Текст книги "Журнал Наш Современник 2009 #3"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 33 страниц)

8

Он домой не шел, а бежал, и готов был прямо с порога крикнуть, что Борис жив, что его эвон куда занесло! Как это получилось – не известно, но он жив, и это самое главное, пусть даже он называется тайно Муслим, что значит мусульманин.

"Он жив, он жив", – толклось в голове у Глеба, но, переступив порог, он все-таки ничего не сказал. Дома было тихо, ясно, обыкновенно, мама и бабушка о чем-то переговаривались негромко, жили своей, привычной жизнью, ровно и просто. Так ровно тикают часы, и пока они идут, никто ничего не замечает. Все спохватываются, когда наступает полная тишина.

Глебка поел, уселся за компьютер, без труда нашел сайт про Французский иностранный легион. Вывел текст на бумагу, уселся под лампочку конспектировать.

Надо же, этот легион был образован в 1831 году! Еще годков двадцать, и вот он, юбилей – 200 лет, ничего себе! Удивился, что так легко туда попасть можно – взять туристическую путевку в Париж, там "сдаться", как они говорят, и переехать куда-то под Марсель. Трудно испытания проходить, всякие тесты, а три километра надо пробежать за 12 минут. Интересно, за сколько он сегодня свой километр отмахал, всего-то один? Надо бы трени-

роваться, в любом случае не помешает. А как это звучит: "Легион – моя семья", девиз для тамошних бойцов! И как, поглядеть бы, выглядит топор и фартук грубой кожи почему-то оранжевого цвета – их дают тем, кого зовут пионерами, и кто отслужил там аж 25 лет! Но попробуй-ка!

Глеб читал и перечитывал странички, подчеркивал карандашом интересные места и все к себе примерял, между прочим, не к Борику – он-то справится! А я, если что? Да что я, куда там – для всех таких подвигов надо же в армии отслужить, это самое малое, а у него плоскостопие – вот и все…

Утром он поехал в большой город. Думал, не позвать ли погодков, но потом переиначил. Ведь он хотел увидеть этого Власа или хотя бы мальчишек, сидевших с ним в "обезьяннике". Что с ними стало? Их, конечно, выпустили, он не сомневался. Ведь они несовершеннолетние. Но за хулиганку и их судят, отправляют в колонии для такой братвы. Кто их защитит? Как поведет это дело следователь?

Он опять устроился в той самой кафешке, все та же малолетняя официантка принесла ему бокал с кока-колой, льдом и соломинкой. Все так же гомонил, двигался народ по бульвару.

Глеб не знал, где и как разыскать бритых, то есть – стриженых. Это тогда, вечером, они все вырядились в черное, какую-то выдуманную играли роль, а сейчас? По улице прошли двое пацанов такого стиля, с какими-то цацками в ушах и одетые как клоуны, в цветастые рубахи – нет, не похоже, что скины.

Он просидел почти час, выпил две колы, и тут в голову пришла дерзкая мысль: а что, если?… Он даже взопрел от собственной отваги, сердце заколотилось. Расплатился, встал и пошел в ту самую милицию, где провел необычную ночь. Ноги сами вели по не очень счастливой дорожке, зато как он шел! Будто человек, спешащий по важному делу. Например, какой-нибудь практикант из милицейского училища.

Он даже через ступеньку перепрыгивал, в дежурку поднимаясь. На вахте – повезло! – был тот самый капитан, и он его сразу признал, ментовская душа.

– А, – сказал, не удивившись, – брат героя! По какому случаю?

– Здесь Андрей Николаевич, товарищ капитан? – вежливо произнес Глебка.

– Здесь, – запросто и не чинясь ответил капитан, – номер кабинета помнишь? Давай!

Глеб вошел в коридор, идущий от дежурки, нашел нужную дверь, постучал и заглянул.

Андрей Николаевич воззрился на него, как на восьмое чудо света, даже рот приоткрыл:

– Ты, Горев? И какая нелегкая… – он осекся.

– Легкая, Андрей Николаевич. Можно?

– Заходи, – он кивнул на привинченный железный стул, и Глебка опять его пошатал – боятся, что этим сидением да по голове? Улыбнулся.

– Андрей Николаевич, – спросил Глебка, утишая дыхание, – извините, что я вас лично спросить надумал. Я же школу закончил, и ничего мне в голову не идет. Вот я и хотел спросить: вы юридический институт закончили или что-нибудь специальное, милицейское?

Тот усмехнулся. Проговорил:

– Да уж! Когда ничего в голову не идет, вспоминают про милицию.

– Вы извините.

– Да чего там, – он достал сигарету, закурил, пустил в сторону струю дыма. – И я тоже так рассудил когда-то. И вот сижу тут, пишу эти несчастные бумажки, разбираюсь с мальчишками вроде тебя.

– Все мужчины были когда-то мальчишками, – приобиделся Глеб, не собираясь задираться.

– Ты прав, извини.

– А что с теми, с другими? – спросил нахально Глеб, ведь, может, тут есть какая-нибудь следственная тайна или еще что? Но следователь не рассердился, сказал обычным голосом:

– Пострадавшие отказались писать жалобу. Глеб спросил:

– Это скинхеды? Я читал про них в интернете.

Андрей Николаевич посмотрел в окно, повернувшись на своем кресле-вертушке.

– Да вот сижу и думаю как раз на эту тему. То, что группа – это факт, то, что организованная – доказательств нет. Пока не скинхеды, хотя рядятся под них. Но могут ими стать. Скорее всего, станут.

Он погасил сигарету, встал, давая понять, что пора Глебу выметаться, а ему идти, может быть, на обед.

– Вот давай, поступай в Высшую школу милиции. Пока закончишь, они уже оформятся окончательно. Не они, так их братишки. Будешь их ловить. Писать тома показаний. Передавать их в суд. Сажать! Сладость, а не служба! Зато погоны дадут. И пистолет в карман!

Он засмеялся. А Глебка понял: над собой издевается. Встал, отошел к двери, взялся за ручку. Сказал:

– А нельзя адрес этого Власа узнать? Может, просто с ними… Как-то надо?

– Лесная, 3, барак послевоенный, и этих скинов там, как клопов! – весело воскликнул Андрей Николаевич. – Давай! Их еще и возглавить можно! От нечего-то делать!

Опять засмеялся. И Глеб ему тем же ответил. А выйдя, понял, что следователь над ним деликатно измывался. Получалось, ни на что он не годился. Куда там – Высшая школа милиции, если в аттестате почти одни трояки! И какой из него предводитель шпаны? Все это шутейские речи!

Сначала он двигался быстрым шагом, потом замедлился, пришел опять к полюбившейся кафешке, сел за тот же железный столик. Вышла всё та же девочка-официантка, заплаканная, неустроенная, как он сам. Ему её стало жалко, и он сделал заказ, обращался к ней на "вы", хотя и вчера, и утром грубовато тыкал.

Она улыбнулась, ушла, а когда вернулась с подносом и колой, кто-то её окликнул:

– Натка!

Надо же! Это был Влас. Он уселся рядом с Глебкой, пожал ему руку, не оборачиваясь, указал большим пальцем на официантку и пояснил:

– Моя сеструха.

Та принесла колы и ему. Они сидели, кайфовали, и Влас негромко рассказывал, что старшие их братья и даже некоторые отцы в ночь, пока пацаны сидели в "обезьяннике", разыскали тех двух южных парней и предложили им свои заявления забрать. Там и правда причиной была девчонка. Её тоже как следует предупредили – точнее, её взрослую родню.

Странно: еще час назад Глебка сам искал Власа, чтобы узнать, что и как. А сейчас слушал его без всякого интереса. Все это чепуха, думал про себя. Вспоминал Хаджанова, их последнюю встречу, его признание про кровную южную месть. Про то, как глупо подожгли они зимой три фанерных ларька, вместо которых выросли десятки новых.

Еще он думал про брата. Про то, что было с ним в неизвестных горах, когда сопротивляться бесполезно, даже если ты суперстрелок, – и, может быть, поэтому прежде всего. И где приходилось выбирать между пусть даже худой, но жизнью и совершенно бесславной, никому не известной смертью.

Странные весы.

Выбрать, конечно, можно, как святой солдат Евгений Родионов, во имя которого даже часовню поставили. Но не все такие. Хотя ведь не значит – предатели. Или значит?

то-то Глебку развезло от этих рассуждений. Он плохо слышал Власа, хорошего, видать, и в чем-то непонятном убежденного паренька, а жалел его несовершеннолетнюю сестрёнку и дал ей чаевые – сто рублей, много, видать, для этого слабоприбыльного питейного заведения, раз она так осчаст-ливленно улыбнулась.

Жалкой сотенки хватило для жалкой же, но все-таки улыбки. Он пожал ей руку, кивнул Власу, хотя надо было сделать все наоборот. Заметил, что связь установлена, и они еще увидятся.

9

Автобус был не полон. Глеб сидел, снова погрузившись в неясные мысли – какие-то их клочки приходили и исчезали. Например, вышел из тьмы этот Андрей Николаевич, перед которым они с Бориком все-таки по-прежнему виноваты, и надо, обязательно надо будет найти какой-то хороший мужской повод с ним поговорить и как следует перед ним извиниться.

Налетела картинка из не такой уж давней дали: они с мамой растаскивают железки, уцелевшие от Маринкиного скарба. Еще теплится земля, и боль скребет под лопаткой, недоумение, куда же и как делись Марина и Боря.

Потом мысль про Борика, про это вчерашнее вечернее чудо, когда оказалось, что кому-то известно, где он, – эту тайну, пока не раскрытую, он и вез домой, чтобы – что? Сказать маме и бабушке? Но, может, надо набраться железных сил и перетерпеть молча: пусть все само собой прояснится, без подсказок. К тому же Ольга, пардон, Ольга Константиновна уехала, исчезла совсем, на кого ссылаться, если ничего не подтвердится?

В родном городке, где каждый кирпичик известен, Глебка шел неспешно и с каким-то странным чувством ожидания.

Но что его может тут ждать?

Мама, бабушка, родной дом, это – да, ну, конечно.

А все остальное так непонятно. И никак не выходит у него врубиться и хоть что-нибудь понять про себя, родимого. Живет на то, что Борис отдал, и все! Но дальше? Что дальше-то? Как? Зачем?

Какая-то выпала смута ему на душе и полная душевная неприкаянность.

Непонятно, из каких взрослых сундуков, чужих к тому же, вылезло в памяти вдруг совершенно не употребляемое им прежде слово: неприкаянность. Смута душевная…

Впрочем, всякий человек, даже не шибко образованный, много чего всякого слышит и для себя незаметно в себя же складывает, чтобы потом, в один нужный момент, вполне таинственный, вынуть это слово и это знание и употребить его или хотя бы о нем подумать.

Был он, в сущности, еще мальчик, но уже приблизился к черте семнадцатилетия, и очень требовалось ему, чтобы кто-то сказал: иди сюда или вот сюда и делай то или это. Ты нужен.

Ты очень нужен, потому что рожден для этого, и это, между прочим, великая тайна. Иди сюда и делай это, ты призван к жизни ради того, чтобы отыскать свое назначение, состояться как человек, как работник и как продолжатель рода.

Вот и все, что требовалось Глебке.

Но никто ему этого не говорил. Он ничего не знал про себя, неприкаянный человек.

И сколько таких вокруг, думал он. Вот эта Натка, например, официантка в кафешке, бедная душа! А ее брат Влас, выдумывающий какие-то недетские свары? А Петя, Федя и Ефим, братья-погодки, не желающие торговать в магазинчиках собственных родителей, но ведь вынужденные же принять это странное и нелюбимое ими наследство?

А Борик! Да может, он-то самый неприкаянный из всех – стать мастером стрельбы, воевать, а значит – убивать кого-то, попасть в плен и даже быть похороненным, а потом исчезнуть, бежать от какого-то страха, от чьей-то, наверное, мести? Да и Хаджанов! Это только кажется, что у него все в порядке и денег полно!

Может быть, только Ольга – Ольга Константиновна – знает, что делать и как жить? Она же сказала: защищать. Не ловить, не сажать, а защищать. Вот это – да. В этом есть смысл, и не какой-то практический, а совсем другой, наверное, Божеский, только она об этом даже не думает, похоже.

Глеб пришел домой. Поел, поговорил с женщинами, включился в интернет. Нашел Дон-Кихота, рыцаря Печального Образа, прочитал про Росинанта, сказал себе, что завтра пойдет в библиотеку, возьмет роман великого Сервантеса и не встанет с дивана, пока не прочитает.

Какая, оказывается, стыдобушка не знать "Дон Кихота", это даже из скупых строк интернета ясно, хотя в школе о нем не было ни полслова!

10

Стемнело. Глебка ползал по интернету, женщины смотрели телевизор, у каждого свое, по привычке, занятие.

Глебка не сразу услышал звонок мобильника. Звонил он редко, парням-мужикам Глеб номер свой, конечно, не дал, но ведь они живут рядом, и так поговорить можно. Лишь иногда употреблял Глебка свой телефон – в одну сторону, по какому-нибудь неотложному делу. Или мама звонила с работы, чаще всего просила встретить, если несла сумки с покупками, а так и она небольшая была любительница тарабанить по телефону. Старые привычки, они надежнее.

И вдруг мобильник затренькал. Негромко, приглушенно, будто стесняясь беспокоить. И Глебка услышал не сразу.

Не понимая, кто бы это мог быть, заранее не слишком довольный ненужным беспокойством, он нажал кнопку, поднес аппарат к уху. Сказал:

– Слушаю.

– Глебка! – позвал его кто-то издалека хрипловатым голосом, и все в нем оборвалось. – Глебка!

И это был голос Борика. Как тогда! Когда он позвонил последний раз из плена!

– Глебка, – сказал издалека родной голос и спросил: – Ты узнаешь меня?

– Да! – крикнул Глеб, вставая.

– Не клади трубку, – велел Борик издалека.

– Да, – сказал Глеб.

– Иди к двери!

И Глеб пошел. Краем глаза он видел, как бабушка и мама тоже приподнимаются вслед за ним, будто поняв, что должно произойти что-то очень важное. И, конечно, страшное. Потому что только от страха, даже от ужаса, человек без пяти минут семнадцати лет вдруг бледнеет и на лбу у него начинает серебриться потный бисер, шагает медленно, одеревеневшими ногами к двери, в одной руке телефон, прижатый к уху, а вторая протянута вперед – будто он двигается к мине замедленного действия. К взрыву, который неизбежен, к беде, которую не отвести.

– Идешь? – спросил Борис из далеких далей.

– Да, – ответил Глебка. Он только этим кратким словом пользовался. И от этого становилось страшно женщинам. А сам он уже давно заледенел.

– Подошел? – спросил Борик.

– Да.

– Теперь тихонько толкни дверь! Очень тихонько! Потом распахни ее пошире.

Глебка отворил дверь, и перед всеми перед ними в полумраке сеней оказалась Марина.

Она стояла в черном и длинном платье.

На голове ее был по-крестьянски повязанный простой черный же платок. В руках она держала большой белый сверток. И протягивала его вперед, через порог.

Будто из полутьмы неясной жизни, к свету и теплу она протягивала им дитя.

Глебка рванулся вперед, скинув телефон в карман.

Он схватил сверток, будто самую долгожданную братову весть.

Потом отступил назад, внося его на вытянутых руках.

Сразу же, без всяких пояснений, явилась ему картина: он несет на спине маленького человечка, подпрыгивает и даже ржет, подражая коню, как когда-то Борик, и скачет в старый парк, где по весне на землю садятся неумелые слётки.

И вдруг до смешного ясной предстала ему его собственная грядущая жизнь.

Он просто станет защищать таких вот детей. Вот этого малыша, например, которого принял на руки, – есть ли такая профессия? Ведь должен же кто-то надежный и верный спасать и сохранять слабых и малых! Сказала же Ольга: не ловить, а защищать!

11

Эй, жадные вороны, кошки и собаки, глупые мальчишки и пьяная нечисть! Брысь! Отойдите от птенцов.

Они взлетят сами, поднимутся на крыло, только надо подождать немного. Набраться терпения.

Не полениться – охранить их и уберечь, они же беззащитны, точно малые дети.

А вы, малые дети, не бойтесь! Ведь каждый из вас взрослеет за чьей-то спиной.

12

Если бы, если бы, если бы…

ЛЮБОВЬ НИКОНОВА

ВЫСШАЯ СИЛА

* * *

Вот место, где наши когда-то

сражались Иваны. Земля залечила

войной нанесенные раны. И вечные степи,

и пыль на дорогах, и гравий Не помнят тяжелого шествия

сумрачных армий. Лишь движутся тучи по небу

подобием строя. И как здесь увидеть

минувших сражений героя?

Вдруг, белый, как лебедь,

он выплыл из тучи свинцовой, И был ослепителен лик

Благородно-суровый. То воин, как ангел,

стоял над равниною ржавой С прижатою к сердцу,

средь молний горящей державой. И жертвенно

силу стихии враждебной гасила Его безоружно-открытая,

высшая сила.

НИКОНОВА Любовь родилась и провела детство в Поволжье. В Кузбассе живёт с 1966 года. После издания первой книги стихотворений (1974 г.) у неё вышло ещё 15 книг. Она постоянный автор нашего журнала. Член Союза писателей России с 1985 года

ШКОЛЬНЫЙ САД

Каким бы я был в сорок первом году? Я рос бы, как деревце в школьном саду. Я был бы наивен, как в речке вода, И в девочку Свету влюблен навсегда. И были б для чувств моих даже тесны Цветущие дни предвоенной весны.

Каким бы я был в сорок третьем году? Я знал бы, за что я сражаться иду. И школьного сада живительный шум Пред первой атакой пришел бы на ум. И девочки Светы распахнутый взгляд Смотрел бы мне в душу и вёл через ад.

Каким бы я был в сорок пятом году? Я вновь оказался бы в школьном саду. Отвыкший от мирных созвучий солдат, Я долго бы слушал лепечущий сад. И робко бы трогала Света, жена, Добытые в пекле войны ордена.

ВИТЯЗЬ

Тебя я должен, милая, беречь.

Для этого даны мне щит и меч.

Ни Змей Горыныч мрачный, ни Кощей

Не тронут светлой красоты твоей.

В сраженье на Калиновом мосту

Я отстоял любовь и красоту.

Защита очага и алтаря – Забота воина, удел богатыря. Я, витязь с человеческим лицом, Стою с любимой в храме, под венцом. Да будет этот брак благословен – Без страха и упрека, без измен!

Нам жить и жить на добром берегу, Где расцветают розы на снегу, Где отражаются в зеркальных облаках Супруги с малышами на руках.

Но это счастье должен я беречь. И потому даны мне щит и меч.

ДОЧКИ-МАТЕРИ

Твой поезд уходит в Россию все глубже. И пристально-долго вослед Смотрю я глазами внимательной дружбы И вижу мерцающий свет.

Все ближе святыни, все ближе твой Север, И там, в Вологодском краю, К иконке прильнув нескудеющим сердцем, Ждет матушка дочку свою.

Как чисто пространство, как строго и ясно… Блистает, мерцает страна, Любовью дочерней светла и прекрасна, Молитв материнских полна.

А поезд мелькает под сводами радуг, Минуя столицы и глушь… И царствует в мире незримый порядок, Открытый для любящих душ.

* * *

He могу подтвердить я, что осень – в бреду, Не могу я сказать, что она – в лихорадке. Кто болезни в Божественном видит саду, Бьется сам зачастую в припадке.

А здоровье души – изливается вширь Иль восходит в просторные выси, Где бессмертные силы читают Псалтырь И плывут абсолютные мысли.

И оттуда приходят дожди и снега

И меняют земное убранство.

Как лампады, в рябинах горят берега.

Свет покровский вступает в пространство.

И проникнуты свежим сознаньем миры. Принимает природа с любовью Этот пушкинский праздник осенней поры – Русский холод, полезный здоровью.

* * *

Поется лучшее всерьез. Играют чувства, будто вина. На сцене буря красных роз И белых хризантем лавина.

Ах, в этом голосе тоска Смешалась с радостью безумной. Быстрей минут летят века Под звон гитары семиструнной.

Зеленое, как трын-трава, Веселье плещется волною. И плачут вечные слова: «Не уходи, побудь со мною…»

И голос, золотом горя,

Азартно спорит с тьмой железной.

И невечерняя заря

Над сценой светит, как над бездной.

ВАЛЕРИЙ ШАМШУРИН

ВСЁ НАСЛЕДИЕ ТВОЁ…

ВРЕМЕНА

Слева направо, справа налево – В общем-то разницы нет. Лист опадает с усохшего древа, С древа познанья, мой свет.

Зря перелистаны Четьи Минеи, Зря совершался обряд. Всё суетливей, а значит – темнее В мире становится, брат.

Козни за кознями – экое диво, Мусор копился давно. И докатилось уже до обрыва Бывшего сруба бревно.

Справа налево, слева направо Хлещет невзгодой косой. Все-то посулы, восторги все, право, Будто трава под косой.

ШАМШУРИН Валерий Анатольевич родился 19 марта 1939 года в городе Агрызе, в Татарстане. Окончил историко-филологический факультет Горьковского государственного университета им. Лобачевского. Автор более 30 книг стихов и прозы. Лауреат Большой литературной премии России. Почётный гражданин Нижнего Новгорода. Секретарь правления Союза писателей России. Живёт в Нижнем Новгороде

* * *

Георгию Рунову

Деревенька в поле Асино, Дремота да глухота. Золотые кроны ясеня Осеняют те места.

К ним сентябрьскими дорогами (Боже, ты уж нас прости!) Даже с думами высокими Не проехать, не пройти.

Ох, ты вся с резными ставнями, Со скворечниками сплошь На саму себя оставлена И сама собой живёшь.

Ситуация обычная В гробовые времена: Доживаешь, горемычная, Словно брошенка жена.

Никому ты не угодная – Не продать, не обобрать. И никто тебе, свободная, Не мешает умирать.

Стонет каждая балясина, Стынет голое жнивьё. Золотые кроны ясеня – Всё наследие твоё.

РУССКИЙ

Меня до нитки обобрали, Как дурачка, при свете дня. Меня из паспорта убрали И говорят, что нет меня.

И помолясь перед иконой, Скорбя поруганной душой, Я по своей земле исконной Иду, как будто по чужой.

* * *

Не время ли, братья, начать Судьбой за слова отвечать И предков высокую речь, И дух изначальный беречь.

Не время ли, братья, найти И стяги свои, и пути, Вернуть из забвенья певца, Что песню не спел до конца.

Не время ли, братья, понять: Не дело на долю пенять, Когда нам не вместе, а врозь Без веры идти довелось.

Не время ли, братья, учесть: Нам выпало право и честь На горькой земле, где живём, Поставить своё на своём.

От всего сердца поздравляем нашего постоянного автора и верного друга Валерия Шамшурина с семидесятилетием! Желаем новых вдохновенных книг и добрых починов во благо культуры Нижегородского края и всей России!

/Г/ГУ/

ТАТЬЯНА СОКОЛОВА

ПОД БОЛЬШОЙ МЕДВЕДИЦЕЙ

РАССКАЗ

Лишь тебе я не успела рассказать, как небо было темно, низко, серо. Много лет подряд, а может быть, всегда. Я смотрю в это небо давно. Я видела его разным. Но таким я не видела его никогда. Когда ты стоял у моего окна и вдруг сказал:

– Посмотри-ка! Ты ведь спишь под Большой Медведицей. Не живёшь, а мечтаешь.

Мне показалось, ты не прав, я тут же встала из-за стола, подошла к тебе и взяла тебя за руку. И, конечно, я посмотрела в окно. А его – обыкновенного, прямоугольного: большое стекло слева, справа узкая фрамуга с крохотной форточкой, за окном – монолиты домов-громадин с жёлтыми квадратами нескольких словно бы никогда не спящих окон, между домами небольшой проём, в котором видно то, что в суете своей люди называют небом, – ничего этого больше не было. Был только правильный чёрный квадрат. И этот квадрат был неправилен. Не может небо быть квадратным, не должно.

Когда-то я жила в широком поле, там небо было лёгким покрывалом, края которого обрамлялись полукружьями горизонта; далёкие леса и редкие строения казались на краях его мягкими ворсистыми складками. И покрывало было всё из мириад блёсток, невесомых, недвижных, необъяснимых в лёгкости и прочности своей, пока к ним не приблизишься. И я любила на

СОКОЛОВА Татьяна Фёдоровна родилась в 1952 году в селе Чумляк Курганской области. Окончила Челябинский государственный институт культуры. Автор нескольких книг прозы. Лауреат Всероссийской литературной премии им. Д. Н. Мамина-Сибиряка. Председатель Пермской краевой организации Союза писателей России. Живет в Перми

них смотреть, словно бы между ними гуляя, угадывая или сочиняя из них правильные и не очень правильные фигуры созвездий. А они двигались, и словно танцевали, не покидая своего места, рассыпались в моих руках, расступались под ногами, пропуская меня вдаль и вглубь, слепили глаза и звенели над моей головой разными голосами. Они даже смеялись, и пели, и что-то рассказывали мне звонким шёпотом.

Давно всё это исчезло, не стоит об этом вспоминать. Вообще как можно реже надо вспоминать, иначе не поймёшь того, что происходит ныне. А ныне был этот правильный чёрный квадрат. И не было у квадрата размеров, и был он совсем рядом, я даже ощутила его ворсистую бархатную поверхность. И в этом квадрате было только семь звёзд Большой Медведицы – лишь они – крупные, прочные, единые в своем семицветье.

И что-то стронулось в груди моей, вернее, как-то так соединилось, забытое и странное, как сон, когда душа моя стала маленьким тихим озером, совсем маленьким, в большом глухом лесу, высоком, – черно-зелёным маленьким озером от нависших над ним древних елей. И небо там было таким же маленьким, как озеро под ним, – кружок, обрамлённый острыми верхушками елей. Совершенно точно, что в этом кружке не было звёзд, он был как чёрный монолит. И откуда было бы в таком небе взяться ветру? Его и не было никогда. А вот слетел, в то самое мгновенье, которое мне словно бы приснилось. Он слетел на озеро, и озеру показалось, что сейчас оно либо разорвётся на брызги и исчезнет вовсе, либо ветер обовьёт его, и подхватит, и унесёт вверх, туда, где очень страшно. Люди настойчиво называют это любовью, хоть это и неправильно.

Хоть и неправильно, но это произошло, когда я подошла к тебе и взяла тебя за руку, когда от меня самой во мне осталась только моя рука в твоей руке. Я словно бы исчезла вместе с мучавшим меня многолетним сиротством, когда самой себе кажешься как бы собранной из множества осколков мозаикой, готовой в любое мгновенье рассыпаться. Теперь меня не было, но я была самой собою, потому что стала неотделимой частью чего-то огромного, необъятного даже. Так получилось. Наверно, это могло быть и по-другому, но этим огромно-необъятным стал для меня правильный чёрный квадрат, недостижимый и близкий, тяжёлый, упругий и бархатно мягкий. Но и он был бы ничто или его могло не быть вовсе, если бы мы с тобою вдвоем не сидели в это мгновенье на золотом блистающих качелях, которые держались на двух ясно видимых, исходящих от Большой Медведицы невесомых цепях, и качели раскачивались, раскачивались.

– А теперь пора уж спать, – неожиданно сказал ты.

И только тогда я посмотрела на тебя. Ты действительно стоял рядом. Ты показался мне совсем другим, совсем не тем, с которым только что сидела я на золотых качелях под Большой Медведицей. И я очень рассердилась, потому что очень долго о тебе мечтала, без всяких конкретностей, мне всегда хотелось просто быть с тобою рядом.

– Ты некрасивый и толстый, – сказала совершенно серьёзно. – И тебе давно пора уходить.

Ты в ответ рассмеялся. Ты так умеешь обратить в шутку любую нелепость и даже грубость, что всем всегда легко с тобою и все всегда хотят рядом с тобою быть.

– Ну, тогда я пошёл, – ответил ты, как всегда безмятежно, и ушёл, по-своему, легко, будто ничего не случилось и даже не произошло: так, среди улицы, случайно встретились давние знакомые, поболтали о том, о сём, да и разошлись.

И хорошо, что ничего не случилось и даже не произошло, думала я потом, да и сразу тоже. Мы живём на Земле, у каждого из нас много дел, и долгов, и обязанностей, и чем дальше – тем больше. Когда жизнь у человека уже сложилась, неважно, сколько ему лет, не надо, чтобы в ней что-нибудь неожиданное происходило или случалось, неполезно это человеку, каким бы оно заманчивым и даже обольстительным поначалу ни представлялось. Тем более любовь-морковь – всё это выдумки поэтов, завитушки для украшения одного из инстинктов. Ох, уж эти поэты! Большинство из них

давно уж никогда не следует собственным советам. А эти глупенькие девочки, заранее в них влюблённые и горько так разочарованные после – где поэтические красота и ум, и вдохновенная глубинность чувств, так горячо заявленные в стихотворениях?!

От этих рассуждений мне не могло быть легче. Ты тоже Поэт. Но к тебе всё это не относилось. Поэт, красавец, умник, ты не был ловеласом, и это знали все. Никто не знал, кто ты на самом деле. Ты мало говорил, молчал и слушал, твои редкие слова были просты, и потому их трудно было оспорить. Никто и не спорил с тобою, тебя все любили, если за любовь признавать тихую радость, которая входила вместе с тобой, умиротворяя любую буйную компанию, и эта радость некоторое время ещё оставалась, когда ты выходил, всегда незаметно. Ну, что ещё? Ты был рус, светлоглаз и строен. Любые лохмотья на тебе казались изысканнее царских одежд. Да, ангел, никто и не сомневался. Но никто и не знал, как вести себя с ангелом – не обидишь его, не унизишь.

Так рассуждала я сама с собою, потому что больше-то не с кем было. Да и о чём? Ничего ведь и не случилось. Ну, зашёл ко мне случайно ангел, ну, хотел ненадолго задержаться – я оказалась к этому не готовой – дак и всё, как говорится, проехали.

А потом случился как-то сильный ветер, очень страшный ветер, он ломал деревья и даже сдёргивал крыши с маленьких домов. Зачем мне понадобилось выйти на улицу, не знаю. И улица была пустынна. Люди боялись пронесшегося на днях над Европой урагана: вдруг да это не просто ветер, а тот ураган добрался до нас, на самый восточный край этой самой Европы. Так люди боялись, что без крайней надобности никто из домов не выходил.

– Что с тобой? Ты куда это? Лети-ишь. – Передо мной оказалась вдруг Наташка, недолгая подруга по перестроечной нищете, муж которой нашел, наконец, свою нишу, стал делать неплохие деньги, и видеться мы почти перестали.

– Не знаю, – честно ответила я и даже не удивилась, что Наташку выгнало на улицу при такой беспогодице, когда у неё теперь холодильники всегда забиты едой, которой хватит до второго пришествия, а детей её ходят учить на дом самые дорогие учителя. – Так. Звёзды.

При чём тут были звёзды, я и сама не поняла, но в небо посмотрела, конечно, никаких звёзд там не было, был, кажется, октябрь, и ранний тёмный вечер, внизу был сумрак, а вверху как-то бело и что-то там, тяжёлое и мрачное, клубилось, ведь был же страшный ветер, почти ураган.

– Какие-такие звезды? – прокричала в ответ Наташка и тоже взглянула в небо. – Ты смотри, осторожнее с этими звездами, – очень серьёзно сказала Наташка, – а то, и правда, улетишь. – И пошла, будто только для этого мы и встретились, будто никакого ветра вокруг вовсе не было, спокойно и твердо.

Наташка знала, о чем говорит. Став неожиданно богатой, только этими звёздами она всех и утомляла, слова от неё нельзя было добиться запросто, без непременных астрологических комментариев. Весь дом свой Наташка завалила тогда книжицами на эту тему, а потом неожиданно впала в необъяснимую хандру и решила немедленно либо покончить с собой, либо развестись с мужем.

И почему-то мне показалось, и про меня она всё теперь знает.

Дело в том, что после того, как у нас с тобой ничего не случилось, я потеряла Большую Медведицу. Её просто не было больше в моём, всегда звёздном окне. Я позвонила даже в планетарий и спросила, куда могло подеваться такое большое созвездие, ведь стороны света не могут перемениться, и окно моё по-прежнему смотрит на северо-запад. Мне объяснили что-то про облачность и градусы смещения. При всём при этом ты приходил ко мне и так же стоял у моего окна. Я всё ждала, когда ты вспомнишь про Большую Медведицу. А ты не вспоминал, не замечая, как мучительна мне эта беспамятность.

Но я не обижалась. Что-то неправильное происходило со мною. Чем дольше я не видела тебя, тем радостней и легче мне было жить. Хоть жизнь