Текст книги "Журнал Наш Современник 2009 #3"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 33 страниц)

4

Борис приехал на другой день, без всяких предупреждений. Когда Глебка пришел из школы, брат сидел, развалясь, на завалинке, выходящей не на улицу, а в огород – легкая куртка, под ней майка с рукавами и каким-то детским лейблом. Был он подвыпивши, но слегка, в руке держал плоскую бутылочку с французским коньяком – сразу протянул ее Глебке, без всяких предисловий.

Глеб отмахнулся, надо было еще уроки учить, да и вообще – десятый класс, а у него все не клеится, но, главное, ничего он не знает про себя: что дальше, куда? Вздохнув, присел возле брата, кое-как поведал ему об этом.

– Вот ты знал, куда шел, – закончил слегка завистливо, – а я ни черта в этой жизни не понимаю.

– Куда шел – знал, – вздохнул Борис, – а вот куда пришел? Не дай тебе Бог… А в жизни и я ничего не понимаю.

Они поглядели друг на дружку, рассмеялись.

– Ничегонепонимаки! – придумал Глебка.

– А наша завалинка – ННП, – подыграл Борис. – Ничего непони-мательный пункт.

Опять посмеялись. Борик прихлебнул, зажмурился, потом сказал:

– А теперь понаблюдай. Там, в ограде, банка с маслом, которую ты тащил, давай ее сюда. Ну, и еще газетку какую завалящую. Даже две. Ну, и посудину пластмассовую, вроде тазика.

Пластмассовой Глебка не нашел, а ржавое железное ведро раздобыл, подтащил авоську с блестящей банкой. Борик ее установил вниз головой, отвернул крышку. Оружейное масло полилось густой медовой струей. Но его оказалось маловато. Может, только половина емкости. Боря попросил Глебку ведерко отставить, прикрыть досочкой, потом вынул из куртки десантный нож, аккуратно приставил к краю дна, стукнул ладонью, острие неглубоко провалилось внутрь, и Боря аккуратно вырезал жестяную плашку. Потом опрокинул банку вновь, и со дна вылетел довольно приличных размеров кирпич, упакованный в пластик, потом в картон и еще раз в пластик, совсем плотный, мутный на просвет.

Боря вскрывал упаковочные слои один за другим, и, наконец, Глебка ахнул, не поверив: перед ним лежал брикет плотно упакованных долларов. И в самом деле, похожий на кирпич.

– На, – сказал Борик, – подержи!

Глебка покачал его на руке – ладонь разом вспотела.

– Сто тыщ! – проговорил Борик, глядя поверх цветов смородины, кустов поднявшейся крапивы.

– Откуда? – попробовал забуриться Глебка, но Борис ему этого не позволил.

– Оттуда! И слушай меня внимательно. – Теперь это уже не брат говорил, а командир, которому надобно подчиняться. – Половину я беру на свои расходы. Унесу к Марине, ты знаешь… Половину спрячешь ты. Но я должен знать, куда. Придумай. И еще…

Он оглядел брата и прибавил:

– Деньги эти опасные. Одним словом, повторяю тебе – никогда ни о чём не спрашивай, никому не говори – ни маме, ни другу, ни следователю, если придется. Никому. Молчи.

– Молчи, скрывайся и таи? – спросил Глебка, чуточку усмехаясь и бравируя.

– Вот именно! – покосился Борик.

Половину брикета он завернул в газету, обмотал бечевкой, спрятал в непрозрачный пакет, и его засунули в поленницу – стояла она, сто раз пересохшая, неизвестно на какой случай, ведь в доме давно был газ, и отопление тоже газовое.

Наколотые полешки приткнулись к задней стенке дома как памятник чему-то прошлому, и напрасно думать, будто неустроенному, нет. Раньше они бы потрескивали в печке, сыпали искрами на пол, посмеивались живым теплым пламенем, разговаривали бы с людьми, на них мечтания всякие навевая, живыми языками пламени даже картины рисуя, образы разных существ – неведомых и знакомых. А газ – что? Синее ровное пламя, много-много маленьких подхалимских язычков, дружно лижущих все, что им прикажут, и без разницы им, кого лизать. Разве это огонь печки? Да еще и русской?

В общем, печки не было, а дрова остались, и братья уверенно сунули туда полбрикета американских денег, денежных консервов, можно сказать, потому что лишь много униженных рублей равнозначны одной этой зеленой бумажке – капустному листку, по точному народному образу. Но у консервов есть польза, кто станет спорить, – главное, чтоб были не отравлены.

Никто – ни мама, ни бабушка, ни, конечно, братья не лазали многие годы уже в поленницу, только разве синицы и воробьи строили внутри верхних звеньев свои гнездышки – да и то ведь надобность эта до известного срока, а вторую половину лета будет в одиночестве поскрипывать старая поленница. Однако здесь не место для схрона, через день-другой деньги требовалось перепрятать, а другую половину Борис рассовал по карманам и, поев бабушкиных нехитрых яств, собрался было отправиться к Марине. Но Глебка, рассказав ему про вчерашние бесчинства мотоциклистов, попросил прогуляться до речки.

Ему хотелось с Борей просто поговорить, побыть вместе, как в детстве. Идти, как тогда, никуда не спеша, всему улыбаться, ничем себя не ограничивать – ни временем, ни целью почти несбыточной, а все же возможной, как та, пусть печальная, охота на соловья.

И вообще! Они так давно не были вместе, кровные и любящие друг друга братишки, друзья не разлей вода, маленький наездник и верный конь когда-то в совсем еще щенячьи времена – отчего же, повзрослевшие и поумневшие, они не ближе становятся друг к другу, а дальше?

Ну ладно, была у Бори учеба, война, плен и эта, немыслимая, страшная история, но теперь-то, кажется, все миновало, и пока он не ушел, не уехал опять куда-нибудь, пока еще нет у него своей семьи – почему же, пока есть еще у них мальчишечья свобода, им не побыть снова вместе?

И вот они пришли на развороченный берег. Борис умолк. Только что он был оживлен, пока проходили сквозь рощу, пустынную как всегда, достал из кармана пачку долларов и подкинул ее несколько раз, подхватывая на лету и смеясь. А тут замолчал, и Глебка понял, что брат все принял, как и он, и вчера бы вел себя точно так же, только не камень бы схватил, случайный булыжник, а совершил что-нибудь посерьезнее… Он рассказывал Боре, как срезали байкеры своими колесами дерн, как разворачивали земляные язвы со стоячей водой, как мотались в диком бешенстве по малому куску пространства, превращая его вот в эту гиблую, печальную грязь.

Боря слушал молча. Потом сказал:

– Вот видишь, Глебка, что творится? Кому-то можно все. Кому-то ничего. Кто-то землю пашет, хлеб в поте лица добывает. А кто-то по ней катается. Кто-то правит. Кто-то подчиняется. Ты беден, а они богаты. Тебя мать учит и кормит, надрывается. А они банками правят, видите ли. Нефть качают! Вкалываем мы, а деньги гребут они! Разве это справедливо?

– А что делать? – спросил Глеб.

– Или подчиниться. Или воспротивиться.

– Но как? – почти крикнул Глебка.

Боря тяжело поглядел на него, усмехнувшись. Потом хлопнул по плечу и одобрительно произнес:

– Ну вот хотя бы так, как ты вчера – схватил булыжник. Не побоялся.

– Да случайно вышло, – ответил Глеб. – И глупо.

– Не случайно, а инстинктивно. И вовсе не глупо. Их было много, а они боялись. Не тебя! Друг друга! Они ничего тебе не могли сделать, пото-

му что это групповуха – впаяют по полной. И вообще, они ведь не бандиты. И никакая не сила, хотя и рык стоит! Этим под силу только рядиться. Устрашают! А сила – совсем другое. Глебка спросил осторожно:

– Сила – это "юги"?

– У себя дома – да. Здесь еще нет.

– А ты? – неожиданно выпалил он.

– Я? – удивился Боря. – Да нет, я просто "дубина", бич. Мной можно ударить, даже убить. Я, конечно, опасен, но, понимаешь, не сам по себе, а пока я раб и кому-то нужен. А получу свободу – превращусь в быдло. Как все.

Они помолчали. Потом Борик сказал:

– Я вот тут вычитал… Марина принесла одного философа. Так он требует: "Противление злу насилием". Понимаешь?

Мотнул головой Глебка. Нет, он не понимал.

Вообще-то не на равных они разговаривали. Боря говорил по-взрослому, да еще и недоговаривал – его трудно понять. Почему дубина? Бич? И зачем станет быдлом? Вообще – что такое быдло? А кто тогда Глебка? Быдло или не быдло, наверное, просто пацан. А противление злу – как это?

Думал ли он в том разговоре о деньгах из масляной канистры? Почему они там оказались? Зачем Борис их прислал в багажном вагоне, хотя сам приехал на другой день? Откуда всё это? И при чем тут винтовка в тубусе для чертежей?

Пожалуй, это не совсем так: думал – не думал. Все это в нем давно сидело, было уже частью его, присутствовало каждую минуту, лишь на редкие мгновения покидая, забываясь. Вот и теперь он снова забылся, показывая Боре раскуроченное поле дурацкой битвы мотоциклистов с беззащитной землей. А тот стал выводы выводить, окунул снова во что-то тяжкое, опасное, взрослое.

Но не зря же говорят – устами младенца глаголет истина. Пусть только всего лишь вопрошает. И Глебка, для себя неожиданно, спросил:

– Зачем тебе столько денег? Откуда? Боря усмехнулся.

– Зачем? Чтобы жить. Откуда? Не дай тебе Бог узнать…

5

Май выдался счастливый: солнце пекло, тихие стояли дни, в школу тащиться страх как не хотелось, а Боря каждый день стал приходить и звать Глебку прогуляться. После уроков, конечно.

И все в ту сторону, к речке. Сначала по бережку болтались, но однажды Боря снял ботинки, задрал штаны и перебрался по колено в воде на другую сторону. Отстанет от него Глебка, что ли?

Вода была ледяная, все-таки еще май, обжигала, но как же хорошо потом шагалось по полевым, едва видимым тропкам.

Какая же это благодать – идти вот так по полю, ничего не нарушая, обходя гнезда, посмеиваясь полевым птахам, вслушиваясь в жужжание шмелей, вглядываясь в трепет бабочек, жмуря глаза от солнца и вдыхая в себя вольный безыскусный аромат полевых цветов! И эти ореховые заросли, березовые кущи – просто рай какой-то, мир, отчего-то покинувший людей, но сохранивший себя сам, может, до лучших времен, когда народ опять спохватится и поймет, наконец, что он теряет. И что найти сможет!

О чем они только не говорили в ту смиренную, терпкую, распаренную майскую неделю. И как говорили! Совершенно на равных.

Глебка, правда, чаще спрашивал и меньше утверждал, но ведь и у него были свои убеждения. Они, правда, требовали проверки – где же и с кем лучше, достойнее и, главное, спокойнее обсудить их, нежели с братом, который наконец-то никуда не бежит, не торопится, а просто лениво бредет, улыбается, озирается окрест, будто они снова дети и вернули себе ту счастливую волю.

Как-то, стараясь быть участливым, Глебка попробовал посочувствовать брату и что-то нехорошее спросил про тех, у кого он был в плену. Борик не удивился, но странно стал их защищать, сказав:

– Знаешь, как они друг о друге заботятся! Какой-нибудь троюродный внук о пятиюродном дедушке? И виделись-то раз в жизни, а почитают друг друга как близкие родичи. Если что случится, бегут и едут, лекарства везут, барана, деньги отдают! А как старших уважают! Мы уже этак-то разучились. Да и умели ли когда, сомневаюсь! Женщинам у них – это да – тяжело. Все заботы, все хозяйство на них. Но не ропщут. Помалкивают и работают без передыху, без жалоб и обид! Наших сторонятся, это да. Мы их считаем дикарями – может быть! Но у дикарей есть свои хорошие правила. Ну, а в нашем-то городе, погляди, как они дружно держатся!

Глеб впервые слышал такое оправдание южакам, да от кого! От Бори, который в подвале сидел, сбежал, а могли запросто убить.

– Могли они тебя убить? – так и спросил.

– Запросто.

– А ты о них так хорошо говоришь!

– Так это правда.

– Но как же ты… – начал было Глебка, желая понять такую братову снисходительность, а тот как-то негромко, устало даже, прервал его и проговорил:

– А я… Ты, наверное, не знаешь притчу про Христа и апостола его Петра, который ему в любви поклялся… И в верности. А Христос посмотрел на него и сказал ему: да ещё петухи не успеют пропеть, как ты меня трижды предашь. Так и вышло.

– Как это?

– Страх, – ответил Борик. – Жуткое это дело – страх, когда не словами тебя пугают, а голову в петлю суют, к примеру. Или к виску ствол приставляют…

Прошёл молча несколько шагов.

– Вот и я, как Пётр. И отныне навеки грешен…

Надолго растянулось молчание. С полверсты прошли, а Глебка всё мучительно думал, о чём это Борик сказал. Не справился с думами этими – слишком тяжкими получались.

Заговорили как бы нехотя, и уже о другом. Про толпу мужиков в кожаных одеждах и на мотоциклах.

– Эта мода к нам из-за океана приползла, – объяснял Борис. – Что говорить, какие там мотоциклы – просто мечта для тех, кто понимает! Эти чудища покруче будут, чем какие-нибудь навороченные джипы! Или, по крайней мере, вровень с ними! Да еще Голливуд их раскрутил! Вот и у нас свои байкеры появились. Ты не думай, это не отморозки какие, не шпана, у тех жила лопнет такую технику завести! Это богачи! Суперы! Топы всякие! Или детки ихние, не знают, чем себя занять.

Они и глубже заплывали:

– Слыхал такое слово "Бентли"? Сверхдорогая машина! Там-то богатые актеры на них катаются, в крайнем случае, знаменитости. А миллионеры, у них, между прочим, не выпендриваются, как наши, кто до шальных денег добрался. Богатство скрывать надо!

– Таись, скрывайся и молчи?

– Во-во! Тот, кто умен, бирюльки в носу не носит. Скромно одевается. Много не кричит. А у нас, мне кажется, нарочно по-дурацки все делают. И всю свою шелупонь тоже специально так воспитывают. Мол, гуляй, пока богатый да молодой. Ну так вот! "Бентли" – для одних… "Порше" – для других. Мотики для третьих. И никто из них – слышишь! – не пашет, не сеет, не жнет! Ну, а нам-то что? Им – все, нам – ничего? Несправед-ли-и-иво!

Глебка смеялся, как Боря это словечко растягивает. Был с ним солидарен. Еще как! Так или иначе подбирались к собственному существованию.

– А что с нами-то будет, Борик? – спрашивал Глебка, да и не раз. И не раз, но по-разному отвечал Боря. Шутя отвечал:

– Станем с тобой миллионщиками! Грабанем банчок какой. Уедем на Канары.

Глебка смеялся:

– Не банчок, а бачок! Сливной! В школьном туалете! Серьезно отвечал:

– Да на работу надо устроиться, а там, глядишь, повезет, подфартит, что-нибудь выпадет наудачу.

И совсем печально говорил:

– Не знаю, братишка! Ничего-то я не знаю! Будто повязали мне на глаза черную повязку! Все слышу, все понимаю. Ничего не вижу.

6

Для Глебки это был конец десятого класса, впереди – последний, с экзаменами и с окончательным выбором: куда дальше-то грести? Борик его слегка подутешил, мол, вспомни, что у тебя в поленнице, за это можно не только в платный институт поступить, но и диплом купить. Неважно, что тебе вроде мало лет – плати деньги, и ты в дамках! А уж ежели не пожи-дишься, то и диссертацию покупай, даже докторская, толкуют знающие, полсотни кусков в баксах. Да, цена хорошего автомобиля, но ведь машина-то износится, поржавеет, постареет, а этакая корочка на всю жизнь. Конечно, он пошучивал, подъелдыкивал, но ведь и правду толковал.

– Чего же, – удивлялся Глебка, – богатенькие-то не торопятся? Ведь всех своих чадушек, поди, могут запросто отоварить?

– Могут, – смеялся Борис, – и отоваривают, не боись. Только втихую, не так просто, это тебе не магазин, хотя и лавка. Такие дела лишь посвященные клепают. В тишине. В великой тайне.

– Чего же мы-то не посвященные? Потому что деревенские? Без блату? Без связей?

И выходило, что если по-честному, так Глебке и ходу нет. Не было у него никаких ни к чему страстей – ни к точным предметам, там везде трояки, ни к неточным – и там коли даже четвертаки, так натянутые, за счет речи и языка, которые были не шибко умны и вычурны, но зато бойки, особливо ежели надо спасаться.

Глебка знал – в истории там или литературе, коли слаб, забалабонить надо! Голос повысить. Вспомнить вообще все, что знаешь, и плести без ог-ляду – смотри-ка, и выпадет четвертинка вместо угрюмого трояка. Кураж тут и скорословие все же имеют свою власть, а может, усталая учительница заслушается этим торопливым словоблудством, задумается о чем-нибудь своем, упустив нить ученического повествования, потом опомянется, встряхнется – о чем это он? – да махнет рукой, э, живи, малый, мели, Емеля – твоя неделя. И правда, не раз вывозило Глебку это его если и не умение, то вроде как нахальство: главное – громко, уверенно, вперед!

И все же, думая о себе откровенно, знал Глебка, что нет у него, как и у многих других соседей по классу, ни к каким ученьям особого интереса – спасибо, родная школа…

Правда, интересы все же были. Первый – это, конечно, компьютер, интернет, вездесущая "мышь". Второй интерес – книжки. И это было благом для подросшего Глебки, потому что остальные-то миллионы, на диванах домашних, на стульях и прочих присестах беспривязно воспитывались однооким чудищем, которое глазом своим квадратным не только вглядывалось, сколько само себя разглядывать принуждало, предъявляя всякую чушь. И хоть цвет глаза этого считается голубым, на самом-то деле он мрачный, и хоть слово это вовсе не цвет обозначает, а состояние души, – именно этим состоянием и обесцвечивало чудище всех, кто в него вглядывался, уравнивая при этом между собой подряд тех, кто не имеет иммунной прививки – и способных, и умственно больных, и удаленьких, и неподвижных душою – всяких-всяких, почти всех.

Мрачный цвет смысла выравнивает молодняк, научая одинаково глядящих одинаково же понимать и думать, одинаково выражаться, одинаково смеяться и даже похоже плакать.

Глебка нередко разные фантасмагории выдумывал, и была среди них такая. Вот бы взять, да хоть на пять минут, мысленно, разумеется, снять крыши со всех домов и убрать стены, оставив одни опоры – в один и тот же час, когда, допустим, те же смехачи-юмористы забавляют нацию.

Представить только – сверху, сквозь крыши, с боков, сквозь стены, ставшие прозрачными, видно, как хохочут сразу миллионы людей. Помирают от смеха! Ржут! Этакими гигантскими, миллионнолюдными приступами регочет целая держава! И гляди – к молодым, бездумным, глупым, наивным присоединяются пожилые, старые, опытные, кажись, наученные коллективным радостям в иные времена – вон и эти, будто щекочет их счастливая действительность, тупо хохочут, как и сопляки.

Вся страна хохочет. Ржет. Валится друг на друга. Во зрелище!

Глебка этот всенародный хохот считал наркотиком, не иначе. Или гипнозом.

Он пытался представить себе всемогущего гипнотизера, управляющего этими приступами, но никак не получалось. Сидит на троне где-то в небе с длинной бородой, как у Хоттабыча? Ерунда. Вроде киношного злодея ходит перед пультом с цветными кнопочками? Тоже чушь. Но где-то он все-таки таится, этот гипнотизер, если сразу миллионы хохочут, будто ополоумели.

И страшно вдруг делается: а если все враз заплачут? Что будет?

Глебка, конечно, телик глядел, как и мама с бабушкой, как и все. Но иногда отключался, думал, что от усталости, на самом деле – спасаясь. Уходил на улицу, если тепло, листал книги, а потом и газеты, не брезгуя старыми, и, точно петух, искал в навозной куче жемчужное зерно. И находил.

Чтение лучше всего выводило из организма отраву беспрерывного зрелища, оставляло один на один с собой и с тем, что читаешь, вопросы придумывало – ищи, мол, ответы. И как-то незаметно выходило, что Глебка от других чем-то отличался. Не сгорел, может быть, до конца под телевизионными лучами, не обкатывался, как все, в похожий на других пустоголовый голыш, а малость, пусть на самую чуточку, себя сохранял.

7

Между тем Глебка разделил Борины деньги на пять частей – в каждой пачке по десять тысяч баксов – и в сумерки закопал четыре из них в четырех же углах огорода, для чего заранее покупал своим женщинам конфеты в жестяных красивых коробках. Они коробками восхищались, конфеты экономили и жалели, и Глебу приходилось пускаться на всякие хитрости, например, высыпать содержимое в вазочку, а коробку прибирать под якобы нужные ему мелочи – карандаши, резинки, прочую ерунду, ссылаясь при этом на щедрость старшего брата.

Сошло, хотя и мама, и особенно настойчиво бабушка не раз спрашивали Глебку, куда это подевались те замечательные коробочки и какая это непоправимая жалость, что у него, у мальчишки, все не в цене, куда-то он их подевал, выменял, выбросил. Бабушка при этом приводила выдающийся исторический пример: еще отец ее мужа Матвея Макарыча, значит, Глебкин прадед Макар Степанович, в самый разгар революции оказавшись в Петрограде, купил детям жестяную коробку с ландрином, так она – вон, до сих пор жива и ничего ей не делается, потому что когда люди бережливы, то вещи их переживают, а так оно и должно быть в силу истины и справедливости.

Коробка из-под ландрина – а что такое ландрин, Глебка не знал – действительно стояла на верхней полке буфета, издалека радуя глаз. На ней была изображена деревенская улица, по которой идет, в окружении красивых крестьянок, чубастый, улыбчивый гармонист. Таким и представлял Глебка своего прадеда. А заодно и деда.

Пятую пачку он обернул непромокаемым пластиком, перетянул резинкой и засунул под оконный навес, обращенный в тот же огород. Это предназначалось на расходы по усмотрению, как приказал Борик, всей семьи и самого Глебки. Он вообще разрешил распоряжаться капиталом свободно, но при условии, во-первых, крайней необходимости и, во-вторых, незаметности.

Вот это, второе, требование скоро исполнить понадобилось. Поменяв деньги в обменниках раз пять, да и всего-то по сотне, Глебка понял, что девицы, там сидящие, уже его запомнили, потому что улыбаются. Может, они вообще всем улыбались, работа такая, но, глянув на ситуацию со стороны, он напрягся, ведь в городке немного, пожалуй, школьников, регулярно меняющих доллары на рубли. Вот и все. Требовалось придумать что-нибудь

другое.

И он придумал. Тем более, это вполне даже совпадало с потайным его интересом: ему хотелось снова увидеть ту мотоциклистку, лучше без мотоцикла, посмотреть, как она выглядит и чем занимается… Ну, хотя бы опять поговорить. И он стал ездить в большой город. Минут сорок туда, столько же обратно. И уж там этих обменников – на каждом шагу.

Он брал бумажки три-четыре и менял их в разных местах. Придумывал разные маршруты, заодно получше узнавал город. Даже разок спросил у парнишки, похожего на себя, по крайней мере, одного возраста, тоже, наверное, школяра: не слыхал ли он что про тутошних байкеров.

Тот ответил, что пролетят иногда, напортят воздуху и тут же исчезнут, потому что у них были осложнения с властью – то ли они кого-то сбили однажды, то ли, наоборот, грузовик сбил мотоциклиста. В общем, Глебке не везло, но он не очень и горевал, потому что с трудом мог вообразить эту встречу. И что за разговор у них мог произойти? О чем?

Прогулки с Бориком, коктейль из книг, интернета и телевизионного шума, детские наивные мнения и фразы взрослых – все, что, в общем соединяясь, и представляло собой его наивный жизненный опыт, лишало Глебку иллюзий и надежд, по которым раньше считалось, что все люди равны. А если и не равны, то только лишь своими дарованиями – голосом, музыкальным слухом, умением и любовью запросто, будто орешки, щелкать задачки, недоступные другим, конструировать какие-нибудь приспособления, слагать стихи или просто хотя бы уметь держать рубанок, отвертку, молоток, отличаясь от других вроде как второстепенной, но ох как ценной мастеровитос-тью. Сейчас людей разводила какая-то иная, новая сила, где ни ты, ни твои таланты ни при чем, а все решают связи, умение оказаться в избранном кругу, даже особенная, от других отличающаяся речь.

Но какую бы речь повел он с девицей, летающей на дорогом, обалденном мотоцикле?