Вольванты сделаю, само собой. С рыбой, с грибами в сливках, с яйцом и луком.

Слоеные пирожки с разными начинками. То, что надо.

– Расстегайчики с вязигой – тоже на один укус. Тарталетки с икрой. Блинчики тонкие, свернутые с начинкой – со стерлядью, с грибами, нарезать наискось, чтобы видно было, что внутри, и шпажкой закрепить. Стерлядь заливную нарезать ломтиками на крутонах.

Я подпрыгнула было от стерляди, потом вспомнила. Волга. Из которой еще не выловили и не вытравили ни стерлядь, ни осетра.

Он помолчал, прикидывая.

– Сыры подать кусочками, масло фигурное. Если прикажете – могу корзиночки из теста с салатом рыбным.

– А управитесь, Тихон Савельевич? – осторожно спросила я.

– Как всегда, возьму девок наших в помощь.

Я мысленно застонала, вспомнив о том, что подпускать наших девок к еде пока нельзя.

– Только из тех, которые в этот раз не болели. – Пришлось и ему объяснить про вирусоносительство.

– Хорошо, раз вы так желаете, – не стал спорить он.

– Тогда жду смету, Тихон Савельевич. – Я с сожалением поднялась.

– К утру представлю, не извольте беспокоиться.

До спальни я кое-как доползла на морально-волевых. Ноги подгибались, голова кружилась, а вместе с ней кружились обрывки разговоров. Сундуки, жетоны, мускат, стерлядь, зеркала, воротнички на свечи.

Если я сейчас лягу, к утру половина вылетит из головы. А вторая половина перепутается.

Я огляделась. Взяла с подоконника альбом в сафьяновом переплете. Предыдущий Аннин альбом, привезенный еще из Петербурга, закончился, новый она приготовила, но не начала. В провинции, в отличие от столицы, свято чтили примету: первый, кто оставит запись в новом альбоме, умрет в этом же году. Петербургские дамы просто оставляли первый лист пустым и не открывали его. Светлоярские отнекивались, ожидая, пока найдется кто-нибудь смелый.

А может, дело было не в примете, а в отношении местных дам к губернаторше.

Я плюхнулась на стул и раскрыла первую страницу. Писать в новом альбоме, может, и плохая примета, а в ежедневнике – в самый раз.

Не успела в себя прийти, а уже ежедневником обзавелась, как большая. Осталось только мотивирующие цитаты на каждой странице сделать и обвести завитушками.

Я обмакнула перо в чернильницу и начала писать. Опорные точки сегодняшних договоренностей, планы на завтра и дальше. Прав был Холмс, когда говорил, что емкость мозгового «чердака» ограничена. Только нужно не выкидывать из памяти то, что кажется лишним, а сразу не складывать в нее то, что можно записать.

Наконец, выплеснув на бумагу все планы, я присыпала ее песком. Откинулась на спинку стула. Почерк выглядел незнакомым. Не мой – испорченный бесконечными историями болезни. Но и не Аннин – бисерный, с завитушками. Что ж, значит, будем привыкать и к почерку.

Я позвонила в колокольчик.

– Раздеваться, – сказала я Марфе и, не дожидаясь, пока она расстегнет платье, начала выдергивать шпильки из волос.

Через десять минут я рухнула в постель и отключилась мгновенно.

Глава 30

Проснулась я затемно, однако не так уж и рано. Судя по звукам, дом уже встал. Выбравшись из постели, я обнаружила на столе стопку бумажных листов.

В самом верху – смета от Тихона с примечанием «расклад примерный, возможна десятина туда-сюда». Надо отдать должное повару, он обсчитал не только вина, но и закупку продуктов.

Под ней – записка от Степана. «Барин изволили одобрить зеркала и новое обхождение с приходящей прислугой».

Отлично, одной заботой меньше.

В самом низу – список гостей и план рассадки за столом. Оба – с подписью Андрея. И еще один план рассадки – дубликат первого, но сделанный почерком Степана. Любопытно, барин приказал копию снять или сам камердинер сообразил, что она понадобится на кухне, потому что официантов за обедом формально будет контролировать Тихон. Не удивлюсь, если камердинер себе и третью копию оставил. Чтобы точно никто ничего не перепутал.

Я черканула ему записку с благодарностью, приложила к ней пятак. Отправила ее с Марфой и, после того, как та привела меня в порядок, достала выписки из бухгалтерии экономки.

Интересно, успею я до того, как губернатор уедет в присутствие? Или сегодня неприемный день и потому он будет работать из дома? Впрочем, торопиться я в любом случае не буду. Уедет в присутствие – отправлю мальчишку-посыльного. Ждать вечера не стоит, времени и так мало осталось.

Я придвинула счеты так, чтобы были под рукой, развернула записи экономки и защелкала костяшками.

В прошлом году только на вина потратили семьсот рублей. За один вечер гости выхлестали жалованье секретаря губернатора за два с половиной года. Если заменить импорт на российские вина, можно уложиться меньше чем в триста рублей, по тем ценам, что предоставил повар. Пожалуй, в предложении Тихона закупиться впрок есть свой резон.

Я добавила к его смете уже потраченное экономкой на свечи, ткани и прочее. Заложила удвоенную – учитывая сжатые сроки – сумму расходов на прислугу и музыкантов. Посчитала мелочи, которые, как всегда, вместе вылетают в копеечку. Добавила еще пятнадцать процентов на непредвиденные расходы, которые обязательно вылезут по закону зловредности.

Смета сходилась. С запасом, который как раз можно было пустить на вина.

Что ж, придется писать служебную записку о целесообразности закупки с обоснованием экономической эффективности и приложением сравнительного анализа цен поставщиков. В трех экземплярах, через канцелярию, с визой финансового отдела.

В смысле, письмо Андрею о предложении Тихона.

Над формулировками долго думать не пришлось – они уже вылетали на автомате, была бы клавиатура под пальцами, а не перо, управилась бы раза в три быстрее. Я отослала записку с Марфой – та передаст Степану, Степан отнесет барину. Внутренняя корреспонденция губернаторского дома, три инстанции на расстоянии в двадцать шагов. Хорошо хоть входящий номер не присваивают – хотя не удивлюсь, если и присваивают. Андрей – педант. По крайней мере таким его считала Анна. Мне-то это даже на руку, я сама – зануда, каких поискать.

Проводив Марфу взглядом, я придвинула к себе ежедневник. Что там у нас дальше? Приглашения на бал, которые рассылают минимум – минимум! – за две недели. Я безбожно опаздываю.

Два последние года все приглашения на балы печатали в типографии Ширяева. Плату за услуги типографии он выставлял такую, словно каждую карточку вручную расписывали сусальным золотом.

Память услужливо подкинула обрывок вчерашней застольной беседы. Елизавета Михайловна Арсеньева вещала про какую-то невиданную машину, которую на днях ждут в типографии… чьей? Ах да, обрусевшего немца Лерхена. «Станок размером с телегу, печатает за пятерых, рабочие крестятся».

Я задумчиво постучала кончиком пера по губам.

Ждут на днях. Значит, станка у Лерхена еще нет, и печатать мой заказ он будет на таком же допотопном ручном прессе, что и Ширяев. Только у Ширяева, который обслуживал губернаторский дом последние два года, матрицы с нашим гербом и вензелями уже вырезаны и лежат на полке. А Лерхену придется резать клише с нуля. Это время, которого у меня нет.

Значит, идем к Ширяеву. Коней на переправе не меняют.

Вот только платить за амортизацию уже готовых клише, как за изготовление новых, я не собиралась.

Я пододвинула к себе чистый лист бумаги.

'Милостивый государь Иван Петрович.

Препровождаю вам тексты пригласительных билетов к предстоящему масленичному балу в доме губернатора. Поскольку клише с нашим гербом и вензелями благополучно хранятся в вашей мастерской еще с рождественских празднеств, я полагаю излишним утруждать вас расчетами за их повторное изготовление.

Уверена, что ваше давнее и плодотворное сотрудничество с нашим домом позволит вам определить справедливую цену за сию работу – полагаю, не менее чем на четверть скромнее прошлогодней.

Сроки в этот раз весьма стеснительны – три дня. Ежели столь поспешное исполнение заказа доставит вашей уважаемой типографии малейшее неудобство, прошу вас не обременять себя ответом. Не получив его до вечера, я буду вынуждена передать списки господину Лерхену, чья новая машина, как говорят в свете, способна творить чудеса скорости и которому, несомненно, будет лестно послужить губернаторскому дому.

С совершенным почтением,

А. Дубровская'.

Я перечитала текст, мстительно улыбнулась и присыпала его песком.

Никаких грубостей, исключительно забота о «неудобствах» почтенного купца. Вот только ни один нормальный коммерсант не отдаст статусный, имиджевый заказ конкуренту с новейшим оборудованием. Он проглотит эту изысканно упакованную пилюлю, будет скрипеть зубами, лично потеть над прессом ночами, но отпечатает все в срок и в лучшем виде. А заодно популярно объяснит нашей экономке, что благодарности от него за этот заказ ей больше не видать.

Я подсушила записку, запечатала и уже потянулась к колокольчику, чтобы позвать Марфу.

Дверь в спальню распахнулась, резко, так что ручка глухо влетела в стену.

Я замерла с колокольчиком в руке.

На пороге стоял Андрей. В расстегнутом домашнем сюртуке. С посеревшим – как бывает перед самым обмороком – лицом. В руках – листы моей записки по винам.

Что в ровных столбиках цифр могло довести губернатора, повидавшего многое, до предобморочного состояния?

Медленно, чересчур аккуратно Андрей закрыл за собой дверь и задвинул задвижку. Несмазанное железо проскрипело оглушительно громко.

По спине пробежал холодок. Мои пальцы разжались, колокольчик с тихим звоном опустился на сукно стола. Муж, запирающий дверь с таким выражением лица, – не к добру. Совсем не к добру.

Андрей шагнул к столу. Положил передо мной мои расчеты. Край листа смялся, будто его скомкали в пальцах. Наверху размашистым, злым почерком было написано: «Утверждаю», а ниже: «Изыскать средства на закупку российских вин впрок на три года».

Кажется, это не обморок. Кажется, Андрей взбешен – не тем «горячим» гневом, от которого взлетает давление у человека и лопаются барабанные перепонки у окружающих. А тем ледяным, жутким гневом, от которого сам человек белеет, и окружающие вспоминают молитвы.

И смотрел он на меня так, будто я была внезапно ожившим препаратом из кунсткамеры, которому немедленно нужно загнать осиновый кол в сердце.

– Блестяще, Анна, – сухо и бесцветно произнес он. – Просто блестяще.

Я вцепилась в колокольчик – единственный более-менее тяжелый предмет, оказавшийся под рукой. Глупо. Но дотянуться до мраморной чернильницы я не успею.

Он оперся костяшками на край стола.

– Я почти убедил себя, что твои рассуждения об анатомии и электролитах – случайность. Инстинкт самосохранения вытащил из твоего мозга те знания, которые ты успела услышать из наших разговоров. – Он невесело хмыкнул. – Точнее, из моих монологов. Животный страх творит чудеса. Но это…

Он кивнул на листы бумаги.

– Это холодный, безупречный расчет. И дело даже не в экономии, а в том, как ты ее прикрыла. Воля государя. Патриотизм. Политическая комбинация, которая не позволит ни одной собаке в губернии упрекнуть меня в скупости.

Он наклонился ближе. Я вжалась в спинку кресла.

– Это уровень мысли опытного, циничного государственного сановника, Анна. А не девятнадцатилетней девчонки.

Я молчала, не зная, что ответить. Сказать правду и расписаться в сумасшествии? Соврать? Что? Сказать, что я тайком читала его газеты в кабинете? Господи, что за чушь лезет в голову, когда над тобой нависает здоровенный и явно взбешенный мужчина!

– Андрей… – начала я.

– Замолчи, – отрезал он, не повышая голоса. – Просто ответь мне на один вопрос. Один.

Я замолчала. Он тоже помолчал.

– Ты хочешь, чтобы я поверил, будто этот изощренный, холодный ум спал два года? Пока я искал в тебе хоть каплю понимания. Пока просил тебя хотя бы заглянуть в хозяйственные книги – ты все это время обладала разумом, способным переиграть весь уездный свет. И ты просто наблюдала за мной из-за маски капризной, пустой идиотки?

Его голос дрогнул, всего на долю секунды, но в этой дрожи было столько сконцентрированной боли, что я сама едва не зажмурилась.

– Зачем, Анна? – прошептал он. – Тебе настолько нравилось смотреть, как я мучаюсь? Или тебе было просто… скучно?

И почему-то впервые после пробуждения здесь мне не захотелось врать.

– А ты когда-нибудь умирал?

Он дернул щекой. Я не дала ему ответить.

– Ты сказал: «Такие, как ты, не меняются». Но ты хоть раз умирал? Не «был близок к смерти» и не «думал, что умираю» – а умирал. По-настоящему. Когда холод ползет по телу и ты знаешь, что не тепло, а жизнь каплей за каплей утекает из тебя, но уже ничего не сделать, даже ресниц не поднять. Когда ты уже не можешь вдохнуть и легкие горят огнем, но разум еще жив, и он четко сознает, что последний вдох уже состоялся и больше не будет ни одного. Что последний удар сердца уже тоже был. А потом не остается ничего. Только слепящий свет, и ты летишь к этому свету и знаешь, что впереди лишь надежда на Его милосердие.

Лицо Андрея застыло.

– Он оказался милосердным. – Я по-прежнему говорила правду и ничего, кроме правды. – Не знаю, за какие заслуги. Он вернул меня сюда.

Я подняла взгляд на мужа.

– Та девочка, на которой ты женился, честно пыталась быть тебе хорошей женой – но не знала как. У нее для этого не было ни сил, ни ума, ни умений… – Я горько усмехнулась. – Все, что она знала о семейной жизни, – наставление матери перед самой свадьбой о том, что у мужчин есть гадкие причуды, которые следует терпеть ради рождения детей.

Он задохнулся. По шее разлилась краска. Отшатнулся к окну, тяжело оперся на подоконник.

– Господи…

Шепот был едва различим, но я услышала. Молодец, Анна. Сообщить мужчине, что два года он ложился с женщиной, которая каждый раз терпела его, стиснув зубы. Да проще сразу с размаха ниже пояса вмазать.

А ведь он не насильник. Наверное, он даже честно старался. Сдерживался, был осторожен с молодой женой, насколько я – я нынешняя – могла об этом судить по ее воспоминаниям. Может быть, ждал, когда она оттает.

Может быть, у него даже и получилось бы. С той, которая любила бы его. Которая таяла бы от поцелуев и доверяла.

А не с той, которая считала его нудным стариком. Не с той, кому маменька объяснила перед свадьбой, что супружеская постель – мерзость, которую следует терпеть. И девочка послушно терпела, не зная, что может быть по-другому.

И он терпел. Женился – кажется, все-таки по любви, раз выбрал бесприданницу, а не барышню, чьи семейные связи упрочили бы его карьеру. Неважно, что полюбил он что-то, чего в этой девочке никогда не было или было так глубоко, что ни ему, ни ей жизни не хватило бы докопаться. Привез в свой дом, окружил всем, что мог дать. Чтобы получить зевоту, когда хотел поговорить о том, что казалось ему действительно важным. Слезы, когда нужна была помощь. И терпение, когда хотел близости.

Я смотрела на его окаменевшую спину и думала, каково возвращаться со службы в дом, где жена – красивая мебель. Знать, что выбрал ее сам и винить некого, кроме себя. Пока смерть не разлучит нас.

Он в самом деле хотел этого ребенка. Их ребенка. Но ребенка не стало.

Два неправильно сросшихся перелома.

Девочке уже не помочь. А мужчине…

Я невесело усмехнулась про себя. Классический сюжет дамского романа: появиться из ниоткуда, отогреть израненную мужскую душу любовью и зажить долго и счастливо. Вот только за этим точно не ко мне. Свои лимиты на душевные спасения и попытки выстроить отношения я исчерпала еще там, в прошлой жизни.

Я давно предпочла работу. Да, она может вынести мозг почище любого мужа, довести до инфаркта, сожрать все силы и время… но по крайней мере работа никогда не разобьет тебе сердце. И уж точно не скажет: «Ты такая умная, что я тебя боюсь».

Однако здесь работы по специальности у меня нет. Зато есть губернатор, с которым мы намертво связаны правилом «пока смерть не разлучит нас».

Что ж, если плата за новую жизнь и молодое тело – необходимость подавать патроны человеку, который тащит на себе целую губернию, значит, будем подавать патроны. В конце концов, быть полезной функцией не так сложно.

– Господь оказался милосердным. Он дал мне силы и разум. Я не обещаю быть хорошей женой, да ты и не поверишь, но штабной офицер из меня может выйти приличный.

Он развернулся.

– У тебя изменился почерк. – Кажется, он обрадовался возможности сменить тему.

– Я не одержимая – спроси отца Павла. Я просто повзрослела. Разом.

«Почему не раньше?» – читалось у него на лице.

Он шагнул к столу. Зачем-то взял смету со своей резолюцией, вернул обратно, прогладил пальцами смятый край. Дошел до двери и, уже отодвинув задвижку, сказал:

– Штабных офицеров не бывает приличных, Анна. Бывают никчемные и незаменимые.

Дверь закрылась.

Через пару минут на самом пределе слуха донеслось:

– Степан, коньяку.

С утра пораньше. Впрочем, я бы тоже не отказалась.