Текст книги "Тяжелый случай (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Глава 35

Завьялов сумел выстроить хаотичную толпу в стройные пары быстро, властно и безошибочно, принимая во внимание чины, значимость и связи. Никто не обижен, никто не забыт, все стоят именно там, где должны стоять согласно невидимой, но железобетонной иерархии Светлоярска. Распорядителю – моя благодарность, и не только на словах, но и в конверте. Корсакову – плюсик в карму, впрочем, этот своего не упустит.

Грянула торжественная музыка, и хотя я ее ждала, все равно чуть не подпрыгнула.

Полонез только называется танцем. На самом деле это не то шествие, не то парад. Демонстрация статуса, нарядов и умения держать спину. Иногда и от корсета бывает польза: осанку он создает великолепную. Да и поясница без него уже разболелась бы.

Мы шли первыми. За нами, соблюдая безупречную дистанцию, двигались вице-губернатор с супругой, сам Корсаков с дамой в лиловом, высшие чиновники губернского правления, залетные гости из Петербурга. Вся эта разряженная, сверкающая бриллиантами и мундирами толпа мерно, в такт музыке, шагала за нами, выстраивая живой орнамент.

«И раз, два, три… Чуть присесть на шаге, два, три…» – машинально отсчитывала я про себя.

Приседая, я опиралась на руку Андрея чуть сильнее, чем полагалось по правилам хорошего тона, но он ничем не показал, что замечает это. Вел надежно, и его ладонь под моей оставалась твердой и абсолютно неподвижной.

– Ты хорошо держишься, – негромко произнес он во время очередного плавного поворота. – Я опасался обморока еще до первого танца.

– Я предпочитаю падать в обморок, когда есть кому подхватить, – хмыкнула я. – И уж точно не на виду у всей губернии.

Он на долю секунды сжал мои пальцы.

– Учту.

Мы дошли до стены, по команде распорядителя линия разделилась на два ручейка вдоль стен с обеих сторон. Разворачиваясь, я оглядела тех, кто двигался следом. Залетный генерал с девицей Екатериной Вересаевой. Рыжие волосы баронессы Лерхен – на удивление близко к началу колонны, Белозерова, наверное, постаралась. Девочка держалась уверенно, я припомнила что это ее первый бал и мысленно пожелала удачи – в этом террариуме она ей понадобится.

– Я не успел сказать до первых гостей. Зал выглядит куда дороже, чем я предполагал, изучая сметы.

Занятно, стоило жене перестать падать в обморок при виде учетных книг – и у губернатора нашлось время для изучения смет. Я улыбнулась.

– Лучший комплимент для управленца – когда результат выглядит дороже, чем обошелся.

Пальцы под моей рукой дрогнули. К счастью, полонез уже заканчивался и обсуждать мои познания в теории управления стало некогда. Стройные ручейки распались на пары, кавалеры повели барышень к родителям, жен к мужьям.

– Куда тебя отвести? – спросил Андрей.

Я огляделась.

На банкетке у колонны расположилась Елизавета Михайловна Арсеньева. Прямо-таки ложу в театре себе забронировала, отсюда виден весь зал и оба буфета, к которым уже устремились молодые люди.

– Туда, – кивнула я в ее сторону.

– К Арсеньевой? – приподнял бровь муж.

– Играть в карты я пока не хочу, но мне нужно отдышаться.

– Ты ее терпеть не можешь, – заметил он, все же двинувшись в ту сторону.

– Толпы народа я тоже терпеть не могу, однако я здесь.

– Мне всегда казалось, что тебе нравятся эти толпы и внимание, которое на тебя обращают.

Я не стала отвечать – говорить банальности вроде «с тех пор я немного умерла и слегка пересмотрела взгляды на жизнь» не хотелось. Только посмотрела мужа, и он опустил глаза. Довел до банкетки, поклонился Арсеньевой и ушел.

А я осталась.

– Вы позволите, Елизавета Михайловна? – улыбнулась я.

Она помедлила, но все же подобрала юбки. Я опустилась на банкетку, скрывая облегченный вздох. Впрочем, рано расслабилась.

– Анна Викторовна, позвольте пригласить вас на вальс?

Белозерский. Парадный мундир, волосы безупречно приглажены, улыбка столь же безупречно вежливая – ну не мужчина, а картинка из «Сына отечества».

Пришлось снова встать, изобразив бессчетный за нынешний вечер реверанс.

– Прошу прощения, Александр Павлович, я намерена пропустить этот танец. Уверена, здесь найдется немало барышень, которые будут очень рады вашему приглашению.

Белозерский с улыбкой поклонился – не думаю, что его смутил отказ – и отчалил к группе барышень с маменьками у другой стены.

Арсеньева проводила его взглядом.

– Не жалеете, что пропустили вальс, Анна Викторовна? Дамы говорят, танцует Белозерский божественно.

Я взмахнула веером, позволяя себе на секунду расслабить мышцы лица.

– Для вальса нужна легкость мыслей и движений, а мои движения, к сожалению, подкосила болезнь.

– Однако легкость в мыслях осталась?

– Необыкновенная, – рассмеялась я, делая вид, будто не заметила подколки.

Арсеньева уставилась на меня с любопытством кошки, к которой на диван лезет незнакомая левретка. Я притворилась, будто полностью поглощена происходящим в зале.

Оркестр заиграл вальс, пары закружились. Как я и предполагала, Белозерский на этот танец без партнерши не остался, выбрал какую-то статную брюнетку. Я мазнула по ней взглядом и переключилась на другую пару. Андрей вел девицу Вересаеву. Кремовое платье, простая прическа – но что-то было в ее манере держаться, какая-то уверенность, несвойственная местным барышням, опускающим взгляд при приближении мужчины.

Впрочем, возможно, я несправедлива к местным барышням, баронесса Лерхен тоже глядела открыто и прямо.

– Хорошо смотрятся, – заметила Арсеньева тем невинным тоном, от которого у нормальной жены на моем месте должны были зашевелиться волосы на затылке. – Катенька прямо расцвела подле вашего супруга.

Смотрелись они действительно хорошо. Андрей вел уверенно – впрочем, он и швабру бы повел уверенно, – но и партнерша порхала легко, не висла на нем.

Я отвела взгляд. Вовсе не из ревности – откуда бы ей взяться. Просто поняла, что любуюсь тем, как он двигается. Можно в кино снимать, в роли Болконского. Правда, тот по тексту был невысокий и худощавый, а этот здоровенный.

Но такой же зануда и моралист, и потому мне следует выкинуть из головы всякие глупости.

– Елизавета Михайловна, кажется, вы упоминали, что эту девицу против ее согласия сватают за купца?

– За Шубина, дочь которого была давеча у вас на обеде?

– Да-да.

– Бедная девочка, некому наставить ее на путь истинный. Я имею в виду Анастасию Федоровну.

Девочку, заполучившую вместе с мужем гору светских условностей, которым ее вовремя никто не научил, конечно, было жаль. Но лезть в чужие отношения я не собиралась.

– А Вересаева?

– Говорят, она отказала, и дворянская опека в лице председателя, – Арсеньева сделала многозначительную паузу, – ее поддержала. Дескать, закон запрещает выдавать девицу против ее воли.

Ну что ж, у одной девушки проблемой меньше, а у меня минус одна моральная дилемма. Я – не мать Тереза, готовая спасать всех, кто подвернется под руку, и стоит почаще вспоминать об этом.

– Хорошо, что все разрешилось. У барышни прелестный профиль и очаровательные манеры. Было бы досадно, если бы такая редкая порода оказалась заперта в стенах купеческого дома. И Анастасию Федоровну действительно жаль. Деньги мужа – не замена его доброму отношению.

Арсеньева чуть наклонила голову.

– Как тонко замечено, Анна Викторовна. Вы говорите об этом с таким… пониманием.

Я улыбнулась поверх веера.

– Разумеется. Мне повезло с мужем, и поэтому я очень сочувствую чужому невезению.

– Этак вы скоро и о сиротах заботиться начнете, перехватив монополию у Софьи Андреевны, – не унималась Елизавета Михайловна.

Белозерова, беседовавшая неподалеку с женой купца Еремеева, повернула голову в нашу сторону.

– Не правда ли, Софья Андреевна? – обратилась к ней Арсеньева. – Это же ваша епархия – им покровительствовать. Вон уже и девицу Лерхен под крылышко взяли.

– Баронесса не сирота, – мягко поправила Белозерова. – У нее есть отец, хоть и больной. А то, что я попросила ее составить мне компанию, лишь дань старой дружбе между нашими семьями.

– Ну разумеется. Я имела в виду лишь то, что вы так много делаете для сиротского приюта. Помнится, Анна Викторовна тоже состоит в попечительском совете?

Прежняя Анна состояла в нем, потому что жене губернатора это полагалось. Примерно с таким же энтузиазмом, как кот – в обществе защиты мышей.

Я кивнула.

– На носу – Великий пост. – Арсеньева взмахнула веером. – Когда еще думать о душе и богоугодных делах.

– Вы, как всегда, правы, Елизавета Михайловна, – согласилась я. – И если мой долг – заглянуть в приют, я исполню его со всей тщательностью. На днях как раз изучала сметы, представленные экономкой, могу проверить и приютские… Цифры всегда выглядят так монотонно, пока не увидишь то, что за ними стоит. Не правда ли, Софья Андреевна?

Белозерова смерила меня внимательным взглядом.

– Если вы действительно этого хотите, Анна Викторовна, я непременно нанесу вам визит. После Прощеного воскресенья, если позволите.

– Я буду рада вас видеть.

Вальс закончился. Андрей подвел Вересаеву к тетке, но едва успел отойти, рядом нарисовался Корсаков, поклонился, приглашая девушку на следующий танец.

В центре зала на миг стало пусто, и я увидела у буфетного стола Григория Ивановича, который о чем-то негромко беседовал с женой казначея.

– О, и Григорий Иванович здесь, – заметила Арсеньева. – Елена Игнатьевна смотрит на него как на святого после того, как он спас ее младшего от горловой жабы. Говорят, три ночи от постели не отходил.

Я посмотрела еще раз. Губернский доктор улыбнулся женщине, сжал ей локоть, успокаивая. Та кивнула и отошла.

Что ж, губернский доктор – не тот человек, которого хозяйка дома может игнорировать.

– Пожалуй, кадриль я тоже пропущу. – Я поднялась с банкетки. – С вашего позволения, дамы.

Заодно проверю, как дела у буфета, да и попить не помешает.

Глава 36

Пока я подходила к буфету, успела заметить, как незнакомый человек подхватил на поднос грязные тарелки, пустой бокал и растворился в темноте столовой. Так ненавязчиво и бесшумно, что ни одна голова в его сторону не повернулась – как, впрочем, и предполагалось. Степан был прав: люди опытные.

Григорий Иванович закончил разговор с девицей Лерхен, поклонился вице-губернатору. Тот ответил на поклон доктора и, взяв его под локоть, увлек чуть в сторону от шумной толпы к окну.

Я проводила их взглядом и решила не гнаться следом. Будет еще время, тем более что общаться по душам с губернским доктором я вовсе не рвалась. Я взяла со стола бокал с лимонадом, пригубила. Отличный – в меру и кислоты, и сладости. Пить можно без опасений: по моему настоянию лед морозили из кипяченой воды. Тихон отнесся к этому требованию как к безвредной барской придури: сделать проще, чем объясняться потом, почему ослушался.

Баронесса Лерхен смотрела вслед Григорию Ивановичу будто интерн на профессора, ляпнувшего на обходе что-то несусветное. Она закатила глаза и буркнула себе под нос:

– Еще мы кровь не пускали, когда организм и так ослаблен.

Я едва не выронила бокал. Могла ли провинциальная барышня так рассуждать или я ослышалась?

– Вы что-то сказали? – повернулась я к ней.

Девушка вздрогнула, в глазах промелькнуло что-то похожее на страх.

– У вас потрясающий бал, Анна Викторовна, – произнесла она безупречно светским тоном. – Я невероятно рада здесь оказаться.

Я все же ослышалась?

Я взяла второй бокал лимонада, соображая, как бы поаккуратней вывести разговор на нужную тему, но тут за моим плечом вырос Степан.

– Анна Викторовна, на минутку, если позволите.

– Простите, баронесса.

Девушка присела в книксене.

Степан указал в сторону темного пока входа в столовую. Я двинулась туда.

– Григорий Иванович, это никуда не годится, – донесся до меня сухой голос вице-губернатора. – Мне придется краснеть перед Андреем Кирилловичем, а тому – терпеть недовольство Петербурга.

Я замедлила шаг, навостряя уши.

Доктор тяжело вздохнул. Его круглое, мягкое лицо вдруг осунулось, словно с него стерли привычную маску благодушного уездного эскулапа, и превратилось в лицо человека, который устал биться головой о стену.

– Петр Аркадьевич… – Голос Григория Ивановича дрогнул, и мне показалось, что он едва сдерживает эмоции. – Я могу прислать в Ключевский уезд лучших оспопрививателей. Я могу обеспечить их вакциной. Чего я не могу сделать – так это вложить здравый смысл в головы крестьян! Вы знаете, что они творят, едва отойдя от прививателя?

Вице-губернатор поморщился, похоже, не желая вдаваться в физиологические подробности.

– Они бегут высасывать вакцину из надрезов на руках своих детей! – с горечью продолжил доктор, не обращая внимания на гримасу чиновника. – Называют след от вакцинации антихристовой печатью. А как только в соседней деревне кто-то заболевает настоящей, черной оспой, бабы пекут пироги, хватают младенцев и бегут туда на поклон! Зовут болезнь Оспицей Матушкой. Умоляют заразить своих детей, покупают струпья за копеечку и втирают их в кожу здоровым детям!

Мороз продрал по коже, я остановилась так резко, что Степан едва не налетел на меня.

– А когда деревня вымирает наполовину, утешаются тем, что покойники в раю покроются жемчугом, – договорил доктор.

– Это варварство, Григорий Иванович. Но вы – человек образованный. Вы обязаны их просвещать, – сухо парировал чиновник, явно больше озабоченный статистическими данными для Петербурга, чем деревенскими суевериями.

– Просвещать⁈ – Доктор невесело усмехнулся. – Я для них – слуга дьявола. Петр Аркадьевич, мне нужны силовые меры. Один из моих оспопрививателей едва успел ноги унести. В лучшем случае крестьяне прячут детей по лесам. Дайте мне приказ, обязывающий исправников и становых приставов содействовать оспопрививателям.

Вице-губернатор пожевал губами, прикидывая политические риски.

– Я дам распоряжение исправнику Ключевского уезда о содействии. Искренне советую вам сейчас, пока он на балу, найти его и поговорить лично. А за официальным предписанием пришлите кого-нибудь к моему секретарю во вторник утром.

– Благодарю вас, Петр Аркадьевич. И, пожалуй, я попрошу отца Павла списаться с благочинным Ключевского уезда. Пусть тот наставит своих сельских батюшек на путь истинный, чтобы они паству свою просвещали с амвона, а не потакали бабьим сказкам. Если крестьянин услышит от священника, что прививка – дело богоугодное, исправнику не придется применять силу.

– Это уж на ваше усмотрение, Григорий Иванович.

Я медленно выдохнула, направляясь к двери буфетной. Века идут, люди не меняются. В мое время боялись прививок, потому что прочитали в интернете про аутизм. Здесь – из-за печати антихриста. Декорации меняются, страх и необразованность – нет.

Степан распахнул передо мной дверь, я поморщилась от яркого света в буфетной. Вокруг кипела работа. В одном углу девки мыли и споласкивали бокалы, кто-то перетирал тарелки, рядом с кухней укладывали на блюда закуски, вынесенные оттуда, на отдельном столе переливали вино из бутылки.

– Осмелюсь спросить, барыня, что велите с вором делать? Поймали голубчика, когда бутылку шампанского за пазуху сунул. Наказ ваш я им всем передавал, еще когда по первости договаривались, и сегодня днем повторил.

Ага. Кто-то из тех самых лакеев, которых прислал дворецкий Дворянского клуба по протекции Корсакова. И именно поэтому Степан не решил дело сам, не спустил парня с крыльца и не выбил из него дух в темном углу, а позвал меня.

Если Степан вышвырнет вора самостоятельно, предводитель дворянства может высказать губернатору, что в его доме безосновательно обижают людей, за которых он, пусть и опосредованно, поручился. А губернатор, в свою очередь, потребует от Корсакова объяснений, почему его люди воруют в чужом дому. Политический скандал на ровном месте из-за бутылки шампанского. Точнее, из-за того, что кто-то попался.

– Где он? – спросила я.

Степан вывел меня в черный коридор. Там в полутьме переминался с ноги на ногу парень во фраке и белом жилете, то и дело косясь на кучера, перегораживающего плечами коридор.

– Дел невпроворот, а два человека стенку подпирают вместо того, чтобы работать, – проворчала я.

– Виноват, Анна Викторовна, – поклонился Степан. Кучер вытянулся во фрунт.

Я перевела взгляд на воришку.

– Тебя Степан Прохорович предупредил насчет воровства? – спросила я.

Парень уставился в пол.

– Предупреждал? – повторила я тоном, услышав который, ординаторы вспоминали даже, казалось бы, благополучно забытый материал.

– П-предупреждал, барыня, – едва слышно выдавил он.

Гнать его сейчас взашей значит пробить дыру в обслуживании. Людей и так в обрез, каждый лакей на счету. Бал в самом разгаре, впереди еще ужин. С другой стороны, простить – расписаться в собственной слабости, и через час под фалдами фраков уплывет половина купленного на бал вина.

– Значит, так, – ровно произнесла я. – Выбор у тебя простой. Либо ты сейчас же уходишь. Оплату получишь только за отработанные два часа, за вычетом половины стоимости бутылки шампанского, которую ты пытался украсть. Это штраф за воровство в губернаторском доме. И завтра я лично, в присутствии предводителя дворянства, сообщу дворецкому Дворянского клуба причину твоего расчета.

Парень побледнел как полотно. Вылетит с волчьим билетом – навсегда останется без хорошего приработка в сезон балов.

– Барыня, Христа ради… – Он попытался броситься на колени, но кучер молча ухватил его за шкирку, удерживая на ногах. – Бес попутал… Семья, детки малые…

– Либо второй вариант, – перебила я его причитания. – Ты остаешься до конца бала. Но из твоей итоговой оплаты мы всё равно вычтем треть – как штраф за нарушение правил. И к вину и еде ты больше не прикоснешься. Степан Прохорович, – я повернулась к камердинеру, – отправь его в вестибюль, на прием шуб и подачу саней. А сюда, в коридор, переведи кого-нибудь из наших парней, чтобы уносил грязную посуду. Из тех же, кто сейчас носит посуду в зал, выбери самого расторопного и поставь к буфету разливать гостям вино.

Я снова посмотрела на парня.

– Выбирай. Дверь или вестибюль за две трети оплаты?

– Останусь, барыня! Век Бога молить буду, только не гоните! – закивал он, едва не плача от облегчения. Две трети платы были лучше, чем ничего и волчий билет от Дворянского клуба.

– Степан Прохорович, распоряжайтесь. – Я кивнула камердинеру, закрывая этот инцидент. – И проследите, чтобы замена прошла без суеты в залах.

– Не извольте беспокоиться, Анна Викторовна. Всё сделаем-с.

Я не стала возвращаться в буфетную, прошла через черный коридор в галерею зимнего сада. Плечи обдало прохладой. Позволив себе на миг прижаться лбом к оконному стеклу, я выпрямилась, натянула на лицо улыбку и открыла дверь в малую гостиную.

За ломберными столами кипела жизнь. Дамы, которым возраст или комплекция уже не позволяли отплясывать, с упоением резались в карты. Пахло кофе и табаком. Пышная дама щелкнула крышкой табакерки, взяла понюшку и смачно чихнула в платок.

Меня заметили. Я поулыбалась, покивала, приняла пяток комплиментов, раздала десяток, отказалась от предложения сыграть, сославшись на рассеянность после болезни, и скрылась за дверями своего будуара, временно переоборудованного в дамскую комнату.

Здесь царил приятный полумрак. Рядом с одной дамой суетилась горничная, перекалывая брошь так, чтобы спрятать под ней пятно от вина. Другой даме помогали поправить спустившийся чулок. На небольшом столике красовались флаконы с розовой водой и стопка белоснежных полотенец.

Я заглянула за ширму, отгораживающую уголок. Там стоял кувшин с теплой водой – своевременно пополнять его входило в обязанности горничных, – таз и плетеная коробка, в которой стопками лежала чистая прокипяченная ветошь и тесемки. Природа не спрашивает разрешения у этикета, и женская физиология не изменится оттого, что о ней не принято говорить вслух. Судя по тому, что ветоши стало меньше, моя предусмотрительность оказалась не напрасной – и для кого-то чистая ткань станет дороже, чем самое дорогое шампанское.

Как ни подмывало проскользнуть в спальню и рухнуть на кровать, я все же направилась в противоположную сторону. Вышла в галерею, не дойдя десяток шагов до вестибюля, присела на сундук. Господи, как же хорошо. Две минуты. Всего сто двадцать секунд в тишине и прохладе. Совсем рядом гремела музыка, смеялись люди. Губернаторский бал набирал обороты, пожирая деньги Андрея, нервы прислуги и мои силы.

Глава 37

В тишине зимнего сада и примыкавшего к нему вестибюля было слышно, как открылась и закрылась дверь приемной Андрея, превращенной в комнату, где играли мужчины. С той стороны – такая же галерея, как и та, где сидела я. Сейчас пройдут, и я вернусь в бальный зал.

– Если подрядчик не начнет свозить лес сейчас, а будет ждать сплава, – услышала я голос Андрея, – к распутице уезд опять останется без нормальной гати. Я не намерен писать в Петербург о непроходимых дорогах второй год подряд.

– Помилуйте, Андрей Кириллович, по бумагам Тимофеева до лета не раскачать.

– Значит, вы, Иван Семенович, как уездный предводитель объясните господину Тимофееву, что, если он сорвет работы и в этот сезон, к будущему я найду другого подрядчика.

– Понял вас.

– И еще одно. Пусть примет к сведению, что я не считаю прежние рекомендации бессрочными. – Пауза перед следующим предложением стала чуть дольше, чем нужно. – Да и вам, Иван Семенович, неплохо бы это помнить.

– Разумеется, Андрей Кириллович, – после короткой заминки произнес его собеседник. – Завтра Прощеное воскресенье, но уже в понедельник я поговорю с подрядчиком.

Я хихикнула про себя. Ну и чем, спрашивается, эта беседа с предводителем уездного дворянства отличается от моего недавнего разговора с экономкой? Разве что масштабом.

Вставать не хотелось, но пора было снова показаться гостям. Я шагнула в вестибюль. Дежурившие там лакеи еще стояли навытяжку. Услышав мои шаги, Андрей обернулся в дверях большой гостиной.

– Вот ты где. Следующий танец – вальс. Нам стоит протанцевать его вместе. Выдержишь?

Политическая необходимость. Хозяева дома, которые кружатся в самом интимном танце эпохи, это сигнал. Губернаторша, хоть и была больна, теперь здорова и танцует. Слухи о раздорах в семье преувеличены, в доме мир и согласие.

А что хозяин дома после каждого разговора с женой наедине требует коньяку, знает только Степан.

Я кивнула. Андрей подал мне руку. Мы вышли в центр большого зала первой парой.

Оркестр начал вальс, и я едва не расхохоталась. «Вальс-фантазия». Этот бал начинает превращаться в образцово-патриотическое мероприятие.

– Что-то не так?

– Глинка, – сообщила я, изо всех сил стараясь не заржать. – Вместо Штрауса.

– Не «вместо», а «вместе».

В самом деле, первым был старый добрый вальс Штрауса.

– Что-то имеешь против? – Андрей чуть склонил голову набок, будто не понимая.

– Вовсе нет. Просто не ожидала.

– Государь желает, чтобы его подданные отдавали предпочтение отечественному.

Мне показалось, будто он тоже старательно прячет улыбку. Показалось.

– И, как верный слуга государев, губернатор не может иначе, – с такой же нарочитой серьезностью согласилась я.

– Именно.

Его ладонь на моей талии на миг прижала шелк платья чуть плотнее – впрочем, это тоже, наверное, показалось.

Сквозь тяжелые, сладкие ароматы духов, пудры и воска, наполнявшие бальный зал, пробился свежий, горьковатый запах бергамота. Одеколон Андрея.

А еще через пару минут мне стало не до хиханек и не до запахов. Вальс оказался не привычным мне плавным танцем, который разучивают к выпускному или на свадьбу. Стремительное вращение, требующее отличного вестибулярного аппарата и здоровых легких. А когда ты две недели как поднялась с постели после девяти дней горячки и беспамятства, и легкие заперты в клетку из китового уса, каждый такт превращается в испытание на выносливость.

Мозг рефлекторно начал фиксировать изменения.

Пульс ушел за сотню. Вполне ожидаемо: физическая нагрузка на еще не до конца восстановившиеся мышцы. Дыхание стало поверхностным. Логично: жесткий каркас корсета не позволяет грудной клетке раскрыться, а повышенное все из-за того же корсета внутрибрюшное давление мешает диафрагме опуститься. Легкое головокружение: декомпенсация вестибулярного аппарата из-за быстрого вращения.

Все было логично и научно объяснимо.

Кроме одного.

Слишком уж отчетливо я ощущала ладонь Андрея на своей талии – сквозь все слои ткани и корсет. Слишком очевидно моя ладонь чувствовала литые мышцы его плеча сквозь мундир и что там еще было на нем надето.

Мы были чересчур далеко друг от друга, чтобы мужское тело рядом что-то значило. Чересчур близко, чтобы игнорировать его уверенную силу.

Взгляд ровно по этикету – через плечо партнера в пространство. Только край глаза то и дело ловил четкую линию челюсти и жесткую складку у рта.

Нога скользнула по паркету – все же перестарались с мастикой. Я пошатнулась. Андрей подхватил. Я встретилась с ним взглядом на долю секунды. Он посмотрел мне в глаза. И тут же, не сговариваясь, мы оба уставились поверх плеч друг друга.

Молодец, Анна Викторовна. Самое время изображать Наташу на первом балу.

– Ты бледна, – негромко сказал он. Прозвучало это как констатация капитаном корабля факта пробоины в борту.

– Воздуха не хватает, – с приклеенной улыбкой сообщила я чистую правду. – Переоценила свои силы.

Андрей не ответил и темпа не сбавил – ронять рисунок танца когда все смотрят было нельзя. Но его рука притянула мою талию на долю дюйма ближе, перенося часть моего веса на себя. Так что его объятья превратились в подобие экзоскелета, чтобы мне больше не нужно было тратить силы, удерживая равновесие в повороте.

И от этого абсолютно неромантичного, но спасительного жеста у меня перехватило дыхание куда сильнее, чем от корсета.

Еще один круг по залу. Запах бергамота стал невыносимо концентрированным, перед глазами темнело. Если этот вальс продлится еще минуту, я все же свалюсь в обморок на глазах у всей губернии, и неважно, что поймать вроде бы есть кому.

Танец закончился как раз вовремя. Андрей остановился плавно, давая мне возможность восстановить равновесие, прежде чем отступить.

Не свалилась.

Я присела в реверансе, опираясь на руку Андрея куда сильнее, чем было прилично.

– Тебе дурно, – сухо констатировал он.

Ответить он мне не дал. Шагнул ближе, подставляя локоть. Я ухватилась за него – не кончиками пальцев, как положено по этикету, а положив ладонь целиком, тяжело и плотно. Андрей куда-то повлек, не давая мне упасть. Только сейчас я поняла, что остановились мы не в центре, а у края зала – быстрее получится скрыться от любопытствующих.

Надо было поблагодарить. Но сил хватало только дышать.

Когда в глазах прояснилось, я обнаружила, что в паре метров от меня стоит Григорий Иванович. Я подавила рефлекторное желание вырваться. Все логично. Жене дурно – жене нужен врач. Никого лучше губернского врача в этом зале нет. Про то, как Григорий Иванович покинул наш дом в последний раз, Андрей то ли забыл, то ли не захотел вспоминать. В конце концов, он уважил предсмертную волю жены и избавил ее от доктора. А то, что воля оказалась не последней, – непредвиденное стечение обстоятельств.

Зато доктор не забыл. Бокал лимонада в руке опустился, плечи распрямились, лицо мгновенно приняло выражение собранной, настороженной вежливости. Я сама не раз и не два натягивала подобное выражение. Все личное – в сторону, профессия обязывает. Потому что мое зеленое лицо и скорее всего посиневшие губы доктор-то разглядел сразу. В мире, где основной диагностический инструмент – наметанный взгляд специалиста, по-другому нельзя.

Андрей по-прежнему загораживал меня спиной от всех остальных. Широкая у него спина. Как ширма. И снаружи картина наверняка выглядит безупречно. Губернатор с женой беседуют с доктором, который честно выхаживал ее от послеродовой горячки – и выходил-таки!

Гости могут танцевать дальше.

– Григорий Иванович, – сказал Андрей. – Анне Викторовне нехорошо.

Доктор кивнул.

– Анне Викторовне сейчас лучше всего помогут свежий воздух и покой. Есть ли возможность препроводить вашу супругу в более тихое место?

По всему было видно: он ждал скандала. Прежняя Анна сейчас бы развернулась на полную катушку. Мне скандал был не нужен. Помощи от доктора, конечно, не получить – по большому счету мне нужно только сесть и отдышаться. Но и ругаться с ним бессмысленно.

Я улыбнулась.

– Только, пожалуйста, давайте обойдемся без ланцета. Паркет и так скользкий, кровь только ухудшит ситуацию.

Доктор едва заметно выдохнул.

– Где у вас есть возможность сейчас скрыться от гостей?

– Думаю, достаточно будет выйти на улицу и немного посидеть на скамейке.

– Да, уличный воздух пойдет вам на пользу. С вашего позволения, я бы добавил камфары в красное вино и принес вам. Только обязательно укройтесь чем-нибудь теплым, чтобы не простыть. – Он покачал головой. – Вам не следовало танцевать так рано.

– Я провожу Анну Викторовну и распоряжусь насчет горячего вина, – ровно произнес Андрей.

Только рука его под моим локтем окаменела. Только что она была живой – подстраивалась под каждое мое движение – а сейчас превратилась в костыль.

– Камфары у меня нет, – добавил он.

– Я оставил саквояж вашим лакеям, – сказал Григорий Иванович. – Если вы распорядитесь, камфара найдется.

Я скорее почувствовала, чем услышала короткий, чуть глубже обычного, вдох Андрея.

– Конечно.

В голосе мужа не осталось ни капли жизни. Я покосилась на него. Желваки на углу челюсти, будто он стиснул зубы изо всех сил. Я уже видела это выражение лица. Как раз сразу после того, как Григорий Иванович ушел. Когда я услышала, что я – чудовище.

Минуту назад он смотрел на меня иначе. Пару минут назад мне казалось, что мы смогли нащупать какое-то рабочее взаимодействие. Шутка про ланцет ударила куда-то не туда – как будто я посмеялась над чем-то святым для него. Но спрашивать, как и гадать, бесполезно. В чужую голову без миелофона не залезешь.

За спиной губернатора, как всегда бесшумно и вовремя, появился Степан.

– Степан, распорядись, чтобы Григорию Ивановичу принесли горячего вина, и помоги ему найти его саквояж, – так же мертво приказал Андрей. – Григорий Иванович, мы будем в саду.

Он повел меня в вестибюль, оттуда на улицу. Не дал оступиться на ступеньках крыльца. Накинул на плечи мундир, прежде чем я рухнула на скамейку в тени деревьев. От холода подо мной защитили пять юбок поверх сорочки и платье. Плечи, взмокшие от холодного пота, укутало сукно мундира.

Запах бергамота обволок плотным облаком. Где-то неподалеку заржала лошадь. Засмеялись мужики – возницы ждали своих господ.

Я же смотрела на профиль мужа, замершего недалеко от меня. В тусклом свете, падавшем из окон галереи, его лицо казалось высеченным из камня. Ни единой эмоции. Идеально работающий механизм, выполняющий заданный алгоритм.